А. торубара витал (к основам экономики) icon

А. торубара витал (к основам экономики)



НазваниеА. торубара витал (к основам экономики)
страница14/18
Дата конвертации23.09.2012
Размер1.85 Mb.
ТипКнига
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18
^

Ãëàâà 14. НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ К ВОПРОСУ О СОБСТВЕННО­СТИ


В сущно­сти, трудовая концепция стоимо­сти и основанная на ней экономиче­ская теория выросли из самого обыкновенного обиходного пред­ставления (ставшего к тому же по необходимо­сти еще и лозунгом политиче­ской борьбы) средневекового буржуа, понадобившегося ему для морального обоснования борьбы с феодалом, о том, что основой соб­ст­венно­сти является труд (ирония со­стоит в том, что ему в полном противоречии с логикой пришлось от­стаивать жизненность этого пред­ставления с оружием (а вовсе не с орудиями труда или рабочим ин­стру­ментом!) в руках и не на своем рабочем ме­сте, а на обще­ст­венной арене политиче­ской борьбы — в противовес ему феодал, и не без оснований, считал такой основой не труд, а нечто иное, как-то связанное с тем, что он осуще­ствлял буквально ежедневно — насилие, — и как мог сопротивлялся).

К периоду теоретиче­ского оформления трудовой концепции сто­имо­сти пред­ставление это приобрело силу столь закоренелого пред­рас­судка, что Ф. Энгельс в “Анти-Дюринге” (с. 274) после некоторой попытки ло­ги­че­ского обоснования приводит его в каче­стве одной из основ­ных истин (правильнее было бы сказать — догм) средневековой экономики:

“…право соб­ственно­сти на продукты покоилось на соб­ст­вен­ном труде” (выделено Ф. Энгельсом).

По­скольку вопрос об основаниях права соб­ственно­сти относится к числу наиважнейших, а в главе Ãëàâà 1. (с. 15) автором вы­сказано положение, очевидно противоречащее этому тезису, придется рассмотреть это обоснование во всех подробно­стях.

Начинается оно кон­статацией положения, суще­ствовавшего в средневековой феодальной Европе, которое, следовательно, принято в каче­стве исходного пункта:

“… всюду суще­ствовало мелкое производ­ство, основой которого была ча­стная соб­ственность работников на их сред­ства производ­ства: в деревне — земледелие мелких кре­стьян, свободных или крепо­стных, в городе — ремесло.” (Там же, с. 272.)

Заметим: в каче­стве исходного пункта обоснования соб­ственно­сти (на продукты) принимается соб­ственность (“ча­стная”!) на сред­ства производ­ства. То есть по сути, по­скольку при всем желании принципиальной разницы между ча­стной соб­ственно­стью на продукты и ча­стной соб­ственно­стью на сред­ства производ­ства уловить не удается, исходным пунктом взято именно то положение, обосновать которое взял на себя труд наш почтенный метр, ушедший, таким образом, от проблемы обоснования права соб­ственно­сти вообще.
К тому же эта соб­ственность (ча­ст­ная!) является соб­ственно­стью не кого-нибудь, а работни­ков — не “мелких производителей”, не мелких буржуа, не экономиче­ских субъектов, не в конце концов про­сто людей вообще, а именно работников! — тех, чье право соб­ственно­сти, видимо, так хочется ему обосновать!

Решить ча­стный вопрос об основаниях права соб­ственно­сти на продукты невозможно без решения общего вопроса об основаниях права соб­ственно­сти вообще, ибо всегда возможен все тот же вопрос: а на чем же в свою очередь основывается соб­ственность на сред­ства производ­ства? И выясняется, что решения вопроса по-прежнему нет. Ведь сколько ни обосновывай соб­ственность соб­ственно­стью же (точ­нее, пра­во соб­ственно­сти правом соб­ственно­сти), где-то в конце кон­цов надо выйти на что-то иное, на какую-нибудь “несоб­ственность” — иначе, по сути, ничего обосновать не уда­стся. Кардинальный вопрос о том, откуда взялась и на чем основывается та ча­стная соб­ственность, опираясь на суще­ствование которой он намерен обосновать свой те­зис, Ф. Энгельс, таким образом, игнорирует. Он, конечно же, знал, что воз­никла она в результате завоевания варвар­скими племенами рим­ских земель, изгнания с них их бывших хозяев-рабовладельцев, в результате чего вче­раш­ние рабы и колоны превратились в феодально зависимых кре­стьян — пленники не съедены и не угнаны в раб­ство, а оставлены на родной земле, но стали юридиче­ски и экономиче­ски зависимыми от победителей (выгоднее стало объектом грабежа сделать уже не чело­века или его имуще­ство, а саму землю вме­сте с живущим на ней чело­веком и всем его имуще­ством). То есть что возникла она в результате насилия. Но упомянуть об этом значило бы немедленно выявить лож­ность тезиса, обоснование которого он по­ставил себе задачей и в истинно­сти которого, надо полагать, не сомневался.

“Сред­ства труда — земля, земледельче­ские орудия, ма­стер­ские, ремесленные ин­струменты — были сред­ствами труда отдельных лиц, рассчитанными лишь на единоличное потребление и, следовательно, по необходимо­сти оставались мелкими, карликовыми, ограниченными. Но потому-то они, как правило, и принадлежали мелким производителям.” (Там же.)

Любопытно: кто это рассчитал эти “сред­ства труда” в расчете именно на “единоличное потребление”? Одно из двух: либо это был гос­подь бог, либо же это было делом рук самого такого “единоличного потребителя”. Следовательно, таким “единоличным потребителем” и “мелким производителем” он является либо по воле божьей (и здесь уж ничего нельзя поделать — “пути господни неисповедимы”), либо вслед­ствие определенного обще­ст­венного развития, в результате которого потомок дикаря-каннибала стал в том числе и современным вполне ре­спектабельным буржуа во всем богат­стве имуще­ственных отношений до­статочно развитого буржуазного обще­ства.

В экономиче­ском анализе принимать во внимание имеет смысл, есте­ственно, только второй из этих случаев (первый является уделом богословов). Но тогда такой “мелкий производитель” должен был суще­ствовать в до­статочной мере независимо от суще­ствования этих средств труда (во всяком случае, не вслед­ствие их суще­ствования). Не сред­ства труда сделали субъект производ­ства мелким единоличным производителем, а, наоборот, он (такой производитель) создал для себя сред­ства и орудия труда, при помощи которых мог осуще­ствлять свою трудовую деятельность. Или в случае создания (кем?) средств труда, рассчитанных на не единоличное, а коллективное потребление, един­ственно по этой причине стали бы появляться крупные “произ­водители”? Кроме того, характер средств труда, как и вообще всего культурного до­стояния человека, определяется в решающей степени уровнем развития соответ­ствующей технологиче­ской сферы, т.е. детерминирован историче­ски.

Вряд ли, скажем, рабы, трудившиеся на полях крупных латифундий эпохи античного рабовладения, использовали более совершенные орудия труда, чем сменившие их крепо­стные и парцелльные кре­сть­яне — скорее как раз наоборот.

Или, может, крупное современное совет­ское колхозное производ­ство появилось в результате появления мощной производительной сель­скохозяй­ственной техники? Все мы знаем, что дело об­стояло как раз наобо­рот: сначала возникли крупные сель­скохозяй­ственные производ­ственные единицы (как и зачем — это уж другой вопрос), а уже затем для их нужд стали производить соответ­ствующие сель­скохозяй­ст­венные машины и орудия. А поначалу в колхозах использовали ту самую “де­дов­скую” технику, которая, по выражению Ф. Энгельса, была “рассчи­тана” на “единоличное потребление”.

Кроме того, из приводимой аргументации Ф. Энгельса следует, что принадлежали они мелким производителям про­сто потому, что больше никому не были нужны, скажем, производителям крупным (или про­сто таких крупных производителей не было). А если бы такие “производи­тели” были и им понадобились бы эти “мелкие, карликовые, ограниченные” сред­ства труда, то, видимо, они без малейших затруднений присвоили бы их себе — во всяком случае, именно это независимо от субъективных его устремлений следует из логики приведенного положения Ф. Энгельса.

Следовательно, орудия труда принадлежали “мелким производителям” про­сто ввиду отсут­ствия присвоения их более сильными. Но как же тогда быть с трудом, на котором, по мнению Ф. Энгельса, “покоит­ся” право соб­ственно­сти? Ведь трудится, создавая эти “мелкие, карликовые, ограниченные” сред­ства труда тот, у кого их можно было бы без труда отобрать — “мелкий производитель”, а имеет все возможно­сти отобрать про­сто более сильный.

Ф. Энгельс игнорирует тот факт, что положение, суще­ствовавшее в средние века, на которое он опирается как на базу обоснования права средневековой и последующей соб­ственно­сти, при котором “всюду суще­ствовало мелкое производ­ство”, возникло не про­сто само по себе, а в результате изгнания варварами тех самых крупных производителей, в связи с отсут­ствием которых такие сред­ства производ­ства принадлежали таким “производителям”.

И в силу каких причин Ф. Энгельс называет субъектов этого производ­ства работниками? Есть подозрение, и весьма серьезное, что побуждает его на­стойчивое стремление во что бы то ни стало “доказать”, что продукт должен принадлежать самому “работнику”. Ведь в дей­ствительно­сти владели они на основании права “ча­стной соб­ственно­сти” не как работники, а как соб­ственники (работником-то в принципе может быть и работать не только сам соб­ственник — соб­ственник-то­ва­ро­про­­из­во­ди­тель, являющийся в то же время и работником, есть по эконо­миче­ской природе мелкий буржуа, — но, как мы знаем, и наемный работник, един­ственным экономиче­ски значимым объектом соб­ственно­сти кото­рого является он сам как носитель способно­сти к труду, и раб — человек, не имеющий права и на такой объект соб­ственно­сти и даже не являющийся членом обще­ства, но, тем не менее, при определенных условиях до­ста­точно эффективно работающий — посмотрите хотя бы на Египет­ские пирамиды).

Ф. Энгельс, таким образом, в данном случае не различает (или не хочет различать) две стороны сущно­сти мелкого буржуа как товаропроизводителя — его сущность как соб­ственника и как работника, труженика. Трудится мелкий буржуа, вне всякого сомнения, как труженик, соб­ственником же он является как соб­ственник — эти две стороны сущ­но­сти мелкого буржуа совмещены в одном экономиче­ском субъекте и ча­сто в одном физиче­ском лице и тесно переплетены друг с другом (и потому столь трудно различаемы), но никак (во всяком случае, прямо) не связаны между собой. Как бы там ни было, для доказатель­ства такой связи необходимо доказать трудовой генез права соб­ственно­сти на исходные моменты трудовой деятельно­сти, в первую очередь землю и сырье. А это невозможно в принципе — доказать трудовое происхождение исходных моментов самой трудовой деятельно­сти — как невозможно доказать рождение человека самим этим человеком.

И только тогда, когда эти две стороны вслед­ствие расслоения средневековой мелкой буржуазии на соб­ственно буржуазию (в современном понимании этого слова) — капитали­стов — и пролетариат отделяются друг от друга с олицетворением в разных физиче­ских лицах, раз­личающихся по экономиче­ской сущно­сти экономиче­ских субъектах и соответ­ствующих обще­ст­венных классах, становится очевидно их коренное и даже антагони­стиче­ское отличие друг от друга. (Резуль­тат этого расслоения, кстати, и во времена Ф. Энгельса давно уже был налицо и никакой тайны ни для кого не пред­ставлял.)

Доказывая, что право соб­ственно­сти мелкого буржуа “покоится” на его труде, Ф. Энгельс предполагает в каче­стве исходной посылки суще­ствование права соб­ственно­сти того же мелкого буржуа как соб­ственника, т.е. до, вне и независимо от какого бы то ни было труда.

Владеть тем, что ты сделал и что является результатом твоего труда, можно лишь в том случае, если тебе тем либо иным путем удалось от­стоять его от посягательств конкурентов, тех, кто, несмотря на то, что сделал его не он, тоже хочет им владеть (тот же дюрингов “че­ловек со шпагой”). Если же таких посягательств нет и от­стаивать его не приходится, вопрос о том, владеешь ты им или не владеешь, даже не стоит — ты им про­сто пользуешься (как объектом сферы пользования).

Из этого можно сделать вывод, что сред­ства производ­ства принадлежали таким “работникам” не в силу их (этих средств производ­ства) особенно­стей, как это считал Ф. Энгельс, не потому что они требовали именно мелкого производ­ства, не потому что, несмотря на то что “плохо лежали”, никому больше не были нужны, а в силу каких-то иных причин.

Кроме того, даже если бы Ф. Энгельс в этом отношении был прав и они принадлежали им именно в силу своих особенно­стей, то и из этого никак не может следовать трудовое происхождение права соб­ственно­сти на продукты, произведенные при их помощи. В таком случае с полным логиче­ским основанием можно было бы считать только лишь то, что “право соб­ственно­сти на продукты” покоилось на совокупно­сти случайных об­стоятельств, каковой с этой точки зрения является принадлежность таких средств труда таким “мелким производителям” — ведь ни­каких закономерно­стей возникновения совокупно­сти этих об­сто­ятельств из обоснования Ф. Энгельса не следует.

Покончив с “обоснованием” права соб­ственно­сти на сред­ства производ­ства, Ф. Энгельс переходит к обоснованию права соб­ственно­сти на продукты (труда — см. гл. Ãëàâà 5. ):

“При той форме товарного производ­ства, которая развивалась в средние века, вопрос о том, кому должен принадлежать продукт труда, не мог даже и возникнуть.” (Там же, с. 274.)

Еще как мог! И не только мог, но и “возникал”, точнее, стоял, да так остро, что то и дело принимал форму кровавой вооруженной борьбы, борьбы не на жизнь, а на смерть — отвергнуть притязания “чело­века со шпагой” можно если не шпагой же, то по крайней мере хорошей дубиной, но никак, скажем, не ткацким станком, столь любимым К. Мар­ксом, или гончарным кругом.

Ведь доминирующий экономиче­ски и господ­ствующий политиче­ски в обще­стве феодал, и не без оснований, все блага своего обще­ства считал в принципе своими и если и позволял ими до поры до времени пользоваться “презренной черни” третьего сословия, то только потому что не могли же у него в одночасье до всего “дойти” руки! Но как только что-либо из того, что про­столюдин-буржуа в блаженном неведении считал своим, попадало в поле его интересов, такой феодал без малейшего стеснения отбирал его у такого про­столюдина, счита­ющего себя “соб­ственником” — и именно в этот момент выяснялось, кто в дей­ст­ви­тель­но­сти в этом обще­стве является хозяином положения и дей­ствительным соб­ственником (широко изве­стно, например, что самый ничтожный и беднейший дворянин мог запро­сто вышвырнуть любого, самого почтенного буржуа из его кресла в театре — и никакие ссылки на то, что этот буржуа заплатил за это ме­сто, не имели и не могли иметь никакого значения; не надо забывать, что феодальная верхушка в средневековой Европе генетиче­ски происходила от варваров-завоевателей, а про­сто­лю­дины — от ме­стного завоеванного населения, так что противо­стояние между вла­стью и народом характерно для европей­ского, в том числе и россий­ского, менталитета и имеет очень глубокие корни).

Значит, для того чтобы дей­ствительно являться соб­ственником, одного труда мало — нужны еще определенные общеобще­ст­венные, по­ли­тиче­ские моменты, нужно, чтобы тебя как соб­ственника (знать бы, что это означает!) обще­ство уважало и охраняло. Труд необходим в каче­стве предпосылки как источник тех объектов, которые являются точкой приложения отношений соб­ственно­сти, но для самих отношений соб­ственно­сти, как видим, одного труда недо­статочно.

“Он изготовлялся отдельным производителем обыкновенно из соб­ственного сырья, ча­сто им же самим произведенного, при помощи соб­ственных средств труда и соб­ственными руками или руками семьи.” (Там же.)

Как понимать термин отдельный производитель? От чего он “от­дельный” и почему он такой “отдельный”?

Ф. Энгельс этого не уточняет, но мы знаем, что такой “отдельный производитель” есть не что иное, как мелкий буржуа, каковым буржуа был в эпоху средневековья, являвшийся, как отмечено выше, в одном лице одновременно и тружеником, и соб­ственником. А для того, чтобы стать таким “отдельным производителем”, буржуа (пусть мелким), вчерашнему крепо­стному кре­стьянину пришлось долго и кроваво воевать со своим господином, шаг за шагом в бе­сконечных граждан­ских войнах отвоевывая у этого последнего право на тот статус “отдельного производителя”, на который в каче­стве исходного пункта трудовой соб­ственно­сти как на нечто само собой разумеющееся ссылается Ф. Энгельс — так же, как предкам этого господина пришлось воевать за его право феодального вла­стителя. Но как “списать” кровь этой борьбы на чей бы то ни было труд? (И все это Ф. Энгельс вме­сте с К. Марк­сом знал не хуже нас с вами.)

Следовательно, его статус “отдельного производителя” отношения к труду (во всяком случае, прямого) не имеет.

“… из соб­ственного сырья…”

Чем отличается соб­ственное сырье, к тому же “им же самим” произведенное, от соб­ственного продукта (в смысле отношений соб­ст­вен­ности), как уже указывалось, неясно. Во всяком случае, принципиальной разницы между ними не видно. Если сырье принадлежит “от­дель­но­му производителю” в силу затрат труда (“им же самим произведенное”), то именно этот тезис и требуется обосновать — оно тоже является продуктом. Если же сырье принадлежит ему исходно, в силу каких-то других причин, до труда и независимо от труда, то, надо полагать, и готовый продукт может с точно таким же успехом принадлежать ему в силу таких же или даже тех же причин.

“… при помощи соб­ственных средств труда…”

Выше уже рассмотрено это положение и выяснено, что труд к нему тоже прямого отношения не имеет.

“… соб­ственными руками или руками семьи…”

Другими словами, посред­ством соб­ственного труда. Уже упоми­налось, что руки, посред­ством которых исходные материалы (сырье) превращаются в продукт, пригодный для непосред­ственного (или дальнейшего в цепочке обще­ст­венного производ­ства после обмена или про­да­жи) потребления, могут быть руками людей самого разного соци­аль­ного статуса от раба и до наемного работника — современного пролетария. А упрямыми фактами являются отсут­ствие права соб­ствен­но­сти на эти продукты как у раба, так и у наемного работника. Следо­ва­тельно (таки следовательно!), тот факт, что “отдельный производи­тель” — мел­кий буржуа — производит свой продукт соб­ственными руками, вовсе не свидетель­ствует в пользу трудового происхождения права соб­ственно­сти на этот продукт. (Что же касается “рук семьи”, то это свидетель­ствует лишь о том, что такой “отдельный мелкий произ­водитель” — мелкий буржуа — по своей внутренней структуре мог быть и не только единоличным физиче­ским лицом, а пред­ставлять из себя опре­деленный — в данном случае семейный — коллектив со своей внутрен­ней организацией и, вполне возможно, определенным при­нуждением членов такого кол­лектива к труду.)

“Такому производителю незачем было присваивать себе этот продукт, он принадлежал ему по самому суще­ству дела.”(Там же.)

Было зачем или не было зачем мелкому буржуа присваивать себе продукт соб­ственного труда (а впослед­ствии буржуа уже не мелкому — капитали­сту — продукт труда наемного работника, пролетария), показывает кровавая история граждан­ских войн в Европе эпохи феодализма. А в силу каких об­стоятельств и по какому суще­ству дела он ему принадлежал — это и подлежит выяснению.

“Следовательно, право соб­ственно­сти на продукты покоилось на соб­ственном труде(выделено Ф. Энгельсом — А. Т.). (Там же.)

Нет, не “следовательно”. Из приведенных оснований, как показывает предше­ствующее изложение (если, разумеется, суметь освободиться от предвзято­сти и руковод­ствоваться законами логики, а не внутренними установками и при­стра­стиями), это вовсе не следует (non sequitur). А следует, что “право соб­ственно­сти на продукты покоилось” (и “по­ко­ит­ся”!) на уважении статуса “отдельного производителя” — экономиче­ского субъекта — со стороны обще­ства вообще и государ­ства в ча­стно­сти, на праве соб­ственно­сти на сред­ства труда, на исходные материалы (сырье), на “руки” тех, чьим трудом этот “продукт” создается, на защите государ­ством интересов таких экономиче­ских субъектов — короче, на многом чем, кроме того един­ственного, что имеет в виду, в чем столь убежден сподвижник К. Мар­кса Ф. Энгельс и что ему так нужно — тру­да.

Вообще-то столь подробно обоснование это можно было и не рассматривать — несо­стоятельность его была ясна уже после выяснения несо­стоятельно­сти обоснования соб­ственно­сти на продукты соб­ственно­стью на сред­ства труда. Но, так как и до сих пор основанием соб­ст­вен­но­сти все еще в соответ­ствии с обиходным пред­ставлением буржуазии продолжает считаться все тот же труд, пришлось детально рассмотреть всю цепочку аргументов, претендующих на доказатель­ства это­го положения — для уяснения его абсолютной ложно­сти. (Из его ложно­сти, ес­те­­ственно, вытекает ложность и той трактовки основного обще­ст­венного конфликта, ради которой, соб­ственно, Ф. Энгельс и обращался к проблеме отношений соб­ственно­сти — но вопрос этот, крайне важный и актуальный и требующий самого серьезного рассмотрения, выходит за наши рамки фундаментальных экономиче­ских проблем.)

А теперь необходимо задаться еще одним крайне интересным вопросом: о чем, соб­ственно, идет речь? Другими словами, что же такое соб­ственность?

В свое время П. Ж. Прудон в книге именно под таким названием: “Что такое соб­ственность?” — вслед, как выяснилось, за Ж. П. Бриссо де Варвилем ответил на этот вопрос ставшей в результате в некотором смысле знаменитой фразой: “Соб­ственность — это кража”. (Из нее, кста­ти, если вдуматься, следует: “человек {точнее, соб­ственник} — это вор”1.)

Е­сте­ственно, в каче­стве серьезного экономиче­ского положения она не выдерживает никакой критики. К. Маркс, к примеру, не оставил от нее буквально камня на камне одним уже указанием на то, что кража как “насиль­ственное нарушение соб­ственно­сти сама предполагает соб­ственность” (курсив К. Мар­кса — К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения, Т. 2, с. 22).

Сам же К. Маркс дать ответ на этот вопрос оказался не в со­сто­янии. Несмотря на то, что во всех его экономиче­ских работах едва ли не на каждой странице речь идет о соб­ственно­сти, мы нигде не можем на­йти даже намека на его решение. Там же, где от него уйти было уже ни­как нельзя, он отделался от него, прямо скажем, довольно странным (как на наш спу­стя почти полтора столетия взгляд) образом:

^ Античные “отношения соб­ственно­сти” были уничтожены фе­одаль­ными, а феодальные — “буржуазными”… На вопрос: что она (соб­ст­вен­ность — А. Т.) такое? — можно было ответить только критиче­ским анализом “политиче­ской экономии”, охватывающей совокупность этих отношений соб­ственно­сти не в их юридиче­ском выражении как волевых отношений, а в их реальной форме, то есть как производ­ственных отношений.” (Выделение К. Мар­кса — там же, с. 21 — 22.)

В данном ме­сте, кстати, К. Маркс отношения соб­ственно­сти от­но­сит непосред­ственно к производ­ственным отношениям, т. е. явле­ни­ям экономиче­ской дей­ствительно­сти. Ше­стью же годами ранее, ха­ракте­ризуя свой общий взгляд на обще­ст­венные отношения, он эти же от­но­шения относил к обла­сти юридиче­ских отношений, т.е. обла­сти от­ра­жения экономиче­ских отношений обще­ст­венным сознанием и форми­ро­вания на этой основе волевых отношений регуляции жизни обще­ства:

“На изве­стной ступени своего развития материальные производительные силы обще­ства приходят в противоречие с суще­ствующими про­извод­ственными отношениями, или — что является только юридиче­ским выражением последних — с отношениями соб­ственно­сти, внутри которых они до сих пор развивались.” (К. Маркс. К критике политиче­ской экономии, с. 5.)

Какому из этих двух мнений мы должны довериться?

Итог последующего почти полутора­столетнего “развития” маркси­ст­ской мысли по этому вопросу подвел Ф. Бурлацкий на “высокой” ди­скуссии в Верховном Совете СССР незадолго до краха этого гу­сто “за­мешанного” на марк­сизме государ­ственного образования (из чего, между прочим, следует, что для современной государ­ственно­сти одного {хоть и основополагающего} территориального принципа мало — нужна еще и адекватная, т.е. в до­статочной степени про­грессивная, социально-экономиче­ская идея — с ее ди­скредитацией в данном случае сверхдержава рассыпалась, как карточный домик): “Мы не можем сказать, что такое соб­ственность.”

Вот вам и результат “критиче­ского анализа…”! Конечно, здесь сыгра­ла роль не только неспособность зашоренных “правоверных ком­му­ни­стов” к решению задачи, перед которой спасовал “сам” К. Маркс (а для “пра­во­вер­ного коммуни­ста” нет никого выше К. Мар­кса, как для правоверного мусульманина “нет бога кроме аллаха”), но и нево­стре­бованность дей­ст­ви­тельного ответа на этот вопрос. В дей­ствитель­но­сти перед собравшимися там по­ставлен был другой вопрос: как поблаговиднее прикрыть пред­стоящее ра­ста­скивание и разворовыва­ние “общенарод­ной соб­ственно­сти”. А посему и потребовалось “не знать”, что такое соб­ственность — в мутной воде рыбку ловить гораздо легче!

Несмотря на то, что “античные отношения соб­ственно­сти были “уни­ч­то­жены” феодальными, а феодальные — буржуазными”, это их последовательное “уничтожение” друг другом ни на одном из этапов не привело и не могло приве­сти к уничтожению отношений соб­ственно­сти как таковых — “уничтожение” сводилось к изменению содержания этих отношений, изменению характера субъектов и объектов этих отношений, но сами отношения не исчезали, не исчезли и не могли исчезнуть. И поэтому, несмотря на различие содержания этих отношений в различные историче­ские эпохи и на разных этапах развития обще­ства, их суть как обще­ст­венных отношений безотносительно к их конкретному содержанию вполне может быть рассмотрена (и именно в экономиче­ском плане).

Как уже указывалось ранее (глава Ãëàâà 1. , с.14), в дикой природе обес­печение приоритетного до­ступа к ресурсам путем их ограждения от посягательств конкурентов осуще­ствляется активно непосред­ственно самим обладающим этими ресурсами субъектом. Скажем, лев только тогда позволяет шакалам и гиенам приблизиться к добытой им антилопе или зебре, когда она как пищевой ресурс пере­стает его интересовать.

Но мы живем не только в природе, но и в человече­ском обще­ст­ве, наши пред­ставления о цивилизованно­сти которого, есть основания так полагать, не­сколько преувеличены (как, впрочем, и мнение о ра­зумно­сти суще­ства под самонадеянным биологиче­ским самоназванием Homo sapi­ens).

В этом обще­стве ограждение от притязаний конкурентов ресурсов, используемых отдельными лицами либо различными объединениями или ассоциациями таких лиц (физиче­скими либо юри­ди­че­скими ли­ца­ми), являющимся экономиче­скими субъектами, основы­ва­ется не не­посред­ственно на их соб­ственной активной способно­сти к такому ограждению, а опосредованно через использование с этой целью си­стемы самоорганизации обще­ства — государ­ства, — своей вла­стью и своим авторитетом ограждающего имуще­ственные (и не только, но в данном случае имеются в виду именно имуще­ственные) интересы таких субъектов от несанкционированных на них посяга­тельств.

Как уже указывалось (глава Ãëàâà 1. , с. 15), такой вариант пассивной принадлежно­сти ресурсов соответ­ствующим ча­стным субъектам, при котором активный момент — присвоение — является исключитель­ной пре­ро­гативой обще­ства (народа, нации) в целом в лице специализиро­ванного его органа — государ­ства, — а ча­стный облада­тель имеет возможность уверенного и гарантированного до­ступа к соответ­ству­ющим ресурсам и их использования, и есть соб­ственность.

Характер этих отношений и их конкретное содержание меняется от страны к стране и от эпохи к эпохе, но при всем том неизменным остается главное: соб­ственность — это совокупность внутриобще­ст­венных отношений между экономиче­скими субъектами и экономиче­скими объектами, опосредованных волей обще­ства, охраняемых и обеспечиваемых государ­ственной вла­стью.

Субъектами человече­ского присвоения в современную эпоху являются, как правило, многомиллионные массы, объединенные в современные государ­ственные и даже надгосудар­ственные (Антанта, Берлин­ский пакт, НАТО, Варшав­ский пакт и т.д.) образования.

Изве­стно, что и по на­стоящее время основополагающим принципом современной самоорганизации1 обще­ства — государ­ственно­сти — является принцип территориаль­ный. В соответ­ствии с ним земля со все­ми ее богат­ст­вами принадлежит данному сообще­ству (народу, нации) в целом на основа­нии права силы (таково реальное положение вещей) — народ эту землю отвоевал (как, например, в свое время болгары у визан­тий­ских греков) либо от­стоял от притязаний потенциальных завоевателей (как, скажем, СССР в войне против наци­ст­ской Германии к концу 1944 г.). Но отношение, связывающее народ в целом с объектами, принадлежащими ему, нельзя назвать соб­ственно­стью — народ этими объектами не пользуется и не распоряжается — пользуются и распоря­жаются ими отдельные экономиче­ские субъекты, но никак не народ в целом — народ в целом ими лишь владеет.

В наибольшей степени характеру этих отношений соответ­ствует термин до­стояние.

Для того чтобы какая-либо часть общенародного до­стояния являлась объектом чьей-либо соб­ственно­сти, необходимо, чтобы эта часть в соответ­ствии с волей народа, волей обще­ства находилась в его ведении с правом пользования, владения и распоряжения (причем этот “кто-либо” тоже является ча­стью народа {какой — это уже другой вопрос — но обязательно ча­стью}).

Из этого, между прочим, следует, что соб­ственность как таковая может быть только ча­стной и никакой иной.

Следовательно, соб­ственность есть основополагающее внутриобще­ст­венное экономиче­ское отношение, идеологиче­ски, т.е. политиче­ски, юридиче­ски — волюнтари­стиче­ски! — опосредованное в соответ­ствии с конкретной социальной организацией и структурой дан­ного об­ще­ства.

Кто, чем, как и в каких целях реально пользуется — это вопрос экономиче­ской дей­ствительно­сти. Но кто, чем, как и в каких целях имеет право пользоваться, кому обще­ство как единое целое это позво­ляет, за спиной какого экономи­че­ского субъекта этого обще­ства в про­тиво­вес другим таким же субъектам стоит вся мощь и сила государ­ст­вен­ной вла­сти и при необходимо­сти государ­ственного при­нуждения и по­дав­ле­ния — это вопрос социаль­но-политиче­ского устрой­ства обще­ства, эконо­миче­ской политики — обще­ства вообще и со­временного ин­сти­тута его самоорганизации — государ­ства — в ча­стно­сти. И одним из самых глав­ных пунктов этой поли­тики является именно формирование, упорядочивание и регулирование отношений соб­ственно­сти.

И, как всякое волевое, субъективное отражение, оно (это опосре­дование) может и не вполне соответ­ствовать экономиче­ским реалиям и соответ­ственно экономиче­ским и политиче­ским потенциям данного об­ще­ства — ведь формируется оно под влиянием предше­ствующих, не­редко уже отживших, обще­ст­венных экономиче­ских реалий (а инер­ция человече­ских пред­ставлений и соответ­ствующих установлений хорошо изве­стна). В случае, если это несоответ­ствие до­стигает критиче­ского уровня (т.е. когда это несоот­вет­ствие становится совершенно неприем­лемым и нетерпимым), обще­ство лишается возможно­сти продолжать суще­ствование и гибнет — либо во внешнем конфликте, либо вслед­ствие внутреннего социаль­ного ката­клизма — люди либо отказываются его защищать, либо даже сами уни­чтожают опо­стылевший обще­ст­вен­ный “порядок”.

  

В каче­стве иллю­страции природы отношений соб­ственно­сти не­безынтересен довольно пикантный историче­ский пример, связанный с появлением на историче­ской арене будущей россий­ской императрицы Екатерины I.

Эта история изве­стна до­статочно широко и в различных вариан­тах кочует из источника в источник. Изложим ее в том виде, в каком она за­помнилась по изве­стному совет­скому кинофильму “Петр Пер­вый”. Во время Северной войны в каче­стве военного трофея безве­ст­ным рус­ским солдатом была добыта не менее до того безве­стная дочь литов­ского кре­сть­янина некая Марта Cкаврон­ская. И “пользовал” он эту добычу в со­от­вет­ствии со своим солдат­ским разумением под своей телегой в течение трех дней — пока она не попалась на глаза гене­рал-фельд­маршалу Б. П. Шереметеву. Последний без лишних це­ремоний отнял трофей у солдата (солдат после этого, говорят, подался “в бега”). Но и фельдмаршал недолго ее “пользовал”. Стоило прослыть о ней царю Петру I, как и он лишился “своей” добычи. А через какое-то время наложница царя (затем — императора) стала его законной женой — императрицей (впро­чем, последнее нам уже не интересно — оно выходит за рамки интересующих нас отношений соб­ственно­сти).

Данный пример позволяет наглядно уяснить природу этих отношений. Военная добыча (трофей) завоевывается не столько отдельным сол­датом (даже если добыл он ее единолично), сколько всем вой­ском, всей армией и даже больше — всей страной, всем обще­ством — ведь не сама же по себе армия ведет войну! И как таковая она не является объектом соб­ственно­сти — она принадлежит всему обще­ству, являясь его до­сто­янием. (Только в том случае, если право соб­ственно­сти добывшего ее воина заранее узаконено, как это, говорят, было в эпоху рабовладения, этот последний является соб­ственником своей военной добычи.)

Пока ее судьба не решена волей обще­ства, пользоваться ею может любой случайный пользователь, как в приведенном примере добывший этот трофей солдат. Но объектом соб­ственно­сти в том числе и военный трофей может стать только в соответ­ствии с волей обще­ства. А высшим олицетворением воли феодального обще­ства является воля монарха — даже если последний злоупотребляет этим своим правом и использует его для удовлетворения соб­ственных прихотей и даже похоти. И в соответ­ствии с такой волей в данном случае пленница до­сталась самому главе государ­ства (хоть захватил ее, напомним, про­стой безве­стный солдат) — дей­ствует все тот же принцип доминирования — государ­ство (во всяком случае, феодальное) в этом отношении от стада обезьян отличается формой, но не сутью.

Следовательно, и результат даже самой ри­скованной и, казалось бы, самой возна­граждаемой деятельно­сти — ратного “труда” — индиви­дуальный захват с применением прямого насилия — даже в случае са­мого успешного ее результата не является основанием права соб­ствен­но­сти — соб­ственность есть внутриобще­ст­венный ин­ститут имуще­ст­вен­ных отношений, в то время как военный захват относится к присво­ению — внешнеобще­ст­венной деятельно­сти, связанной с формировани­ем общенародного, общенационального до­стояния — грабить более или менее позволительно только на международном, межгосудар­ствен­ном уровне.

  

Но в последние годы формула Бриссо-Прудона “соб­ствен­ность — это кража” вме­сте с вытекающим из нее “человек — это вор” — получила неожиданное подтверждение, хоть и в не­сколько ином смысле — не как выражение объективного экономиче­ского закона, а в каче­стве ил­лю­страции, позволяющей более четко уяснить произошедшее и происхо­дящее, в ча­стно­сти, на про­сторах бывшей Россий­ской Империи (СССР).

Исчерпав возможно­сти бездумно-хищниче­ского “хозяй­ствования” (“человек шагает по планете — и пу­стыня следует за ним”) с некоторым оттенком робингуд­ства в пределах 1/6 ча­сти земной суши, наследники и “последователи” К. Мар­кса, В. И. Ленина и их сподвижников при­сту­пили к, как выясняется, закономерной заключительной фазе трагиче­ского социального эксперимента, в который вылились в конце концов все усилия по справедливому социальному переу­строй­ству обще­ства, — ра­ста­скиванию на­грабленного предше­ственниками по ча­стным карманам.

Результатом всех усилий по каче­ственному изменению характера отношений соб­ственно­сти спу­стя семьдесят с лишним лет оказалась в конечном итоге всего лишь банальная смена лиц, являющихся субъектами этих отношений. В который уже раз гора родила мышь.

И в этот период выяснилось, что выражение “соб­ственность — это кража” не так абсурдно, как кажется после уничижительной критики его со стороны К. Мар­кса. Правда, классиче­ский его вариант приходится до­полнить: “это еще и грабеж и мошенниче­ство”. И истоки этого мошенниче­ства, надо сказать, восходят к самому К. Мар­ксу и вообще всем идеологам коммуни­стиче­ского мировоззрения.

Ведь основой мошенниче­ства является обман жертвы этого “де­яния”. А источником сегодняшнего обмана является давно уже очевидная если не всем, то многим и интуитивно понятная остальным явная ложность основополагающей социально-экономиче­ской концепции мар­к­сизма, под доминирующим вли­янием которой проходила вся жизнь людей на этой территории вот уже более семи десятков лет.

И по сей день эта идеология продолжает претендовать на роль идеологии класса наемных работников — современного пролетариата.

Однако в дей­ствительно­сти она является идеологией не всего этого класса, а всего лишь небольшой его ча­сти, пред­ставляющей из себя не класс, а прослойку, — мелкое чиновниче­ство.

М. Джилас и А. Авторханов, считавшие захватившее власть в Рос­сии и некоторых других странах мелкое чиновниче­ство классом (“новый класс” по М. Джиласу и “номенклатура” по А. Авторханову), как пока­зали события после печальной памяти 1985 года, ошибались. Обще­ст­вен­ный класс должен собой пред­ставлять до­статочно устойчивое соци­аль­но-экономиче­ское образование. А крах социальной си­стемы, по­стро­ен­ной с целью реализации социально-экономиче­ского идеала мелкого чиновниче­ства, в течение всего лишь каких-нибудь семи де­сятков лет, разваленной к тому же по инициативе самих ее “строите­лей” и их соб­ственными усилиями, показывает, что чиновниче­ство это не пред­став­ляет из себя до­статочно устойчивой социальной структуры, не име­ет соб­ственных социальных корней, соб­ственной культуры и в свя­зи с этим историче­ской перспективы (марксизм пред­ставлял собой по­пытку создания именно такой культуры — но что это за культура, если ее, как грязную тряпку, можно про­сто выбросить спу­стя всего лишь каких-ни­будь семь десятков лет?! — дело, видимо, не только в людях, сделавших это (хоть и в них тоже), но и в самой “культуре”, выра­стившей и воспи­тавшей таких людей; скажем прямо — она оказалась ненужной не только тем, кому ее навязывали, но и тем, кто ее в соответ­ствии с заветами великих предше­ственников навязывал).

И социально-экономиче­ские интересы и соответ­ственно обще­ст­венно-политиче­ские идеалы у пролетариата как класса и мелкого чиновниче­ства, до недавнего времени претендовавшего на роль класса, отличаются, и весьма суще­ственно.

Если чиновниче­ству для реализации своих притязаний совер­шен­но необходимо “обобще­ствить” — обратить в свою “коллективную” соб­ствен­ность, именуемую то ли в связи с недопониманием, то ли с целью дезори­ентации, “общенародной”, практиче­ски все общенародное до­стояние, то пролетариату — современному классу наемных работни­ков — этого не требуется. Для реализации его интереса до­статочно та­кой эволюции структуры и соответ­ственно функционирования ис­ходного капитали­стиче­ского субъекта товарного производ­ства, в ре­зультате которой чи­стый доход вме­сто того чтобы со­ставлять прибыль капитали­ста, соответ­ству­ющей своей ча­стью употреблялся бы на фор­мирование фонда заработной платы такого субъекта товарного про­извод­ства.

Это, конечно же, должно означать каче­ственное изменение отно­шений соб­ственно­сти — капитали­стиче­ские (в том числе и социали­сти­че­ские) отношения соб­ственно­сти должны быть трансформированы в новые отношения с решающей ролью предприятий коллективного про­извод­ства и коллективной соб­ственно­сти — пролетар­скую соб­ственность.

Измельчавшее совет­ское чиновниче­ство, потеряв остатки “благо­при­стойно­сти”, развалив и ра­стащив по­строенную усилиями многих по­колений предше­ственников великую державу, принялось за ра­ста­ски­вание не только того, что лежит плохо — деньги — этим, говорят, не гнушались и все поколения их предше­ственников, не исключая и самих “пла­мен­ных” “отцов-основателей”, но и того, что “лежит” хорошо — са­мого производ­ственного потенциала — заводов, фабрик и даже земли — всеми возможными и невозможными путями — “прихватиза­ци­ей”, при которой государ­ственные чиновники, в ведении которых оказалось то или иное государ­ственное производ­ство, “реорганизуют” его в “ак­цио­нерное обще­ство”, а себя — в новоявленные “акционеры”-соб­ствен­ники, “народ­ной приватизацией”, при которой объекты общенародного до­стояния и государ­ственной соб­ственно­сти для отвода глаз (а в
дей­ствительно­сти с целью запу­ска самого механизма распродажи1) про­да­ются за “сертификаты”, брошенные чиновниче­ством про­стому люду в каче­стве “бар­ской” подачки (и в гораздо большей степени за на­воро­ванные и сде­лан­ные чиновниче­ством “из воздуха” деньги) и даже пря­мой открытой распродажей любому вору таких объектов на аукционах — “деньги не пахнут”. Волки сбросили овечьи шкуры. Однако при этом оказалось, что это даже не волки, а жалкое их подобие, больше смахивающее на ша­ка­лов.

И это помимо тайных махинаций директоров предприятий, целенаправленно приведших свои предприятия к экономиче­скому краху и нажившихся на этом, помимо антисоциального по сути превращения государ­ственных банков в ча­стные “коммерче­ские” банки, посред­ством инфляции ограбившие подавляющее большин­ство и до того нищего на­селения, помимо прямого вывоза и разворовывания государ­ственных и партийных денег — помимо всего того, что делалось и делается тайно.

Мелкий чиновник, мировоззрение которого ограничено рамками субъекта капитали­стиче­ского товарного производ­ства, даже забравшись на самый верх социальной пирамиды, то есть ставший крупнейшим из крупных, государ­ственных чиновником, все равно по своей сути остается чиновником мелким — “нижним чином, укравшим генераль­ские сапоги,”(Ю. Семёнов. Семнадцать мгновений весны") — и мыслить по-на­стоящему государ­ственно не в со­стоянии. И именно этим объясняется та легкость, с которой все эти горбачевы, шеварднадзе, ельцыны, кравчуки, шушкевичи и им подобные пошли на развал великой державы. Их “государ­ственность” в дей­ствительно­сти сводилась к мелкочиновниче­ской фабрично­сти единой в общегосудар­ственном масштабе капитали­стиче­ской фабрики с ежеминутной готовно­стью к беспрекословному выполнению (“яволь, товарищ Сталин!”) указаний началь­ства, а их “мы­шление” (любопытные речевые аномалии: В. И. Ленин говорил “буржу'а­зия”, М. С. Горбачев — “мы­шление”) было и остается мышлением “нижнего чина, укравшего генераль­ские сапоги”.

Большая часть этих деяний подходит под правовые термины воров­ство и грабеж — тайное или явное отнятие объектов соб­ственно­сти (не соб­ственно­сти, а именно объектов соб­ственно­сти). Но “народная при­ва­ти­за­ция” — это ни то, ни другое. Это, как и вообще вся политика “ускорения”, “пере­стройки” и “реформирования”, пред­ставляет из себя мошенниче­ство — присвоение чужого путем обмана. Массы людей, опираясь на идеологию марксизма, обманули, пообещав социальную справедливость и процветание путем чиновниче­ской “национализации” объектов капитали­стиче­ской соб­ственно­сти. Теперь такие же массы, опи­ра­ясь на отрицание той же идеологии (и только отрицание — для хоть какого-нибудь утверждения про­сто не хватило ума — “коллектив­ная муд­рость” в полном соответ­ствии с диалектикой — вот в этом великие вож­ди оказались правы — обернулась своей противоположно­стью), вновь об­манули, пообещав в противовес еще большей, как выяснилось, социальной несправедливо­сти, чем при “классиче­ском” капитализме, “капитали­стиче­ский рай” путем “народной приватизации” с превращением каждого в капитали­ста. И все это дело рук одних и тех же людей (точнее, второе — дело рук прямых продолжателей дел первых — людей, не только обязанных, но и взявшихся их продолжать).

Режим бюрократии — разновидность “кратократии” — вла­сти власть имущих — трансформируется в режим “кримократии”, “фу­ро­кра­тии” — вла­сти пре­ступников, вла­сти воров (от лат. crimen, cri­mi­nis — пре­ступление и fur, furis — вор), в которых непо­стижимым (впро­чем, не так уж и непо­стижимым — потомок бандита, как и отец провокаторов1, не может быть че­стным человеком) образом оборотились вчерашние “убежденные” строи­тели “нового мира”. Однако и это, оказывается, не так ново, как кажется — еще у древних римлян для обозначения “деятелей” такого типа суще­ствовал специальный тер­мин: fures pub­lici — расхитители обще­ст­венного до­сто­яния (И. Х. Дво­рецкий. Латин­ско-рус­ский словарь).

По сути дела, Горбачев (вот уж к кому в полной мере могло бы относиться пушкин­ское “Вла­ститель слабый и лукавый…”), Шеварднадзе, Яковлев и иже с ними выполнили, если только это можно так назвать, социальный заказ — их усилиями мелкое чиновниче­ство, так и не ставшее господ­ствующим классом, т.е. ставшее господ­ствующим, но не ставшее классом, при­ступило к тому, что в свое время пред­сказал К. Ка­ут­ский — превращению себя в класс — класс тех, позарившись на социальное положение кого их предше­ственники и инспирировали в свое время эпоху массового грабежа — капитали­стов. Другими словами, вслед за знаменитым ленин­ским “Грабь на­грабленное!” в пове­стку дня закономерно стал лозунг: “Тащи, кто может!” (очередь, видимо, за столь же закономерным: “Спасайся, кто может!”). Государ­ственно-сверхмонополи­стиче­ский капитализм, каковым по своей экономиче­ской сути был реальный россий­ско-совет­ский социализм—коммунизм, сказал свое последнее слово, породив закономерного наследника — номенклатурно-воров­ской капитализм.

Ленин­ский “шаг вперед” в конце концов обернулся даже не двумя, а бог знает сколькими шагами назад. Очередная попытка установления режима ари­стократии — вла­сти лучших — обернулась, как и следовало ожидать, очередным режимом плутократии, причем в самом худшем из его вариантов — фурократией.

И в очередной раз подтверждено старое мнение об антисо­ци­аль­ной, пре­ступной сущно­сти капитализма, пре­ступного в своих даже самых, казалось бы, “благопри­стойных” проявлениях — добытое неправедным путем, на­грабленное и наворованное нельзя “отмыть” никакими столетиями даже самого “добропорядочного” хозяй­ствования.

Конечно, обмануть можно лишь тех, кто сам не против быть обману­тым1 (или надеется обмануть других, перехитрив тех, кто хочет об­мануть его). Человек, поверивший в то, что каждый может стать капитали­стом (и процветать в каче­стве такого капитали­ста), и одобривший такое “ре­форматор­ство”, в результате чего стал еще более нищим, чем был, не может быть до­стоин лучшей уча­сти.

Но массовое сознание, а, следовательно, и характер решений, принимаемых “демократиче­ским” (а по сути — охлократиче­ским, явля­ющимся ин­струментом плутократии) механизмом, определяется практиче­ски не верхним, а нижним уровнем индивидуального сознания — уровнем домохозяйки и дворничихи, мировоззрение которых ограничено кругом обиходных пред­ставлений и обмануть которых не со­ставляет большого труда (да и многие ли из тех, кто мнит себя гораздо выше, в дей­ствительно­сти до­статочно далеко от них “убежали”1?!) — дей­ствует принцип каравана — “равнение” на худших.

Поэтому основную ответ­ственность (ответ­ственность в конечном итоге перед человече­ством и И­сторией — при всей своей продажно­сти эта дама тем не менее в полной мере воздает тем, кому, несмотря на все их былое могуще­ство, служить уже не может и кто ей принадлежит без­раздельно — мертвым) несут все-таки не те, кого обманули, а те, кто обманул — “поводыри” сусанин­ского типа (хоть тяжесть послед­ствий несут все-таки первые — уча­сти доверчивых и глупых, будь то персонаж “Cемнадцати мгновений весны” Холтоф, получивший от Штирлица удар бутылкой по голове, или народы шестой части планеты, получившие отнюдь не бутылкой, не один раз и не только по голове, за­видовать не приходится).
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18



Похожие:

А. торубара витал (к основам экономики) iconА. торубара витал (к основам экономики)
Уточнены формы стоимости, получена математическая зависимость цены и стоимости от рыночной конъюнктуры. Выяснено происхождение чистого...
А. торубара витал (к основам экономики) iconА. Торубара k вопросу о природе стоимости
Результат — чудовищное и всё нарастающее отставание экономики всех этих стран от остальных стран мира — хорошо известен. Причины...
А. торубара витал (к основам экономики) iconНаучно-педагогическое досье доктора экономических наук, доцента И. Н. Молчанова Молчанов Игорь Николаевич
Мгу имени М. В. Ломоносова. Специалист в области экономики, статистики образования, экономики общественного сектора, экономики сферы...
А. торубара витал (к основам экономики) iconБыл ли триумф советской экономики?
Отклик на статью Г. И. Ханина «50-е годы – десятилетие триумфа советской экономики» (эко. 2001. №11)
А. торубара витал (к основам экономики) iconЭлективный курс по обществознанию «Основы экономики» Пояснительная записка
Программа курса предназначена для углубления знаний по обществознанию и для ознакомления учащихся 10 класса с основами экономики
А. торубара витал (к основам экономики) iconПримерная программа основного общего образования по основам безопасности жизнедеятельности Пояснительная записка Статус документа
Примерная программа по основам безопасности жизнедеятельности составлена на основе федерального компонента государственного стандарта...
А. торубара витал (к основам экономики) iconТема Часть Инструменты собственности Подготовила Карасева Ирина
Перераспределяют денежные средства (капиталы) между отраслями и сферами экономики, территориями и странами, группами и слоями населения,...
А. торубара витал (к основам экономики) iconЭкономика малого предприятия е. В. Гражданкина
Экономика любого государства это единая система взаимосвязанных отраслей. В условиях рыночной экономики предприятие является основной...
А. торубара витал (к основам экономики) iconРешение Об утверждении тем письменных эссе заочного этапа Олимпиады школьников по «Основам управления (менеджменту)»
В связи с началом заочного тура Олимпиады школьников по «Основам управления (менеджменту)» 28 декабря 2009 года и на основании голосования...
А. торубара витал (к основам экономики) iconПриказ 19 мая 2009 года №133 Об организации и проведении учебно-полевых сборов по основам военной службы
Новохоперского муниципального района №161 от 7 мая 2009 г. «О проведении пятидневных учебных сборов с гражданами, проходящими подготовку...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов