Лекции по русской словесности XVIII века введение icon

Лекции по русской словесности XVIII века введение



НазваниеЛекции по русской словесности XVIII века введение
страница3/9
Дата конвертации26.09.2012
Размер1.1 Mb.
ТипЛекции
1   2   3   4   5   6   7   8   9

«Кинули в темную палатку ушла в землю, и сидел три дни, не ел, ни пил, во тме кланялся на чепи, не знаю — на восток, не знаю — на запад».

Словесные пропуски — эллипсисы («палатку, которая... », «не знаю, кланялся ли... ») — буквально вдохнули жизнь и динамику в эту повествовательную фразу, преобратили повествование в совершающееся прямо перед читателем действие, сделали ее чисто аввакумовской.

Немало подсказала писателям русского барокко и речевая образность устного народного творчества, где столько привычных уху, но на самом деле ярко своеобразных оборотов. Ср. общеизвестный отрывок из сказки: «Петушок золотой гребешок, маслена головушка, шелкова бородушка» (все слова в прямом падеже — вместо «правильного», но лишенного образного начала оборота «петушок с золотым гребешком, с масленой головушкой и шелковой бородушкой»). Подобные построения можно встретить и в былинах («синь кафтан голубой карман» вместо «синий кафтан с голубыми карманами»). В приведенных примерах отразился так называемый паратактический синтаксис (паратаксис), который был распространен в древнерусском языке, запечатлен в основных памятниках старинной литературы и поныне сохранен в основных своих чертах устно-разговорной речью.


10. Характеризуя «первый период» «языка русского», сравнивая древнерусские тексты со старославянскими, К. С. Аксаков, в частности, писал о русском языке, что «падежи его почти не изменяются, предлоги не соединяют управляемых слов... »* {сноска* Аксаков К. С. Указ. соч., с. 89. } Вплоть до относительно недавнего времени «странный» синтаксис древнерусских памятников связывали однозначно именно с их «старинностью», то есть со специфическими особенностями языка давнего прошлого. А. А. Потебня, собравший наиболее богатый материал по характеризуемым синтаксическим особенностям, писал: «Нижеприведенные примеры взяты из памятников, по языку образцовых для своего времени; между тем в нынешнем языке подобные примеры были бы личными ошибками»*. {сноска* Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. М., 1958, I — II, с. 199}

Филологи XIX века не раз с восхищением говорили об особой краткости, компактности синтаксиса старинных памятников, ибо было замечено, что здесь весьма глубокая мысль укладывается в самые сжатые формы. Предполагалось, что позже это свойство было утрачено, поскольку «паратактический» синтаксис сменился «гипотактическим» (соответствующим в основном современному книжному). Гипотаксис в XIX веке, во времена Аксакова и позже, воспринимался как более высокая ступень в развитии языка, паратаксис — как более низкая («падежи не изменяются», «предлоги не соединяют» и т. п.).

В начале ХХ в., выступая от лица «общего мнения», Д. Н. Овсянико-Куликовский писал: «Управление одного слова другим, подчинение одного другому (ведро воды, чан вина... и т. д.) (т. е. гипотаксис. — Ю. М.) вносит в речь известный распорядок и создает то, что можно назвать «перспективою» в языке.
Напротив, отсутствие подчинения и господство согласования существительных, поставленных параллельно (ведром-водою, чану-зелену-вину, шуба-соболий мех, церковь-Спас и т. д.) (т. е. паратаксис. — Ю. М.), указывает на недостаток распорядка и перспективы в языке. Такой строй речи справедливо уподобляют рисунку без перспективы, на одном плане. Это и есть признак неразвитости грамматического мышления и, стало быть, черта архаическая»*. {сноска* Овсянико-Куликовский Д. С. Синтаксис русского языка. СПб., с. 223. } По всей вероятности, все-таки нет оснований обескураживаться безапелляционностью последнего утверждения ученого, ибо в самое недавнее время филологи установили факт обилия паратактических форм и в современном русском языке (точнее, одной из его речевых разновидностей — устно-разговорной).

Ф. И. Буслаев с обычной его наблюдательностью был одним из первых, кто заметил, что паратаксис объясняется не одной только «архаичностью» человеческого мышления. Он указывает: «Два существительные, сложенные между собою синтаксически, так что одно зависит по падежу своему от другого, могут в народном (курсив наш. — Ю. М.) языке быть освобождены от этого синтаксического сочетания и поставлены в одном и том же падеже... напр. <... > «а свhты яхонты сережки» (XVII в.) вм. яхонтовые или из яхонта... »*. {сноска* Буслаев Ф. И. Историческая грамматика русского языка. М., 1959, с. 453 — 454. } Ср. у Кирши Данилова: «Перехожая калика, сумка переметная» и др.; ср. у Гоголя в «Мертвых душах»: «Чертовство такое, понимаете, ковры Персия, сударь мой, такая... ». К сожалению, Ф. И. Буслаев не акцентировал и не развил свои наблюдения над «народной» речью, хотя из его примеров явствовало, что такого рода черты суть живая черта речевой современности, а не только прошлого.

С другой стороны, и К. С. Аксаков подробно обсуждал оригинальнейшее обращение с именительным падежом в древнерусских памятниках (например, «А та грамота, княже, дати ти назад») и в фольклоре (например, «Хоть нога проломить, а дверь вышибить»), в результате сделав тоже любопытнейший вывод: «Примеров много, и они доходят до самого позднейшего времени, до Петра Великого; эта крепкая форма еще сохранялась... В народе до сих пор в пословицах и поговорках сохранилась эта старинная форма, напр. поговорка: «рука подать»*. {сноска* Аксаков К. С. Указ. соч., с. 96. } Аксаков полемизирует с Калайдовичем, считавшим эти формы «сибирскими», и высказывает мнение, что они идут от «неразвитости» падежей в древнем языке. {сноска Там же. } Вопрос, таким образом — несмотря на регистрацию современных фактов, к нему относящихся, — упирается в историческое прошлое языка...

«Пословичные» и «поговорочные» примеры типа «како душа спасти», «говорить правда потерять дружба», «барашка убить не душа погубить» и пр. не раз использовались впоследствии филологами для иллюстрации данного явления, и действительно были яркими его иллюстрациями. Однако они продолжали приучать науку к мысли, что данное явление — принадлежность «старины глубокой. Между тем, заметим «в скобках», эти формы отнюдь не старинные, и активно употребляются в наше время в сфере устно-разговорной речи.

А. А. Потебня впервые показал на огромном материале, что подобное употребление именительного падежа в древнерусских письменных и фольклорных памятниках имеет несколько разновидностей. Так, им описаны здесь многочисленные случаи «второго именительного»: «Сей князь боголюбец показася», «кой будет вам наместник», «Конь, его же любиши и hздиши на нем, отъ него ти умрети», и т. п. Потебня подчеркивал, что неправильно их считать за личную ошибку, за признак того, что мысль пишущего... в середине предложения невольно выскакивает из одной колеи и попадает в другую»; где эта особенность «не во вред понятности, там удержание ее... может стать художественным приемом, сообщающим речи живость и простоту»*. {сноска* Потебня А. А. Указ. соч., с. 197 — 198}.

Исследователи, описывающие паратаксис на основании наблюдения старинных книжных текстов и произведений фольклора, указали на многие иные особенности данного синтаксического строя. Так, он отличается гораздо меньшей связностью, чем современный письменный синтаксис. Паратактический строй с характерным для него отсутствием подчинительных связей и управления мало нуждается в союзах и предлогах. Отсюда «отрывистость», из-за которой, переводя древнерусский текст на современный русский язык, фразу буквально приходится иногда «создавать», добавляя соответствующие слова. Ср.: «Налhзоша, живъ есть» — «обнаружили, что он жив»; «увhдоша, идетъ» — «узнали, что он идет», и пр. Такой текст «в подлиннике» нелегко расчленить на «предложения» в современном смысле этого термина. Нечто подобное наблюдается и в произведениях фольклора. В. И. Даль справедливо писал: «Нисходя к просторечию, позволяя себе иногда высказаться пословицей, мы говорим: «Десять раз примерь, один отрежь». Мы не придумали этого изречения, а, взяв его в народе, только немного исказили; народ говорит правильнее и краше: «Десятью примерь или прикинь, однова отрежь». {сноска Даль В. И. Пословицы русского народа. М., 1957, с. 9. } «Искажение» в данном случае есть результат «перевода» на грамматически нормированный письменный язык. Ср. у Даля ниже: «Частое непонимание нами пословицы основано именно на незнании языка, тех простых, сильных и кратких оборотов речи, которые исподволь утрачиваются и вытесняются из письменного языка, чтобы сблизить его, для большей сподручности переводов, с языками западными»*. {сноска* Даль В. И. Указ. изд., с. 23. } Нас интересует в данном случае первая половина фразы — о «кратких» оборотах речи. Паратактические сочетания, действительно, многое сокращают в высказывании. Это видно уже из элементарных примеров. «Шуба сукно красномалиново» требует гипотактического перевыражения «шуба, крытая сукном красномалиновым» (из двух слов получается четыре); «Князь Витовт услыша псковску рать» — «князь Витовт услышал, что псковское войско послано на него» (из пяти слов девять); «твориться ида» — «притворяется, будто бы он идет» (из двух — пять), и т. п.

Пословицы и иные фольклорные тексты, откуда заимствуются филологами подобные примеры, складывались в далеком историческом прошлом. Но в результате обзора фольклорных и старинных «книжных» примеров трудно не задаться вопросом: да правильно ли однозначно интерпретировать перечисленные синтаксические особенности как специфически древние, принадлежащие в своем возникновении прошлому факты, современное проявление которых — лишь рудимент старины? Соответствует ли это обычное для филологов XIX — первой половины ХХ вв. представление тому, что дано в реальной действительности? Недаром вырвалось у К. С. Аксакова: «... Как только появились памятники русской речи, видим мы... в них язык совершенно взятый из уст (курсив наш. — Ю. М.) народа, и только что не произнесенный, а написанный»*. {сноска* Аксаков К. С. Указ. соч., с. 162. }

Правила письменного гипотактического синтаксиса, в силы своей привычности кажущиеся единственно возможными, нередко условны.

А. А. Потебня подмечает: «Нам кажется естественным порядок: «я видел человека, который приходил... » и «когда он приходил», между тем как это есть извращение первоначального порядка, ради выражения подчиненности придаточного. Первообразнее: (который, когда и пр.) человек приходил, (и) я (того, его) видел»*. {сноска* Потебня А. А. Из записок по русской грамматике, т. III. М., 1968, с. 267. } В первом издании цитируемого труда Потебни (1899) имеется доказывающий справедливость этого наблюдения древнерусский пример: «чкъ приходилъ, я видhлъ», — то есть: «Человек приходил — я видел». В самом деле, союзное слово «который» и тому подобные компоненты гипотатктического синтаксиса, по сути, приводят здесь к смысловому парадоксу (с детства привыкнув к правилам «школьного»синтаксиса, мы его просто не замечаем). Получается, что человека сначала увидели («я видел человека»), а лишь потом он пришел («который приходил»). Эта грамматическая условность вполне естественна, она ничуть не мешает пониманию, но это все-таки условность, притом внедренная в наш синтаксис относительно недавно; руский язык умеет ее и обойти — что показано в примере, использованном Потебней.

Своими исканиями писатели барокко — мотивированно опиравшиеся на подобные резервы речевой образности, более или менее скрыто присутствующие в родном языке, — существенно обогатили русскую литературную стилистику.


11. Эпоха Петра I богата крупными государственными преобразованиями, военными победами и политическими событиями. Русская словесность не знала при Петре грандиозных свершений, но и не оставалсь без движения. Получили развитие журналистика и публицистика, стала выходить первая печатная газета «Ведомости». Ко времени Петра относится «Юности честное зерцало» — произведение, содержащее свод культурно-бытовых норм нового дворянства. Процесс «европеизации» политической и общественной жизни России стимулировал развитие жанра «путешествий» (например, «Путешествие стольника П. А. Толстого по Европе»).

Талантливым неустановленным автором была написана авантюрно-приключенческая «Гистория о российском матросе Василии Кориотском». В ней абсолютно господствует повествовательное начало (неразвит диалог, вообще прямая речь), она выглядит скорее как конспективное изложение повести. Тем не менее это уже настоящая беллетристика, произведение, в котором преломились и традиции устного народного творчества, и сюжетные мотивы западно-европейской литературы. К этому же времени относится создание «Истории об Александре, российском дворянине» (автор тоже не установлен).

«Повесть о Фроле Скобееве» (автор и тут не установлен) — блестящая русская вариация в духе традиций западного плутовского романа (отчасти можно усмотреть в произведениии также преломление интонаций лубка и иронических текстов русского фольклора наподобие «Шемякина суда» или народной драмы «Царь Максимильян»). Датировка ее составляет проблему: рассказчик вспоминает о событиях времен своей молодости (возможно, уже в начале XVIII века), а сама молодость его и героя падает на вторую половину предыдущего столетия. В ряду шедевров прозы русского барокко «Повесть о Фроле Скобееве» можно уверенно поставить по значимости после «Жития» протопопа Аввакума. Социально-психологическая достоверность образа героя восхищала русских читателей второй половины XIX века, когда повесть была заново открыта (ее высоко ценил, например, И. С. Тургенев).

Продолжал существование так называемый «школьный» театр, пьесы которого ставили и разыгрывали в Славяно-греко-латинской академии. Когда-то существовал театр при дворе Алексея Михайловича, который ставил первые барочные пьесы («Артаксерксово действо» и др. В эпоху Петра тоже появляется придворный театр, и в этом театре «царевой сестрицы» царевны Натальи Алексеевны ставятся светские пьесы — зарождается новая драматургия. Крупнейшим драматургом и стихотворцем петровского времени был Феофан Прокопович.


12. Феофан Прокопович (1681 — 1736) — сын киевского купца, учившийся в Киево-Могилянской академии, затем в Риме, где он отпадал в католичество, но раскаялся и вернулся в православие; вернувшись, стал преподавателем пиитики и риторики в Киево-Могилянской академии; был вызван Петром I в Москву и сделался его искренним решительным сподвижником. Проявил себя как фанатичный до жестокости борец с «ханжеством» в церковной среде и сторонник подчинения церкви самодержавной власти царя. Написал «Духовный регламент», которым на Руси было надолго упразднено патриаршество. При этом Феофан Прокопович сам был одним из высших церковных иерархов (епископ, затем архиепископ).

Его трагедокомедия «Владимир» (1705) — пьеса в стихах, которую ставили студенты Киево-Могилянской академии. Ей придавала исключительную злободневность двуплановость сюжета (борьба князя Владимира с языческими жрецами — и в подтексте борьба Петра I с консервативными деятелями церкви).

Кроме опытов стихотворной драматургии Феофану принадлежат и «обычные» стихи («Епиникион», «За Могилою Рябою», послание к А. Д. Кантемиру «Феофан архиепископ Новгородский к автору сатиры» и др.), а также многочисленные проповеди, произведения ораторской прозы, «Поэтика» (1705) и «Риторика» (1706 — 1707) — написанные по-латыни курсы лекций для слушателей Киево-Могилянской академии.

Хотя, как и все поэты барокко, он пользовался силлабическим стихом («парная» рифмовка, 11-сложник, 13-сложник), «За Могилою Рябою» неожиданно написано еще «не открытым» хореем:


За Могилою Рябою

над рекою Прутовою

было войско в страшном бою.

В день недельный ополудни

стался нам час велми трудный.

пришел турчин многолюдный <и т. д. >


Вероятно, хорей «получился» у Феофана спонтанно или же он стилизовал здесь какой-то «готовый» ритм (например, ритм солдатской песни). Тем не менее, такого рода нечаянно составившиеся силлабо-тонические тексты, как и хорей и ямб в «простых людей поэзии» уже промелькивали в русской словесности к моменту, когда В. К Тредиаковский приступил к написанию своей книги «Новый и краткий способ к сложению российских стихов с определениями до сего надлежащего звания», с которой начинается реформа нашего стихосложения (Тредиаковский сам признавался, что суть реформы. «дело» подсказали ему какие-то произведения «нашей природной» поэзии).

Появление в первых сатир А. Кантемира, распространившихся в рукописных списках без имени автора, Феофан приветствовал посланием «К автору сатиры», где, между прочим заявил:


Но сие за верх славы твоей буди,

Что тебя злые ненавидят люди.


Феофан Прокопович, как позже Тредиаковский, сочетал в себе выдающегося писателя и крупного теоретика художественной словесности. Его уже упоминавшаяся «Поэтика» во многих своих положениях вполне соответствует современному уровню теории литературы. Например, вот один из его исходных тезисов: «Первое, что преимущественно требуется во всяком поэтическом произведении, это — вымысел, или подражание, если его нет, то сколько бы ни сочинять стихов, все они останутся не чем иным, как только стихами, и именовать их поэзией будет, конечно, несправедливо. Или если захочешь назвать поэзией, ты назовешь ее мертвой. Ведь подражание является душой поэзии, как это ясно из определения» (подразумевается подражание творческое, «мимесис» древних греков — не случайно его синонимом оказывается «вымысел»). Первое, что должен уметь художник — силой своей творческой фантазии «преображать» объект подражания, создавать свой художественный мир, отталкиваясь от него и пересоздавая его по-своему.

Далее Феофан опровергает «заблуждение многих людей, которые полагают, что одной лишь способности слагать стихи достаточно для того, чтобы быть поэтом», напоминая, что стихами можно написать и историю, и ученый трактат (примеров чего в мировой словесности немало). Весьма здраво он говорит и о соотношении теории и практики в работе писателя: «Прежде всего я хочу рекомендовать моим ученикам постоянные упражнения в стиле и навыках писания. Ведь навык как во всех других, так в особенности и в этом искусстве, не только оказывает великую помощь, но даже, как все согласны в этом, является лучшим учителем... Я постоянно утверждаю, что тот более продвинется в поэзии, кто часто упражняется в писании (хотя бы он даже был лишен живого слова наставника), нежели тот, кто основательно усвоил все наставления, но редко или никогда не принимается за писание.

Этому учит самый опыт этого и других искусств. Так, например, всякий, кто прекрасно знает правила живописного искусства о соразмерности членов при рисовании человеческого тела, об изображении различных телодвижений и состояний тела, о рисовании отдаленных и близких предметов, о применении и расчете теней и различных оттенков света, если кто — повторяю — все тому подобное целиком и в совершенстве познает, но не будет упражняться в рисовании, — тот вовсе не сможет создать картины. Поэтому тот, кто хочет достичь успехов в этой нашей области, пусть, подобно Апеллесу, у которого не бывало дня без линии, примет решение постоянно упражняться в писании, ежедневно стараясь писать хотя бы по одной строчке или сочинять один стих»*. {сноска* Прокопович Феофан. Поэтика. — Сочинения. М. -Л., 1961, с. 347 — 349. }

Прокопович дает и конкретные практические рекомендации: «Первым упражнением пусть будет: выразить одно и то же разными словами, в различном или одинаковом стихотворном размере. <... >

Что этот род упражнения был чрезвычайно излюблен и немало усовершенствован главой всех поэтов Мароном, свидетельствуют многочисленные у него примеры. Некоторые из них встречаются и до сих пор; одно весьма изящное — о реке, скованной льдом, — я приведу; здесь он выразил одиннадцать раз в изящных дистихах такую мысль: там, где прежде проходил корабль, теперь проезжают повозки.

Там, где проходил путь корабля, запряженный бык тащит повозку, после того как суровая зима сковала морозом воды. Волна, недавно доступная широкой корме, держит на себе колесо, когда, застыв от мороза, она выглядит как мрамор. Волны, на которые сейчас напирает воз, после того как они застыли от зимнего холода, прежде рассекал корабль. Волне приводится терпеть от колес, а не от быстрого корабля, чуть только река превращается в крепкий лед. Волны, привыкшие нести корабль, доступны повозке, когда они застыли, превратившись в лед, в виде нового мрамора. Там дорога для повозки, где недавно плыла изогнутая корма корабля, после того как зима холодом сковала воды. Когда ледяная зима сковала прозрачные воды, колея отмечает путь там, где недавно шло глубокое русло. Река служит дорогой повозке, а раньше — кораблю, повинуясь ветру; она становится проезжей для колес. После того как в реке замерзла густая влага, волы тянут повозки там, где корабль подгоняли весла; холодные волны, вмещающие на своих просторах корабли, открывают путь повозкам, когда река недвижима от суровых холодов. Когда Борей сковал холодом воды, повозки направляются в путь там, где обычно шли корабли»*. {сноска* Прокопович Феофан. Поэтика. — Указ. изд., с. 350 — 352. }

Как человек барокко придавая большое значение подобным вариациям, он и далее развивает свою мысль, призывая учеников стараться постигнуть секреты чужой манеры, а в собственном творчестве учиться описанию, изображению, сравнению; быть максимально разнообразными. Например если «писатель написал что-либо в одном стихотворном размере, то мы передадим это то одним, то другим размером; или, если у него что-либо дано вкратце, мы изложим более подробно» {сноска* Прокопович Феофан. Поэтика. — Указ. изд., с. 356. }

Поэтическую способность, талант Феофан Прокопович считал одним из важнейших человеческих качеств: «Теперь скажем несколько слов о ее превосходстве: как благородна эта способность, об этом прекрасно свидетельствует уже одна ее древность... <... > во-первых, сам предмет, которым обычно занимается поэзия, придает ей огромную важность и ценность. Поэты сочиняют хвалы великим людям и память о их славных подвигах передают потомству. <... > Затем многие поэты поведали о тайнах природы и о наблюдениях над движением небесных светил. <... > Столь великому значению поэзии не могут повредить и некоторые срамные стихотворения, сочиненные людьми с большим, но бесстыдным дарованием. <... > Без сомнения, Платон не кого другого, как именно такого рода поэтов изгоняет из пресловутого, вымышленного им государства. Очевидно, потому, что они неправедно и бесстыдно вторглись в число поэтов, обманув литературную чернь каким-то видом поэзии и прикрасами стихотворной речи, которыми они пытались украсить свою слабую и дряблую душу. При внимательном рассмотрении ты заметишь, что, как в наглом их стихоплетстве нет ничего трудного, так нет и ничего хорошего и даже никакого искусства. <... >
1   2   3   4   5   6   7   8   9



Похожие:

Лекции по русской словесности XVIII века введение iconКонференция состоится в октябре 2008 года (о точной дате проведения конференции будет cообщено дополнительно). Оргвзнос участника конференции составляет 200 руб
Институт лингвистических исследований Российской академии наук и Музей Г. Р. Державина и русской словесности его времени приглашают...
Лекции по русской словесности XVIII века введение iconСергей Говорун из истории богословских споров XVIII века по проблеме латинского крещения
Православие. Мы не будем рассматривать этот вопрос полностью, но затронем его в контексте первой попытки его комплексного богословско-канонического...
Лекции по русской словесности XVIII века введение iconКомедия – жанр драмы Аристофан Ж. Б. Мольер
Как и в XVIII, в середине XIX века начали появляться выдающиеся драматурги, только теперь это стало следствием открытия Александром...
Лекции по русской словесности XVIII века введение iconЛекция Конец xviii-го века: Менталитет «конца века»
Менталитет «конца века»; масонские сообщества; зарождение класса профессиональных мыслителей и профессиональных литераторов; формирование...
Лекции по русской словесности XVIII века введение iconЭкономическое развитие Европы XVII – XVIII века (в схемах) Ученика 7-а класса лицея имени Д. Кантемира
Социально-экономическое развитие Молдовы во второй половине xvii-середине XVIII веков
Лекции по русской словесности XVIII века введение iconЛекции по истории Русской Православной Церкви
Поражение и бегство белой армии. Начало русской эмиграции и русского рассеяния (диаспоры). Церковная жизнь в условиях диаспоры
Лекции по русской словесности XVIII века введение iconЛекции по истории Русской Православной Церкви
Поражение и бегство белой армии. Начало русской эмиграции и русского рассеяния (диаспоры). Церковная жизнь в условиях диаспоры
Лекции по русской словесности XVIII века введение iconЛекция 16. Личность и творческий путь Ивана Александровича Гончарова. Сила незаметности М. А. Гончарова
Гончаров предстает как сплошное исключение, как будто секуляризации мышления не было, как будто никогда не формировался особый клан...
Лекции по русской словесности XVIII века введение iconИздана уникальная энциклопедия общественная мысль России XVIII – начала XX века. Энциклопедия / Отв ред. Журавлев В. В. М.: «Российская политическая энциклопедия»
Общественная мысль России XVIII – начала XX века. Энциклопедия / Отв ред. Журавлев В. В. М.: «Российская политическая энциклопедия»...
Лекции по русской словесности XVIII века введение iconМинералова И. Г. Курс читается в Госиря (4 курс, бакалавры)
Общие тенденции в развитии русской литературы к концу 30-х гг. ХХ века. Характерные черты русской прозы. Проза русская и советская....
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов