Минералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви» icon

Минералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви»



НазваниеМинералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви»
Дата конвертации26.09.2012
Размер201.04 Kb.
ТипДокументы


Минералова И. Г.

Москва


Владимир Маяковский:

черты стиля эпохи и свой голос

(«На несгорающем костре немыслимой любви»)


Язык не поворачивается назвать его, например, «трагический тенор эпохи» (так Анна Ахматова назвала Блока) или «имя твое — птица в руке» (так Марина Цветаева обратится тоже к Блоку), но она же одним росчерком пера даст самый выразительный портет Маяковского: «Архангел-тяжелоступ, здорово в веках, Владимир!» В этом портрете стиля Маяковского-художника есть все: и масштаб личности, и демократизм, и устремленность в будущее, и характерная «эпохальная» звукопись, и ведение своей и его особой роли в русском культурном пространстве.

Драматизм прихода Маяковского в литературу, может быть, в том и состоит, что он пришел с футуристами и больше ни с кем войти в нее и не мог, и не желал. Он пришел не лириком-одиночкой, он пришел, громко заявив «Я!», не переставая твердить «Мы-Мы-Мы!» Он вошел, почти ступая в следы, оставленные символистами, в особенности Андреем Белым, с идеей, которую они взлелеяли, размышляя над неоромантиком и философом Фридрихом Ницше, а футуристы подняли его на свои знамена идеей нового человека, новой жизни, и этот человек, и эта жизнь должны были быть чисты и прекрасны. Они рождались из Нового Слова, и в этом рождении не могло не быть «горечи и боли расставания с миром», порождавшим их, и не могло не быть неистовства, с которым они утверждались на старой почве, ибо никакой другой просто не было. Они пришли созидать грядущее, но, созидая, они не могли не расчищать поле для этого самого строительства нового мира.

Один из кощунственных аргументов эстетов заключался да и заключается в том, что все это было «как-то совсем не по-русски». В любом споре об истинном и ложном в русской жизни и ее обновлении или, точнее, в русской поэии и ее обновлении, аргументы «за» — Сергей Есенин, аргументы «против» — Владимир Маяковский. Вряд ли стоит принимать какую-то из этих «конфликтующих» сторон, чтобы прийти к истине. Оба пришли в русскую литературу почти одновременно не для того, чтобы один «победил» другого, а для того, чтобы стать лидерами этого обновления, выражая внешне диаметрально противоположное и, тем самым, и дополняя друг друга, и созидая, может быть, помимо собственной воли, вместе. Есенин более привязан к «почве», больше выражает «природу», в то время как Маяковский — урбанист, он выразитель не «печали полей», а трагедии городов. Так один из глобальных конфликтов, вызревших на Земле, конфликт цивилизации и природы нашел своих выразителей в лице гениальных русских поэтов. Как нельзя ответить, кто более русский, кто для будущности нашей важнее, например, деревянный орнамент ставен русской избы или таблица элементов Д.С.
Менделеева; народная артистка Лидия Русланова или первый космонавт Юрий Гагарин, так, без сомнения, непродуктивно, даже преступно пытаться возвысить значение и роль одного, умаляя значение и роль другого. В 1914 году в статье «Россия. Искусство. Мы» Маяковский пишет: «Общество обязано, бросив вчерашний смешок, изменить свое отношение к этим художникам и их строительству храма новой русской красоты.

Русская литература (новейшая) числит в себе непревзойденные образцы слова.

Это та литература, которая ...вытекала не из подражания вышедшим у “культурных” наций книгам, а из светлого русла родного, первобытного слова, из безымянной русской песни (курсив наш. - И.М. )» (1, 320). Это отношение его с русскому и западному останется неизменным: читайте статьи послереволюционные, и увидите, что в этом они с Сергеем Есениным единодушны.

Необычность, новаторство стиля Маяковского-поэта проистекает, с одной стороны, из его кубофутуристического живописного взгляда на жизнь, из общей юношеской революционности, из того, что сейчас бы назвали «юношеский максимализм». Но тогдашний юношеский максимализм Маяковского — начинающего художника — совпал с общим юношеским настроем эпохи, жаждавшей перемен, жаждавшей нового языка. Обычно цитируют манифесты футуристов и тем самым якобы закрывают тему. Видимо, и до сегодняшнего дня иные ученые, будучи людьми взрослыми, не удосужились выслушать «молодого человека», как обычно, полагая, что их взрослость покрывает все полубредовые открытия молодости.

Обратим внимание, именно к 1913-1914 годам относятся статьи, написанные Маяковским самостоятельно, без соавторов и согруппников по футуризму. Именно это самостоятельное его слово яснее, ярче, чем броские футуристические манифесты, рассказывает о художнике нового времени, до сих пор по-настоящему не прочитанном. Симптоматично название этих статей: «Театр, кинематограф, футуризм»(1913), «Уничтожение кинематографом «театра» как признак возрождения театрального искусства» (1913), «Отношение театра и кинематографа к искусству» (1913), «Живопись сегодняшнего дня» (1914), «Два Чехова» (1914).

В 1914 году, заключая статью «Не бабочки, а Александр Македонский», Маяковский пишет: «Господа, довольно в белом фартуке прислуживать событиям!

Вмешайтесь в жизнь!

Мы сильнее, мы вам поможем!
Ведь дорогу к новой поэзии завоевали мы, впервые заявившие:

— Слово — самоцель»1.

Жизнестроительность нового искусства, декларируемая символистами, осознавалась футуристами и Маяковским в их числе не как греза, не как романтическая мечта, а как реальность, живая, животрепещущая, часто грубоватая или намеренно огрубляемая во имя «правдоподобия». Парадокс, но Маяковский, мнящийся очень многим потрясателем основ традиций в русской словесности, оказывается прямым и самым неистовым последователем традиций (может быть, это неоромантическое неистовство зачастую заслоняет суть открытий поэта), утверждая: «Слово — самоцель», ибо смысл этой формулы обычно понимается сугубо утилитарно и формалистически, а отнюдь не в контексте общих исканий апокалиптической эпохи: «В начале было Слово. И Слово было у Бога. И Слово было Бог» (Евангелие от Иоанна. 1; 1). Мысль эта, вложенная в подтекст «бьющей по нервам» формулы, подтверждается названием статьи, где аллегорически автор указывает на сущностное, настоящее значение и роль Слова: Александр Македонский — полководец, царь, властитель, завоеватель пространств и времен, а не мизерно-малое, лишь нежно-беспомощное, хоть и прелестное, отражение наших дел, чувств и мыслей. Характерной цитатой из Хлебникова он завершает и свою статью «Теперь к Америкам!» (1914):


Сегодня снова я пойду

Туда — на жизнь, на торг, на рынок,

И войско песен поведу

С прибоем рынка в поединок! (1, 312).


По-своему формулирует Хлебников традиционный для писателей рубежа ХIХ —ХХ вв. конфликт: конфликт Человека с большой буквы, способного жить всеми силами своей души, личности одухотворенной — и пошлого, торгашеского мира, мира обыденных мелочей и бытовых привязанностей, конфликт, обозначенный наиболее ярко творчеством Чехова и Горького. Вспомните названия последних произведений Чехова («Вишневый сад», «Невеста») и ранних — Горького (поэма «Человек», «Песня о Соколе»). Так, по разные стороны баррикад окажутся и у футуристов «войско песен» и «прибой рынка». Между прочим, эти характерные метафорические обозначения станут для Маяковского и позже в стихах и поэмах главенствующими:


В бульварах я тону, тоской песков овеян:

ведь это ж дочь твоя —

моя песня

в чулке ажурном

у кофеен!

(1, 46. Несколько слов о моей жене, 1913)


или:


Грядущие люди!

Кто вы?

Вот — я,

весь

боль и ушиб.

Вам завещаю я сад фруктовый

моей великой души.

( 1, 106. Ко всему, 1916)


В «Штатской шрапнели» (1914), статье, состоящей из трех маленьких главок, во второй ее главке, названной не менее эпатирующе «Поэты на фугасах», Маяковский варьирует уже сказанное: «Поэзия — ежедневно по-новому любимое слово. Сегодня оно хочет ездить на передке орудия в шляпе из оранжевых перьев пожара!» (1, 307). Любимое слово, а не любимая женщина или играющая любимую. В данном случае важно даже не то, что в этой фразе Маяковского-критика пародируется тривиальная тема стихотворцев, на самом деле просвечивает глобальное, через которое и может быть обновлена и освещена жизнь, — Любовь. Но эта любовь не будет замкнута в камерных покоях обывателя, она открыта стихиям, важнейшим, горящим, болящим людским проблемам, она заключена в Слове, а оно понято так, как издревле понималось верующими людьми. Слово Любви — всемогуще. И это не ради красивого словца сказано, таким образом поэт обозначает самую важную собственную тему в поэзии, тему, старую, как мир, затертую «до степени штампа» (Ю.Тынянов), но «будетлянином», футуристом, поэтом будущего осмысленную совершенно по-особому.

Чтобы понять эстетические принципы раннего Маяковского, стоит обратиться и к статьям, в которых кажущееся традиционным и устоявшимся, оборачивается своей совершенно новой стороной, прошлое оказывается устремленным в будущее. Такова, например, его статья «Два Чехова» (1914). Размышляя об эстетике Чехова, он пишет: «...если книга его рассказов истреплется у вас, вы, как целый рассказ, можете читать каждую его строчку...»(1, 300). И далее, по-прежнему полемизируя с теми, кто склонен в литературе вычитывать «идеи»: «Не идея рождает слово, а слово рождает идею. И у Чехова вы не найдете ни одного легкомысленного рассказа, появление которого оправдывается только «нужной» идеей.

^ Все произведения Чехова — это решение только словесных задач» (1, 300). Полемика эта завершается для Маяковского созданием образа Чехова весьма необычного для критической мысли начала ХХ века: «Чехова — сильного, веселого художника слова» (1, 301).

Впрочем, для молодого Маяковского не особенно много видимых писательских авторитетов в словесности, так что весьма показательно, что независимо от идеологических привязанностей Чехов «на все времена» и для символистов, и для реалистов, и для футуриста Маяковского. Это то, что очевидно связывает Маяковского с традицией в русской художественной словесности. Еще более тесно связан он с традицией через «звучащее» в нем самом «чужое» слово, через поэтическую цитату, слово устной народной словесности, имя, образ, ритмический, интонационный рисунок и, как это ни парадоксально, слово церковной службы, преображаемое обновляемыми им самим поэтическими жанрами.

И все же, что «толкает» его быть новатором? На чем «замешено», «заквашено» его новое поэтическое слово? Ответ на этот вопрос если не дает, то, по крайней мере, намекает на этот ответ статья «Театр, кинематограф, футуризм» (1913). Плотность самого названия указывает на доминантные современные искусства, преобразующие и наш быт, и нашу культуру, и наше слово в быту и новом словесном искусстве.

Размышляя о новых возможностях словесного искусства, предшественники футуристов мечтали о том, чтобы слово стало играть ту роль в поэзии, какую оно играет в церковной службе; символисты сформулировали идею «нового синтеза, синтеза литургического» (Вяч. Иванов)2. Статья Маяковского, как и две другие — «Уничтожение кинематографом «театра» как признак возрождения театрального искусства», «Отношение театра и кинематографа к искусству», — были опубликованы не в литературно-художественном журнале, что было бы естественно, но в «Кине-журнале» в № 14, 16, 17 за 1913 год. При жизни Маяковского ни разу не перепечатывались, так что «в расчет» литературоведами могли и не приниматься. Сам же факт обращения поэта-новатора в журнал, занимающийся специальными проблемами нарождающегося искусства, весьма показателен. Марина Цветаева ведь тоже назовет свою вторую книгу стихов «Волшебный фонарь», явно апеллируя к кинематографу как искусству нового времени.

Но Маяковский — поэт, актер, живописец, драматург, сценарист, критик — и в литературе, и в кинематографе, и в живописи, и в театре. Это сочетание, этот синтез и сделали Маяковского таким поэтом, каким он сегодня предстает перед нами в своем творчестве, потому что не только видит, что происходит в современной ему культуре, он оказывается деятельным созидателем культуры и искусства будущего, но он и серьезный исследователь (а значит, аналитик) происходящего в культурном мире.


Не трусость вопит под шинелью серою,

не крики тех, кому есть нечего;

это народа огромного громовое:

Верую

величию сердца человечьего!

(1, 140. Революция. Поэтохроника,

17апреля 1917 г.)


На сей раз внутри создаваемого поэтом образа есть противопоставление обыденного, бытового (трусость, голод плоти) и бытийного (Вера, величие сердца человечьего), это противопоставление обозначено и рифмой (серою/ Верую; нечего/ человечьего); и, с одной стороны, метонимически поданным обыденным и, с другой, — крупно, как сказали бы кинематографисты, «крупным планом» — образ веры в величие сердца человечьего, души человеческой.

Анализ и синтез в поэтической лаборатории Маяковского неразлучны, этой неразлучностью определяются и все его открытия и в строфике, которую он заменяет лесенкой, и в разнообразии рифм и способов рифмовки, где разрушены традиционные и здесь же воссозданы новые, прежде небывалые. Примеров несть числа (не выйти/Невы идти; коптел горя/аптекаря; замоля/земля; аккуратненько/крест ратника; раздобревшие глаза/добра и зла и т.д.).

Неоромантическое мироощущение и мировидение пронизывает все без исключения творчество Маяковского. Только если у раннего Маяковского «разлад мечты и реальности» выражен иронией по отношению к «пошлому положению дел» и лирико-патетическим отношением ко всему, что чисто и свято, то уже вскоре ироническое достигнет масштабов сатиры и выльется в стихах, явно эпатирующих вкус эстетствующей публики «Нате!», «Вам!», разного рода «гимнах» басенного содержания. С другой стороны, по-прежнему не пренебрегая литературно-художественной полемикой, Маяковский пишет «Послушайте!» (сравните с «Silentium!» Ф. Тютчева). И дело опять же не только в том, что с самого начала автор вступает в диалог с поэтической традицией: «Ведь кто-то называет эти плевочки (футуристическое) жемчужиной (поэтизм, который читается как литературной штамп)». В этом призыве «послушать» содержится и «помолчать», лирическое приобретает черты лирико-философского, вступая в диалог с тютчевским.

Тривиальная тема художника и его творения обозначена не только своеобразным манифестом «А вы могли бы?», но и явно находящимся в диалоге с «Кипарисовым ларцом» Иннокентия Анненского стихотворением «Нате!»: «А я вам открыл столько стихов шкатулок», и, конечно, стихотворением «Скрипка и немножко нервно». И это стихотворение, кажущееся совершенно оригинальным, потому и оказывается именно таким, что «полемизирует» с предшественниками.

Напомним, что в «Трилистник соблазна» все той же стихотворной книги И. Анненского «Кипарисовый ларец» входит стихотворение «Смычок и струны», впервые опубликованное в этой книге в 1910 г. В 1910 г. написано и стихотворение Н. Гумилева «Волшебная скрипка», а в 1914 г. В. Маяковский пишет стихотворение «Скрипка и немножко нервно»3.

В стихотворении Маяковского тема творца и творчества передана через аналогию голоса поэта и скрипки, через параллель музыка -поэзия:


Знаете что скрипка?

Мы ужасно похожи....


Речевой строй стиха Маяковский резко ориентирован на разговорно-просторечное, на отношения почти упрощенно-короткие. Это фантастическая новелла с очень сильной драматургической стороной, где доминантны гипербола и метафора. Но в ней лирическое воссоздается через характеристики скрипки как ребенка: разревелась «так по-детски» и поэта — дитя. «А мне наплевать, я хороший» (явное портретирование детской речи).

У футуриста В. Маяковского общая, можно сказать, тривиальная тема художника и его творения создается, что называется, «на глазах». В самом названии угадывается партитура «новаторской» джазовой музыкальной композиции, которую исполняют скрипка и оркестр (у Блока, например, характерное соположение голоса и хора), причем, как во всякой партитуре, указано не только «для скрипки с оркестром», но и характер исполнения: «немножко нервно». Так «грамматическая неправильность» названия стихотворения оказывается художественным приемом4, более того, объясняет весь внутренний строй произведения, его внутреннюю форму.

Художественный синтез, позволяющий стилизовать образ музыкальной пьесы, какими бы разными в итоге эти пьесы ни были, оказывается общей чертой стиля эпохи, ярким выразителем которой становится В.Маяковский.

С 1913 по 1917 год В. Маяковский написал 4 поэмы и одну трагедию, причем появление трагедии «Владимир Маяковский» (создана в 1914 г.) предваряет появление его необычных во многих смыслах поэм. Вслед за трагедией появляются поэмы «Облако в штанах» 1915 г., «Флейта-позвоночсник» 1915 г., «Война и мир» 1917 г., «Человек» написана в 1916-1917 гг., впервые опубликована в феврале 1918 г., после Октябрьской революции будет создана «Мистерия-буфф», указывающая на то, что наше стремление через определение жанра постичь поэтический путь Маяковского не есть кабинетная выдумка, а следование за логикой творческой жизни самого художника.

В любом случае, в Маяковском всегда говорит голос эпохи, варьирующий по-своему ницшеанское «Рождение трагедии из духа музыки». Это видимо во многих его стихах, в том числе и в вышерассмотренном. И опять вопрос: «Почему трагедия?» Может быть, потому что в трагедии нового времени опять соположены голос и хор, скрипка и оркестр, «я» и «мы»? Потому, что выпирающее, самодовлеющее «я» декаденства в футуризме трансформируется в «мы», вбирая множество самоценных «Я»? Ответ на этот риторический вопрос дает уже перечисление действующих лиц трагедии. Еще более светоносная сущность истинного поэта обозначена самохарактеристикой лирического героя:

Я, бесстрашный,

ненависть к дневным лучам понес в веках;

с душой натянутой как нервы провода,

я —

царь ламп! (1, 154)


И характерная для культуры идея творца как подателя света преобразуется не в перепев уже известного. Лирический герой трагедии Маяковского — создатель рукотворного света — электричества, имеющего свою сверхзадачу, а не узко утилитарное применение:


Я вам только головы пальцами трону,

и у вас

вырастут губы

для огромных поцелуев

и язык,

родной всем народам.


Трагедия поэта заключается на самом деле в том, что людям не нужна ни Боль Любви, ни Свет Любви, ни Радость Любви. Так невостребованная или опошленная, или сведенная к привычке, разменянная в мелочах, она изменяется до неузнаваемости, а Настоящее, Светоносное чувство замирает в Одиночестве героя.

Ряд поэм открывает «Облако в штанах» (первоначальное эпатирующее название «Тринадцатый апостол» автор должен был заменить по требованию цензуры). Но эта поэма тоже необычна уже тем, что имеет подзаголовок, указывающий на жанр — тетраптих. Тетраптих — обозначение живописного жанра, тетраптих — иначе складень, состоящий из четырех картин, в иконописи — икон, каждая из которых несет свое значение, свой символический смысл. Только в 1918 году поэма вышла без купюр, полностью, в предисловии к ней Маяковский расшифровал значение каждой из «картин» тетраптиха: ««Долой вашу любовь», «долой ваше искусство», «долой ваш строй», «долой вашу религию» — четыре крика четырех частей» (1, 441). Такое самоопределение дало повод исследователям творчества Маяковского тоже встрепенуться и «закричать», что Маяковский — богоборец, что он святотатствует, что и без того это было видно, а тут сам признается: «Долой вашу религию». Когда так судят поэта, невольно всплывают в воображении лица «судей» из стихотворения «Нате!» Тут критика удобно забывает о том, что за словом «долой» следует слово «ваш», «ваше», «вашу»... И давний конфликт поэта и пошлого мира обозначается со всей очевидностью. Своим творчеством, и поэмой, в частности, Маяковский не отрицает любовь, искусство, общественный строй, религию. Он, как Ф.М. Достоевский, задается вопросом: где сегодня Бог? Что сделали люди с именем Божьим? Почему настоящего Бога заменил великий инквизитор? Почему он подменил Его и всячески сопротивляется Пришествию? Не о вере речь, а о том, во что превратили люди Свет, дарованный Богом.

Я тоже ангел, я был им

сахарным барашком выглядывал из глаз,

но больше не хочу дарить кобылам

из севрской муки изваянных ваз

(1, 195).

Так символические составляющие образа лирического героя вскрывает семантика образа «падший ангел» (в поэме «Человек»: Всюду теперь!/ Можно везде мне./ Взбурься, баллад поэтов тина./ Пойте теперь/ о новом — пойте — Демоне...)(1,258), с одной стороны, — и это лирико-патетическое значение, а с другой стороны, «юродивый во Христе» и одновременно «шут», вариант образа затрепанного символистами Пьеро, — не урод, не нищий, а принимающий на себя роль унижаемого и гонимого, поносимого и страдающего, и через это непомерное страдание и непомерную любовь (читайте внимательней «Преступление и наказание» Ф.М. Достоевского) — избранного. Как и в обыденной жизни, такому лирическому герою и суждено пророчествать и грозить:


Пустите!

Меня не остановите.

Вру я,

в праве ли,

но я не могу быть спокойней.

Смотрите —

звезды опять обезглавили

и небо окровавили бойней!


Эй, вы!

Небо!

Снимите шляпу!

Я иду!

(1, 196)


Но ведь этим предостережением и угрозой не завершается поэма! Мир «гармонизован» ответом Вселенной, подобной дружелюбному и верному «Щену»:


Вселенная спит,

положив на лапу

с клещами звезд огромное ухо.

(1, 196)


По правде говоря, все творчество Маяковского может быть «свернуто» до нескольких излюбленных его образов-метафор и развернуто поверх границ отдельных стихотворений и поэм в колоссальное поэтическое произведение. Поистине «Слово — самоцель».

И в этом смысле определение романтизма, которое дает А.Ф. Лосев, прибегая к афористической мысли Новалиса, в самой большой степени приложимо к мировидению В. Маяковского: «Моя возлюбленная есть сокращенное подобие (Abbreviatur) вселенной, а вселенная есть распространенное подобие (Elongitudo) моей возлюбленной»5:


Мария!

Имя твое я боюсь забыть,

как поэт боится забыть

какое-то

в муках ночей рожденное слово,

величием равное Богу.

(1,193)

Этим, между прочим, объясним космизм его мощной образной системы, гротесковость мирочувствования, этим приводится в движение весь стилевой «механизм» его творчества: Любовь и ощущение трагичности ее в этом мире характерны для стиля серебряного века вообще (вспомним стихи и рассказы И.А. Бунина, сонеты Вяч. Иванова, стихи А.А. Блока), а в творчестве В. Маяковского, в его поэме «Облако в штанах» вездесуща: она космична, но она — единственное истинное достояние искусства, единственный животворный источник веры, только ею организуется настоящий общественный строй.

Оказывается, что подтекст поэмы не исчерпывается, как это принято утверждать, исключительно лирическим. Без сомнения, это лирико-философское произведение с характерным для его эпохи комплексом философских проблем, не футуризмом разбуженных, а воспринятых футуристической молодежью у символистов.

Может быть, поэтому А.Ф. Лосев, размышляя о стиле Вяч. Иванова, говорит: «У него было такое же ослепительное словотворчество, которое, еще в большей степени, пожалуй, было только у Маяковского»6 Жажда этого словотворчества всеобъемлюща и всепроникающа: произведение В. Маяковского может быть воспринято как Слово, а каждое слово в произведении как самостоятельное произведение7. В этом состоит несомненная трудность для читателя, привыкшего к «линейному чтению». А как иначе постигать, например, и название его поэмы «Флейта-позвоночник», и композицию этой поэмы, парафразирующую путь от страстей и желания смерти:


За всех вас,

которые нравились или нравятся,

хранимых иконами у души в пещере,

как чашу вина на застольной здравице,

подъемлю стихами наполненный череп.

..........

Короной кончу?

Святой Еленой?

Буре жизни оседлав валы,

я — равный кандидат

и на царя вселенной

и на

кандалы.

(1, 204)


путь к воскресению:

В праздник красьте сегодняшнее число.

Творись,

распятью равная магия.

Видите —

гвоздями слов

прибит к бумаге я.


(1, 208)


При внимательном рассмотрении этих поэм оказывается, что все они организуются как трагедии, хотя формально не начинаются со списка действующих лиц. В них необычайно сильно драматургическое и драматическое начало. Этот принцип сохранится и в творчестве послеоктябрьском, только в нем «созидательное, мы» будет мыслиться доминантой. Как и в первой собственно трагедии, в следующих за ней поэмах ярковыраженное, сюжетом организуемое мистериальное начало. Трагическое мироощущение поэта чревато не только гибелью старого мира (в душе поэта и вовне), финал этих произведений всегда жизнеутверждающ: чистота и красота грядущего не подлежат сомненью.

Подтверждая эту идею, Маяковский в «Войне и мире» (в заглавии мир писалось у него через i — вселенная) обращается не только к «портретированию»8 крупномасштабного прозаического произведения, давая Пролог, Посвящение и пять частей, намеренно вступая в литературную полемику с великим Львом Толстым, но и включая партитуру (ноты) аргентинского танго, популярного тогда, ноты песнопений заупокойной службы, соединяя музыку и слово, голос и хор, а точнее самое земное музыкально-пластическое выражение Любви и литийно — Смерти так, как они могут быть соположены в мистерии как вариации трагедии. Впрочем, поэма «Человек» (можно сопоставить с поэмой М. Горького, а можно и с драмой Л. Андреева «Жизнь человека») стилизует и композиционно, и поэтической речью евангельское и литургическое (Рождество Маяковского. Жизнь Маяковского. Страсти Маяковского. Вознесение Маяковского. Маяковский в небе. Возвращение Маяковского. Маяковский векам. Последнее). Владимир Маяковский-поэт сделал героем, персонажем и лирическим героем своих произведений «самого себя», то есть молодого человека («красивый, двадцатидвухлетний»), как казалось, «ничем не отличающегося» от реально существующего поэта. Так литературная фантастическая условность или, напротив, пренебрежение этой условностью давало и дает повод сегодня бытовому, а отнюдь не филологическому анализу поэтического произведения.

Так выходит, что и условно-фантастическое, и художественное воспринимается и критиками, и литературоведами крайне упрощенно. Насколько упрощенно можно прочитывать, например, следующие строки: «Священнослужителя мира, отпустителя всех грехов, — солнца ладонь на голове моей.

Благочестивейший из монашествующих — ночи облачение на плечах моих.

Дней любви моей тысячелистое Евангелие целую»?(1, 245).

Вне системы координат, которые диктует «стиль эпохи», невозможно ни понять, ни тем более оценить открытий Маяковского-художника. Поэтому именно крайне непродуктивно вычленять в стиле Маяковского библеизмы или цитаты церковной службы, обращать внимание специально на синтаксис (в данном случае инверсионный строй поэтической речи), потому что все это вместе создает «образ образа»9, огранивающий внутреннюю форму и отдельного произведения и творчества в целом. И именно в этой поэме, предваряя «Последнее», звучат потрясающие и сегодня Вселенную строки:


Погибнет все.

Сойдет на нет

И тот,

кто жизнью движет,

последний луч

над тьмой планет

из солнц последних выжжет.

И только

боль моя

острей —

стою,

огнем обвит,

на несгорающем костре

немыслимой любви.


(1,271)

Парафразис образа неистового Аввакума, воссозданного Маяковским, позже у М. Волошина претворится в поэму, образ русского человека и русской жизни выпишется в стихотворение «Неопалимая Купина», у самого же Маяковского по законам жанра трагедийное преобразуется в катарсисное. Иным (не диаметрально-противоположным) становится и образ поэта с прежде доминантными радостью-страданием, и образ Солнца, «корни» ведь угадываются и лирико-юмористическом, ободряющем созидание реальной новой жизни:


Светить всегда,

Светить везде,

до дней последних донца.

светить —

и никаких гвоздей!

Вот лозунг мой —

и солнца!

Необычайное приключение,

бывшее с Владимиром Маяковским

летом на даче». 2, 38)


Примечания


1. Маяковский В.В. Полное собрание сочинений в 13 тт., М., т.1. С.317. Далее ссылки на это издание даются в тексте: римская цифра обозначает том, арабская — страницу.

2. Минералова И.Г. Русская литература серебряного века. Поэтика символизма. М., 1999, 2003. С. 5 и далее.

3. См. подробнее: Минералова И.Г. Образ Скрипки в художественном претворении символистов, акмеистов, футуристов // Синтез в русской и мировой художественной культуре. М., 2002.

4. Минералов Ю.И. О поэтической речи Маяковского //В мире Маяковского в 2 тт. Т.2. С. 41 — 67; он же: Теория художественной словесности. Поэтика и индивидуальность. М., 1997. С.33 и далее.

5. Лосев А.Ф. В поисках смысла.// Страсть к диалектике. М., 1990. С.21.

6. Лосев А.Ф. В поисках смысла. Указ. изд. С.45.

7. Минералов Ю.И. Теория художественной словесности. М., 1999. С.245 и далее.

8. Минералов Ю.И. Указ. изд. С. 238 и далее.

9. Там же. С. 259 и далее.





Похожие:

Минералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви» iconВ. В. Хлебников госпожа ленин действующие лица
Голос Зрения. Голос Слуха. Голос Рассудка. Голос Внимания. Голос Памяти. Голос Страха. Голос Осязания. Голос Воли
Минералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви» iconЛ. Е. Балашов москва • 2008 здоровье, Гармоническое развитие, долголетие
Кто рассчитывает обеспечить себе здоровье, пребывая в лени, тот поступает так же глупо, как человек, думающий молчанием усовершенствовать...
Минералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви» iconВладимир Маяковский

Минералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви» iconВладимир Маяковский

Минералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви» iconВладимир Маяковский я счастлив!

Минералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви» iconВладимир Маяковский я и наполеон

Минералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви» iconМинералова И. Г. Курс читается в Госиря (4 курс, бакалавры)
Общие тенденции в развитии русской литературы к концу 30-х гг. ХХ века. Характерные черты русской прозы. Проза русская и советская....
Минералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви» iconВладимир Маяковский гимн здоровью

Минералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви» iconВладимир Маяковский дешевая распродажа

Минералова И. Г. Москва Владимир Маяковский: черты стиля эпохи и свой голос «На несгорающем костре немыслимой любви» iconВладимир Маяковский облако в штанах

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов