М. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б icon

М. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б



НазваниеМ. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б
страница1/5
Дата конвертации30.09.2012
Размер0.65 Mb.
ТипУрок
  1   2   3   4   5

М. И. Ромм Том III Уроки последних фильмов

Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может быть, кто-нибудь из вас захочет высказаться, мне это будут очень интересно.

Перед этой картиной у меня был перерыв в пять, почти в шесть лет после «Убийства на улице Данте». А так как сценарий той картины был написан в 1945 году, я не могу отнести ее к 50-м годам. Таким образом, перерыв был гораздо большим — с 1953 года, когда я кончил картину «Адмирал Ушаков».

(. . .)

Я никогда раньше не бывал в простое, всегда работал картину за картиной, и впервые в жизни оказался в положении человека, ничего не делающего. И я предпочел вытащить старый сценарий и поставить его, потому что не знал, какой новый сценарий делать и как заново родиться на свет.

Но когда я ставил «Убийство на улице Данте», я вдруг заметил, что повторяю мизансцены, которые уже были мною когда-то поставлены. Так у меня актеры уже сидели, ходили; вот в этом рисунке и ритме я уже когда-то решал сцену. И я не мог из этого выскочить, хотя понимал, что это гибельно для художника, большого или маленького — все равно.

Ведь каждый раз в кинематографе художник имеет дело с неповторимым явлением — должен иметь дело с неповторимым явлением. Решение о том, как снимать людей, которые встретились у тебя на экране для такого-то дела, что является зерном сцены, какую форму она должна приобрести,—это решение каждый раз должно быть каким-то открытием,

Ребенок видит мир необыкновенно свежо и ярко. И молодой человек тоже. Чем человек становится старше, тем больше он перестает удивляться. Я до сих пор помню, как в 1920 году впервые увидел Ленинград зимой. Это было необыкновенной силы ощущение — своеобразие и красота этого города меня потрясли. Потом, много лет спустя, я вновь оказался в Ленинграде и старался воскресить то чувство. Нет, его уже не было, мои глаза уже насмотрелись на разные города и холоднее смотрят на мир. Какое-то необыкновенной силы первое впечатление от чужого города или от человека, встреченного тобой,— оно потом не восстанавливается.

Еще страшнее, когда художник так начинает подходить к делу своих рук, когда он превращается в ремесленника и начинает использовать удобные, быстро находимые приемы. А ведь вокруг стоит съемочная группа, которая считает, что мастер все умеет, к тому же есть план. Можно сделать наезд, панораму, есть глубинная мизансцена — чего он думает? Все так ясно. Актеры срепетировали, снимай, и все. Но снимаешь и видишь,. что это искусственное приспособление, вторичное искусство, не впервые пережитая сцена, а остатки каких-то уже ранее пережитых сцен.


Картина «Убийство на улице Данте» доставила мне очень много горя (именно — горя), и после нее я принял решение, которое, может быть, прозвучит несколько наивно и механически, но я сказал себе: «Даю слово, что я никогда в жизни не поставлю ни одной исторической и ни одной иностранной картины. Я буду делать картины только про моих современников, про людей, которых я знаю лично, про вещи, которые я знаю лично; процессы, которые происходят в нашей стране и свидетелем которых — хорошим или плохим — я был».

Но для этого мне пришлось отдирать наросшую шкуру навыков, профессиональных приспособлений, глубоко въевшихся в меня привычек — в дурном и хорошем. Во всем, начиная со сценария, проявляются эти подлые привычки: использовать до конца сюжетное .положение, выжать его насквозь. Тут есть много известных приемов: появился в начале карандаш — ага, хорошо, значит, нужно его использовать в середине, в конце картины. Это так легко, эффектно, само просится.

Внутри сцены, когда пишешь диалог,— то же самое. Рука сама сочиняет какие-то вещи, даже помимо твоей воли, и все делается удобно: сцена для актеров очень удобная, и играть ее выгодно. И все время чувствуешь, что тут половина или три четверти ремесла.

Я не хочу сказать, что в своей новой картине я полностью освободился от ремесла. Нет, к сожалению, далеко не полностью, потому что это довольно мучительный процесс — самопереучивание, его в одной картине не сделаешь. Но что-то мне удалось. И то, что картину, в общем, принимают, особенно молодые физики, значит, что чего-то достичь мне удалось, хотя, если говорить совсем честно, сама тема картины, то, что человек дважды облучается, и этот драматический конфликт Гусева с женой, и прочее — это, в общем, неправда. Я понимаю, что это неправда, и понимаю, что было бы в тысячу раз умнее, и тоньше, и глубже делать картину без такой драмы или мелодрамы. Однако я не смог этого избежать. Мне пришлось сознательно пойти навстречу драматизации основного положения, чтобы развязать себе руки в каких-то других сторонах картины и начать работу, которую мне, может быть, уже поздно делать, потому что все-таки на днях мне будет 61 год, но тем не менее я надеюсь ее завершить.

(. . .)

В этом году появится довольно много картин, в которых намечается, по-моему, великолепное движение кинематографа вперед. В их числе — ряд картин молодых режиссеров, по-моему, очень интересных, очень свежих. Сейчас можно работать гораздо смелее. Многим это еще совсем не поздно. Для меня эта картина явилась каким-то отчетом в той работе, которую я проделал за это время над собой.

Я делал картину с молодым оператором Германом Лавровым, которому очень благодарен за помощь (он, по-моему, очень хороший оператор), благодарен за то, что он смело пытался найти новые дороги и в то же время целиком подчинил себя жесткому режиссерскому замыслу, снабженному гигантским количеством слов. Ведь в основном это картина-диалог. В ней почти нет пластического материала самого по себе. Это картина-размышление — размышление о нашем времени. Мне хотелось разобраться во многом: и в отношениях нескольких поколений — старшего, среднего и младшего, и в том, что такое творческий человек, и как он относится к своему делу.

Для меня было довольно безразлично, что Гусев занимается термоядерной энергией. Это было удобно, потому что данная проблема стоит на острие современной науки. Но мне кажется, что режиссер Скуйбин, который сейчас ставит картину «Суд», ставит ее, умирая,— что этот режиссер больше похож на Гусева, чем большинство современных физиков.

Эта картина посвящена не тому, что термоядерники облучаются, а тому, что для человека, который выбрал своим уделом творчество (любое — научное или какое-нибудь другое), вся жизнь сосредоточивается на этом деле, он отдает себя ему целиком.

Скуйбин, который поставил «Жестокость» и «Чудотворную» — картину, которую многие сочли средней,— уже во время работы над «Чудотворной», казалось, больше не в состоянии был заниматься режиссурой. Я знаю по себе, что такое поставить картину, какой это гигантский физический труд. Скуйбин уже не держит голову, он уже не может поднять руку, но он ставит «Суд» по Тендрякову.

Я один раз увидел, как подъехала машина и .из нее вышел пьяный человек и пошел — сгорбившись и пошатываясь, еле стоя на ногах. И вдруг увидел меня. Он выпрямился, пошел навстречу, улыбнулся, протянул мне руку. Пожать руку он уже не может. Это был Скуйбин. И он стоял так до тех пор, пока я разговаривал с ним. Я поспешил уйти, а когда оглянулся, опять увидел того же согнувшегося, едва бредущего на съемку режиссера. Свою картину я и посвятил таким людям.

Когда мы говорили Скуйбину, что он не сможет поставить еще одну картину, он отвечал, что если не будет ставить, то умрет послезавтра, а если будет, то проживет, еще год. «Дайте мне прожить еще год» — вот этой теме я и посвятил картину, хотя в ней есть элементы для современной науки, в общем, не характерные.

Люди облучаются, но это необязательно, во-первых, а во-вторых, экспериментатор облучается не чаще кого-либо другого.

Тема картины, современность ее проблематики были продиктованы теми соображениями, о которых я уже сказал: мне после громадного перерыва нужно было бы во что бы то ни стало сделать вещь о людях, которых я знаю, об интеллигенции в эти годы.

Исходя из этого мы и строили все в картине. Мы решили делать картину-спор, который в ней впрямую и не решается. Изо всех сил мы старались как можно больше растревожить зрителя, заставить его задуматься над существом нашего времени и, в частности, над ролью науки, над отношением к жизни, к науке, друг к другу наших людей.

Тема очень острая, резкая, и мы решили попробовать сделать картину по мере возможности высокоинтеллектуальную, совершенно не думая о том, будет ли ее смотреть зритель, привыкший к «золотым симфониям» и аргентинским фильмам, подготовлен он к ней или нет. Мы надеемся, что советский человек подготовлен к тому, чтобы всерьез принимать любое зрелище. Правда, очень много сделано для того, чтобы испортить зрителя. Огромное количество глупейшей продукции, особенно зарубежной, постепенно приучает серьезных людей не ходить в кинематограф. Но нужно когда-то начинать бороться с этим. Значит, пусть люди подумают — решили мы.

Отсюда пошли те вопросы, которые естественно возникают. Все они более или менее связаны с физикой, потому что выбрана была физика. Если бы для этой темы было взято что-то другое (искусство, медицина или еще что-нибудь), очевидно, шли бы другие разговоры, и те же вопросы решались бы на каком-то другом материале. В данном случае они решались на материале физики.

Мы не стремились объяснять существо самой физической проблемы— его немыслимо объяснить, хотя я сейчас, по свидетельству наших консультантов, нахожусь на уровне участника конференции физического института. Они заставили меня прочесть краткую лекцию о том, над чем работает Гусев, в чем его ошибка. Я прочел такую лекцию (она длилась полтора часа), и они сказали, что это на уровне конференции их института и я могу ставить картину. Но в действительности мне нужно было бы поставить еще три картины, чтобы понять, что они делают.

Мы были однажды в одном из институтов свидетелями поразительного разговора десятка молодых людей (один из них был сравнительно пожилым, около сорока лет, остальные — от двадцати пяти до тридцати). Докладывался вопрос об оптических приспособлениях для наблюдения того самого эффекта, став очевидцем которого, Гусев облучился. Дело в том, что он смотрит в глазок. Смотреть можно только до тех пор, пока ничего не получается. Когда получается — смотреть уже нельзя. А надо зафиксировать кратчайшую вспышку плазмы, которая продолжается сотую долю секунды, причем развивается температура порядка 10 миллионов градусов. Это происходит в абсолютном вакууме. Чтобы успеть это снять и как-то зафиксировать, есть много систем. Один молодой человек предлагал систему наблюдения, куда входит и телевизор, и съемочная камера, и сложнейшие оптические приборы, и необычайной тонкости приспособления для отметки времени. Он предложил ее как наилучшую, наиболее современную.

Молодые люди, очень иронические, подпускали друг другу шпильки. Половина заседания прошла в хохоте. Сострят — и раздается смех. В общем, мы знали, о чем идет спор, но абсолютно не понимали, что же именно говорят, как будто речь велась на каком-то марсианском языке.

Один говорит:

— Вы предлагаете то-то и то-то?

— То-то и то-то.

— А так, по-вашему, лучше? — и что-то написал на доске, какую-то формулу. Раздался громовой хохот. То, что смех возник от формулы, для меня было неожиданным. Формула отражала ошибку, которая, по-видимому, представляла этап, уже пройденный этой лабораторией.

Но хотя они говорят на марсианском языке, по отношениям, по системе жизни эта молодежь чрезвычайно похожа на вгиковскую. Она поражает необыкновенно высокой интеллектуальностью, образованностью в своей области. Это люди, которые свободно обращаются с лос-аламосской системой, которые по маленькой публикации угадывают, что за ней стоит, оперируют английским, американским опытом.

Интересная история произошла, когда Курчатов на одном из международных симпозиумов только обмолвился, что у нас начата работа над управляемой термоядерной реакцией. На него посыпались вопросы, но он ничего не ответил, кроме общеизвестных слов, как вакуум, магнитное поле, электрический разряд. И этого оказалось абсолютно достаточно, чтобы во всем мире немедленно начали работать над тем же, причем через месяц их системы были очень похожи на те, с которых начали мы. А ведь показали только хвостик. По этому поводу было специальное совещание о том, кто же рассекретил это? А все дело было в маленькой оговорке. Такие же оговорки бывают и у американцев. В картине есть эпизод, в котором Гусеву якобы удалось получить нейтроны. Сначала это вызывает дикий восторг, а потом оказалось, что это не ядерная реакция.

Действительно, в один прекрасный день у наших физиков при определенном поле и глубине вакуума пошел поток нейтронов.

Что такое вакуум — нам понять трудно. Я думал, что откачивают воздух, и все. Но там должен быть вакуум, который исчисляется, допустим, одной десятимиллионной атмосферного давления. Насосов, которые могли бы так откачивать, нет, их физически не может быть в природе. Совершенно на другом принципе основан механизм, который уничтожает ядро за ядром, когда уже откачан воздух: оставшиеся ядра просто прилепляются к стенкам. Это и есть глубокий вакуум. В металле толщиной в несколько пальцев бывают микротрещины, которые ничем нельзя обнаружить, и они могут пропускать отдельные нейтроны. Чтобы найти и устранить такую трещину, иногда нужно потратить месяцы. Это работа каторжная и необыкновенно изобретательная.

И вот однажды пошел поток нейтронов. Было выпито три ведра шампанского. Торжество в институте было гораздо больше того, что я изобразил. Один сухопарый, нервный человек попытался встать на голову, но не смог удержаться и упал. Он пытался это сделать, потому что не знал, как еще выразить свой восторг. Но у нас народ осторожный: решили не публиковать, пока не подтвердится, что это термоядерная реакция. Не подтвердилось. А через два года американцы опубликовали, что вопрос получения термоядерной реакции находится накануне разрешения: в такой-то лаборатории такого-то университета достигнут поразительный эффект. И весь институт Курчатова хохотал: все поняли, что американцы натолкнулись на то же самое явление. Действительно, прошло два месяца — американцы замолчали.

Почему же наши поняли, что это то же самое явление? Потому что по одной оговорке в одной из рецензий можно было понять, какой эффект они наблюдали. Это было то же самое.

Все это — международный характер физики, связи, которые нащупываются с разными странами, то, что это балансирует на грани войны и мира, связано с невиданными и неслыханными событиями, необычайно опасными и в то же время сулящими человечеству огромные преимущества,— все это заставило нас искать соответствующий стиль картины. Мы решили монтировать ее резко, не допуская ни одного наплыва и ни одного затемнения, соединять кадры самой противоположной освещенности или характера, сталкивать их впрямую. Манеру освещения выбрали тоже резкую, свет и тень давали настолько контрастно, насколько это возможно при работе нашей лаборатории, чтобы это были настоящий свет и настоящая тень.

Мы избегали знаменитого так называемого кинематографического «режима», когда небо не темное и не светлое, условная ночь, при которой все видно. Молодой оператор Лавров пошел на это с большой смелостью.

Не все удалось ему, так же, как и мне, главным образом потому, что огромное количество напряженных разговорных сцен ставило границы изобразительной остроте картины: как бы смело ни работал оператор, нельзя раздражать зрителя.

Насколько возможно, мне кажется, Лавров выдержал условия, которые я ему поставил, и картина снята им, по-моему, на современном кинематографическом языке.

Современными мы хотели сделать и отношения между людьми, но натолкнулись и здесь на очень большие трудности. Знаменитая и очень хорошая система Станиславского, по которой воспитываются все советские актеры, вероятно, дурно понята и уже несколько выродилась у современных педагогов, потому что, я думаю, Станиславский вовсе не старался, как это делается сейчас, сводить каждую сцену к очень простому внутреннему решению. Впервые я столкнулся с этим, когда начал беседовать со своими актерами и Лаврова сразу спросила: «Кого я люблю, Куликова или Гусева?» Я ответил, что мне это пока не известно, я не знаю. Она говорит:

— Тогда я не могу играть.

И Баталов задал тот же вопрос:.

— А что играть в данной сцене? Я ее люблю? Я говорю:

— Не знаю, потом об этом подумаем. Тут есть более сложная задача. Он говорит:

— Я так не могу, я должен знать. Все эти сложности кладутся на то, что я ее люблю, ревную или еще что-то, Так же рассуждала и актриса; — Если я люблю Гусева, и все это сделано от досады на него, я понимаю, что мне играть в ресторане. Если я этого не знаю, мне нечего играть, я ничего не могу подложить под сцену.

Что же получалось? Сцены были задуманы гораздо сложнее, чем «люблю — не люблю» или «не хочу умирать, хочу жить». «Люблю», «боюсь»—эти определения проще, примитивнее, чем действительные жизненные отношения. Я понимаю, когда подкладывается подтекст, чтобы обогатить сцену. Вот семья сидит за столом, пьют чай, и текст такой: «Хочешь бублик? — Не хочу бублика», а за этим лежит, предположим, вражда, ненависть, ревность. Это усложняет диалог, делает сцену более глубокой, многоплановой.

У нас же происходит обратное явление, то есть под сцену, которая была задумана сложнее, подкладывался более простой подтекст. Ряд слов при этом оказывался лишним, вся мысль как-то упрощалась. Правда, все делалось гораздо яснее и как будто бы понятнее. Но мне было труднее.

Я понял, что и в актерской работе, так же как и в работе режиссера и в работе драматурга, у нас наросла целая шкура привычных штампов, которые только кажутся высоким искусством, а по-настоящему представляют собой самое настоящее ремесло, от которого нужно освобождаться. Освобождаться же от него трудно.

Когда-то мне было легко работать с актерами. Не было случая, чтобы у меня возникал с ними неразрешимый спор. А сейчас впервые работа над картиной прошла в беспрерывных спорах с доброй половиной исполнителей, если не больше. Я не то что не мог показать, как играть, но не умел объяснить, что играть. Я целый ряд кусков переснимал, очень многими оставался недоволен и испытывал тяжелейшие мучения. Из этих мучений был, конечно, выход: снять попроще. И все довольны: «Вот, Михаил Ильич, как хорошо все лепится, все сыграно». А это как раз те куски, которые меня наименее удовлетворили при съемке и меньше мне в картине дороги сейчас. Когда я вижу их, я закрываю глаза, потому что знаю, что из этого можно было извлечь гораздо больше, увидеть сцену свежее.

То же относится и к изобразительному решению. Немного есть кусков, которые мы с Германом считаем по-настоящему увиденными. По-моему, он блистательно снял сцену на аэродроме, когда объясняются два человека, а над ними — крест из плоскостей самолета. Это всего четыре лихтвагена на огромном аэродроме. Я бы сказал, что это — окончательный эпитет. Скажем, если возьмете строку: «И грянул бой, Полтавский бой!» — попробуйте изменить слово «Полтавский» на другое. Ничего не выйдет, ни «могучий бой», ни «кровавый», ни «решительный», ничего другого взять нельзя. Мне кажется, что так Лавров нашел этот крест. Или кадр, когда Гусев проходит мимо стены. Эта стена стоит на «Мосфильме», рядом с павильоном, стоит давно. А после того, как Герман Лавров снял этот кадр, где маленький Гусев проходит возле большой стены, уже назавтра там организовали пивной склад для другой картины, потому что показалось: вот в чем успех — стена. Но дело, конечно, не в стене.

Мы начисто отказались в картине от музыки. Через несколько дней ко мне подошел заведующий музыкальным отделом студии и говорит:

— Михаил Ильич, у нас траур: четыре картины начисто отказались от музыки. Я говорю:

— Ничего, я могу вас утешить: в следующей моей картине будет музыка, и музыкальный отдел заработает снова, если картина будет удачная.

Это поразительное свойство — подражательность в искусстве. Как раз в этой картине я, сколько мог, старался освободиться и от своего прошлого и от подражания вообще. За время работы над ней я не смотрел никаких фильмов, ни советских, ни заграничных (видел, может быть, одну картину). Вам легче, вы моложе меня, а мне гораздо труднее освободиться от груза привычек. И все же мне кажется, что кое-что мне удалось в этой работе преодолеть.

Для меня ее урок очень велик. Я утвердился в решении делать картины о своих современниках. Следующую картину я сделаю еще ближе к себе. Я постараюсь рассказать в ней о людях моего поколения, о человеке, с которым я не только лично знаком, но о котором знаю все — его прошлое, чем он жил, чем дышал и чем дышит сейчас. И дальше, сколько мне осталось времени, постараюсь искупить свои предыдущие ошибки.

... Еще одно замечание, которое я хочу сделать вам в порядке добровольного самоотчета перед вашими сценарными курсами. Я думаю, что вам это интересно.

Начиная картину, мы с Лавровым, Колгановым, Храбровицким и Инденбомом чрезвычайно тщательно разработали режиссерский сценарий, весь он был зарисован. При этом у нас были небольшие споры с Колгановым, который обнаружил чрезвычайное пристрастие к крупным планам и монтажному построению сцен. Он пытался сделать соответствующие разработки, мы с ним не соглашались и в конце концов решили с Германом, что будем работать по мере возможности длинными кусками с движением камеры.

Кто-то из польских критиков считает это одним из основных признаков современного кинематографа. По-моему, это глупо, потому что такого признака современности, как длинный кусок или скольжение камеры, быть не может. Совершенно не в этом дело. В данной картине мы первоначально думали работать длинными кусками не потому, что это стиль 1962 года, а потому, что картину, в которой тирада Куликова в ресторане занимает 80 метров, причем герои сидят за столиком, не встают и не ходят, или разговор о дураках, который тоже занимает метров 70—80 и в котором никакие перебивки невозможны, нам казалось неверным строить так, что один эпизод решается в коротких кадрах, а другой — в очень длинных. Поскольку вся картина разговорная, мы и решили сделать длинные кадры генеральным приемом этой картины. А потом, когда стали работать конкретно, мы пришли к другому убеждению, и не только по-разному в отношении длительности решали эпизоды, но и внутри одного эпизода — например, ресторана — прибегали к разным приемам, что поначалу казалось моим ученикам, которые практиковались на картине, беспринципностью. Они даже пришли ко мне — пятеро — с таким заявлением:

— Михаил Ильич, почему вы, так точно разработав сцену в ресторане в духе 1960 года, потом изменили этому и стали снимать эпизоды по-другому?

Потому что оказалось, что дороже всего каждый кусок — при учете того, конечно, в какой эпизод он входит, соблюдая общую форму эпизода,— все-таки решать в зависимости от характера этого куска. В ресторане стоят подряд два больших эпизода. Один из них, когда героям начинают подавать на стол и Гусев спрашивает: «Что вы молчите? Что вас мучает? Вы хотите мне что-то сказать?» — «Да, нам нужно поговорить».— «Ну, говорите, я вас слушаю». И отсылает официанта: «Мы сами нальем». Смоктуновский, сказав: «Вот Цительман», уходит. А Леля говорит: «Вот что, Митенька». Второй — сцена объяснения Лели с Гусевым — идет после этого.

Оба куска мы решили снять с помощью циркульных рельсов, уложенных вокруг стола. Там был поставлен кран, и мы могли ездить вокруг стола, приближаться к человеку, отъезжать, брать то двух, то трех вместе, то выезжать на совсем крупный план. Мы так и сняли разговор Лавровой и Баталова — путем медленного объезда вокруг стола в одном куске, сначала через него на нее, а к концу — с противоположной точки зрения. Точно так же, но с большим разнообразием движения был снят предыдущий эпизод.

Во втором случае — в разговоре Баталова и Лавровой — прием полностью оправдался, это движение оказалось органичным. В первом же случае, до этого, в сцене троих, при просмотре на экране этого куска я остро почувствовал, что такое медленное движение и повороты камеры для данной сцены не органичны и нужно прибегнуть к монтажному приему. Я переснял ее примерно в 8 кадрах разной крупности с частыми движениями и поворотами, но в более традиционной манере. И кусок этот стал лучше, хотя актеры сыграли точно так же.

Вот стоят рядом два куска, а ученики спрашивают: «Почему такая беспринципность? Почему один кусок снят длинным восьмидесятиметровым планом с движения, а другой снят монтажно?» На это трудно ответить что-нибудь, кроме того, что, по-моему, так лучше, хотя они стоят рядом, в одном эпизоде ресторана и как будто должны подчиняться одному и тому же закону. Вероятно, их можно было бы соединить вместе в еще более долгом движении, но оказалось, что это почему-то невыразительно.

Мне кажется, что в искусстве это необъяснимое «почему-то» очень важно. Чем больше режиссеры начинают работать «почему-то», без точного понимания —
  1   2   3   4   5




Похожие:

М. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б iconБыло на земле одно время, то время когда весь мир был, был и ни о чем не задумывался. Не думал ни о чем кроме того как быть
Тот дико заорал и стал трясти кулаками крича что он великий, правда в чем его величие он пояснять не хотел, самое главное что он...
М. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б iconОн был в лесу. Ветер необыкновенной силой развеивал его волосы. В глазах Сэнди играла необычайная мысль, он думал о страшном
Нашёл ветку попрочнее, сделал петлю и надев на голову, ещё раз посмотрел на всё то, с чем он хочет проститься. Сэнди было все равно,...
М. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б iconТрудовой путь любви
Любовь все переносит. В сущности, это почти одно и то же. Но нам казалось бы естественнее говорить о том, что любовь может совершить,...
М. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б iconСценарий праздника Сценарий праздника Воскресенка 2004 Ведущий №1: Время, начинаем о себе рассказ. И не потому, что темы нету более, Время потому, что наступил тот час
Вызов к ней в кабинет загонял в душу в пятки, а уроки проходили в абсолютной тишине. Она учила нас русскому языку и литературе, а...
М. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б iconФ. М. Достоевский кроткая фантастический рассказ
Я прошу извинения у моих читателей, что на сей раз вместо "Дневника" в обычной его форме даю лишь повесть. Но я действительно занят...
М. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б iconБольшой друг музея имени н. К. Рериха*
О александре Леонидовиче Яншине я впервые услышала в 1976 году, не потому что он к этому времени был неизвестен, а потому что то,...
М. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б icon«Церковь Иисуса Христа святых последних дней» в Украине. Мормоны – кто они ?
В этой книге рассказывается о Церкви Иисуса Христа святых последних дней The Church of
М. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б iconНеделя Кшиштофа Кеслевского декалог 1 декалог 2 реж. Кшиштоф Кеслевский 10 гениальных фильмов Кеслевского, сюжетно друг с другом не связанные, рассказ
Кеслевского, сюжетно друг с другом не связанные, рассказывают современные истории, основанные на том, что один из героев нарушает...
М. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б iconИнтервью с Юсси
Юсси: Моим первым героем был кукольный барабанщик из The Muppet Show. Я считаю его лучшим барабанщиком на свете, и все бы хотели...
М. И. Ромм Том III уроки последних фильмов Сегодня вместо обычного занятия я проведу беседу о картине «Девять дней одного года», потому что я все время был занят этой картиной и ни о чем другом не думал. Может б iconПроповедь, произнесенная после Литургии во время Рождественского поста
Это тоже неправильная мысль. Человек спасается, человек сподобляется благодати Божией не потому, что он этого достоин, не потому,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов