Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» icon

Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры»



НазваниеРусская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры»
страница3/24
Дата конвертации24.10.2012
Размер5.71 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
Глава 2. Чаадаев Пётр Яковлевич (1794 – 1856)

П.Я.Чаадаев всегда привлекал к себе внимание историков русской философской и общественной мысли своей необычной прижизненной популярностью, от которой он много страдал. Причиной этой популярности явились его «Философические письма», в которых предпринята попытка привлечь внимание общественности к судьбам России. «Письмо» Чаадаева было своего рода последнее слово, рубеж. Это был выстрел, раздавшийся в тёмную ночь, тонуло ли что и возвещало свою гибель, был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утре или о том, что его не будет, – всё равно, надо было проснуться».1

Чаадаева нередко называют первым западником в истории русской мысли. Однако его западничество было своеобразным, а именно религиозным, в то время как русское западничество обычно связано с атеизмом, реализмом и позитивизмом. Религиозностью, напротив, отличалось русское славянофильство. В связи с этим можно говорить о парадоксальности мировоззрения Чаадаева. И судьба его была поразительна и парадоксальна. Он обладал исключительной способностью не сливаться с обществом, а, как бы стоя в стороне, активно воздействовать на него. В парадоксальном мышлении Чаадаева сталкивались противоположные тенденции. Поэтому он оказался в оппозиции к русскому дворянству, государственности, официальной идеологии. Отвергал Чаадаев и демократическую идеологию, социализм и материализм. На формирование его убеждений оказали воздействие два типа мировоззрения: научно-теоретическое и религиозно-иррационалистическое.

Чаадаев рано осознал свою исключительность, почти мессианскую значимость. В этом он смог убедить многих своих современников, знавших его лично и подвергшихся его «гипнотическому» воздействию, необычайной силе его интеллекта. Высоко ценил свою дружбу с ним А.С. Пушкин. Несмотря на чрезвычайную популярность Чаадаева как публициста, основные его философские работы не были опубликованы при его жизни, распространяясь в рукописях, а затем и вовсе были утеряны. И только в следующем столетии появились в печати найденные неизвестные ранее пять «Философических писем», которые раскрывают философско-религиозные взгляды выдающегося русского мыслителя.


2.1. Учение о человеке

Учение Чаадаева о человеке опирается на христианские и мистические идеи. Согласно учению мистиков, Бог создал человека чистым и бессмертным. Но явился искуситель, и человек пал. Тому было два следствия. 1) Человек возжелал сравняться с Богом, и это желание направило деятельность человека и человечества по ложному пути. 2) В результате этого человек стал рабом собственных чувственных желаний, лишившись первобытной свободы. Оба эти следствия передаются из поколения к поколению, что совершенно исказило природу человека, сделало её противной Божественной природе. Излечить эту болезнь способна только Божественная сила. Но Дух Божий не может соединиться с человеком как существом греховным.
Понадобился посредник между Богом и человеком, Богочеловек, олицетворяющий Собою истинную, очищенную от греха человеческую природу. Этот посредник, Иисус Христос, своим примером победы над греховностью человечества ценой смертных мук показал людям путь к спасению.

Две силы действенны с этих пор в нашей жизни. Одна из них находящаяся внутри нас – несовершенная, а другая, стоящая вне нас, – совершенная. От этой совершенной силы мы получаем идеи добра, долга, добродетели, закона. Эти идеи тоже передаются от поколения к поколению благодаря непрерывной преемственности умов, которое составляет одно всеобщее сознание. «Да, сомненья нет, имеется абсолютное единство во всей совокупности существ... Это факт огромной важности, и он бросает чрезвычайный свет на великое Всё: он создаёт логику причин и следствий, но он не имеет ничего общего с тем пантеизмом, который исповедует большинство современных философов... Как единая природа, так, по образному выражению Паскаля, и вся последовательная смена людей есть один человек, пребывающий вечно».1 Уже поэтому человек в одиночку спастись не может. Спастись можно только всем вместе, сплотившись в общечеловеческом единстве. Жизнь человека как духовного существа «обнимает собой два мира, из которых один только нам ведом».2 Одной стороной человек принадлежит природе, но другой возвышается над ней. От животного начала в человеке не может быть эволюции к началу разум-ному, не говоря уже о духовном. Поэтому Чаадаев осуждает стремление естествознания целиком включить человека в природу. «Когда философия занимается животным человеком, то, вместо философии человека, она становится философией животных, становится главой о человеке в зоологии».3

Высшее начало в человеке формируется прежде всего благодаря социальной среде, но не как внешней по отношению к человеку, а как представляющей собой единый духовный организм. Человек глубочайше связан с обществом бесчисленными нитями, живёт одной жизнью с ним. Способность сливаться с другими людьми (симпатия, любовь, сострадание) есть замечательное свойство человеческой природы. Без этого «слияния» и общения с другими людьми мы были бы с детства лишены разумности, не отличались бы от животных. Из этого признания существенной и глубокой социальности человека Чаадаев делает важные выводы. Прежде всего, «происхождение» человеческого разума не может быть понято иначе, как только в признании, что социальное общение уже заключает в себе духовное начало. Не коллективность сама по себе созидает разум в новых человеческих существах, но свет разумности хранится и передаётся через социальную среду. «В день создания человека Бог беседовал с ним, и человек слушал и понимал, – таково истинное происхождение разума».4 Когда грехопадение воздвигло стену отчуждения между человеком и Богом, воспоминание о Божественных словах, тем не менее, не было утрачено.

Человек не рождается с готовым разумом, но его разум «пробуждается» при соприкосновении с социальным, или всеобщим разумом. Это даёт повод Чаадаеву утверждать: «Если не согласиться с тем, что мысль человека есть мысль рода человеческого, то нет возможности понять, что она такое».1 В этих словах вскрывается неправда всякого обособленного сознания, опровергается тезис об автономности разума. С одной стороны, индивидуальное эмпирическое сознание, так называемый «субъективный разум», может в порядке самообольщения считать себя «отдельным», но такое «пагубное я», проникаясь личным началом, «лишь разобщает человека от всего окружающего и затуманивает все предметы».2 С другой же стороны, то, что реально входит в человека от общения с людьми, в существе своём исходит от того, что выше людей, т.е. от Бога. В человеке нет иного разума, кроме разума, подчинённого Богу, и вся наша активность есть лишь проявление в нас силы, заставляющей встать в общий порядок, в порядок зависимости. В нашем искусственном, обособляющем себя разуме мы своевольно заменяем уделённую нам часть мирового разума. Основная реальность есть поэтому не индивидуальный разум и не простой коллектив, а «мировое сознание», некие «океан идей», к которому мы постоянно приобщаемся. Если бы человек мог довести свою подчинённость высшему Божественному свету до полного упразднения своей свободы, свободы обособления, «в нём проснулось бы чувство мировой воли, глубокое сознание своей действительной причастности ко всему мирозданию».3

Из этой двойной зависимости человека (от социальной среды и от Бога) не только происходит пробуждение разума в человеке, но и здесь же находятся корни его морального сознания. Значительная часть наших мыслей и поступков определяется чем-то таким, что нам не принадлежит. «Самое хорошее, самое возвышенное, для нас полезное из происходящего в нас, вовсе не нами производится. Всё благо, которое мы совершаем, есть прямое следствие присущей нам способности подчиняться неведомой силе».4 И эта сила, «без нашего ведома действующая на нас, никогда не ошибается, - она же ведёт и вселенную к её предназначению. Итак, вот в чём вопрос: как открыть действие верховной силы на нашу природу?».5

Однако не предопределённость человеческой судьбы утверждает Чаадаев, а реальность человеческой свободы, хотя понятие свободы у Чаадаева неоднозначно. С одной стороны, реальная свобода заключается лишь в том, что мы не осознаём нашей зависимости, и в этом смысле наша свобода есть субъективное чувство. С другой стороны, человеческая свобода именно благодаря своей субъективности раскрепощает личность и становится «страшной силой». Но Чаадаев предупреждает и об «ослеплении обманчивой самонадеянности», показывая, что собственное действие человека исходит от него лишь в том случае, если оно соответствует закону. Свобода человека нуждается в постоянном воздействии свыше, не позволяющим проявиться убийственности её разрушительной силы. «Предоставленный самому себе, человек всегда шёл лишь по пути беспредельного падения».1 Установив незыблемые законы тварного мира, Бог не только «вооружил» ими человеческую свободу, но и ограничил её, введя в разумные рамки.

Учение Чаадаева о человеческой свободе тесно связано с учением о «повреждённости человека и всей природы», о первородном грехе. Это учение в своё время было развито апостолом Павлом, однако в европейской псевдохристианской культуре сменилось неоправданным оптимизмом. С позиций европейских и русских мистиков Чаадаев объявляет модную в Европе идеологию индивидуализма ложной по существу. Он твёрдо уверен, что «наше нынешнее я» совсем не предопределено нам каким-нибудь законом, - мы сами вложили его себе в душу».2 Отвергает Чаадаев и европейскую индивидуалистическую культуру, поскольку убеждён, что настанет время, когда человек вместо того индивидуального и обособленного сознания, которое он находит в себе теперь, усвоит себе всеобщее сознание, в силу которого он будет чувствовать себя частью великого духовного целого.

Вместе с тем Чаадаев не согласен с Гегелем, отводящим индивидуальному сознанию лишь «инструментальную функцию» от Абсолюта, рассматривающим эмпирическое «я» лишь как условие проявления мирового духа. Чаадаев отводит главное место «высшему сознанию», понимаемому как всеобщее, социальное сознание, мировое, но отличающееся от Абсолюта. С одной стороны, в человеке есть «сверхприродное озарение», идущее от Бога. С другой стороны, в человеке есть зародыш высшего сознания как более глубокий слой его природы. Речь идёт не о том, что индивидуальное сознание подчинено всеобщему, а о том, что индивид обладает сознанием, имея всеобщую, социальную природу. Пытаясь «выпрыгнуть» за пределы социального, индивидуальное сознание игнорирует собственную природу и переходит в животное состояние, или просто в «логическую машину». И только почувствовав себя частью великого духовного целого, индивидуальное сознание становится сознанием «человека духовного», а человек – подлинно свободным.

Повреждённость человека, как действие первородного греха, выражается в ложном обособлении его от «всемирного существа», от мира как целого и ведёт к отрыву от природы, создавая иллюзию отдельности личного бытия. Через преодоление греховной обособленности восстанавливается внутренняя связь человека с мировым целым, и личность отрекается от обособленности, чтобы найти себя в высшем сознании. Высшее мировое сознание не есть субъект, а есть совокупность идей, составляющих духовную сущность вселенной. Для подлинной свободы человека, которая есть свобода от греха, необходима помощь Бога. Эта помощь выражается в том, что Бог воспитывает человека, но не как индивидуалиста, а как человека общественного. Тем самым Бог воспитывает человечество. Высшей целью этого воспитания является восстановление утраченного Царства Божия на земле. Царство Божие – не общее благоденствие и не торжество нравственного закона, а единственно и безусловно – внутреннее слияние человека с Богом. Нравственность основана на запрете, слияние с Богом – на внутренней потребности. Стремление к Царству Божию есть реализация идеи высшей справедливости, Божьей милости к каждому человеку, который, со своей стороны, должен быть достоин этой милости. Идея высшей справедливости есть идеал, маяк, освещающий путь человечества к Богу.

Человечество должно вернуться к Богу путём победы над материальной стихией в себе. Победа в диалектическом смысле, утверждает Чаадаев, есть полное раскрытие и преодоление, а не уничтожение. Поскольку человеческий разум свободен, для полного торжества духа необходимо, чтобы материальный элемент в человеке и человечестве осуществил все свои потенциальные возможности, достиг наивысшей сложности и был не уничтожен, а подчинён духу во всей своей глубине и силе.


2.2. Историко-философская теория

Основная богословская идея Чаадаева есть идея Царства Божия, понятого не в отрыве от земной жизни, а в историческом воплощении, как Церковь, или христианская цивилизация. «Призвание Церкви в веках должно было дать миру христианскую цивилизацию».1 Эта мысль Чаадаева легла в основу его философии истории. В своей исторической концепции Чаадаев опирается на диалектику как учение о развитии, подчёркивая, что эта диалектика свойственна христианству с самого своего возникновения. С точки зрения христианства в интерпретации Чаадаева, человечество на диалектическом пути своего развития прошло две стадии и теперь проходит третью, последнюю, но бесконечную. Первоначально дух человека в своей девственной чистоте был устремлён к Небу. Затем материальная сторона человеческой природы расцвела пышным цветом, и он «прилепился к земле». Наконец всемогущая десница Христа снова и уже безвозвратно кинула его к Небу.

Бессмысленным является прогрессистское учение о «естественном» совершенствовании человеческой природы, осуществляемом исключительно её динамической силой без какого-либо участия Высшей воли. Прогресс человеческого разума, предоставленный самому себе, не бесконечен. Разум способен развиваться до известного предела, после чего неизбежно останавливается и цепенеет. Сам в себе он не несёт залога ни прочности, ни непрерывности развития. Лучшее тому доказательство – история Древнего мира. Античная древность была подготовлена периодом господства материальных интересов, торжества чувственности, а на этой основе возможен лишь ограниченный и временный прогресс. Древний мир окончил глубоким одичанием. Общество, не основанное на Истине, исходящей непосредственно от Высшего Разума, неизбежно ожидает духовный паралич или смерть.

Только христианское общество действительно одушевлено интересом мысли. Материальный интерес всецело подчинён в нём одной могучей идее – религиозной, которая царит на всём протяжении его двадцативековой истории и определяет всё добро и зло его жизни. Было бы грубой ошибкой думать, что наша цивилизация представляет собой прямое продолжение древней. Мы приняли всё, что добыла она, но современное общество могло стать таким, каково оно есть, лишь благодаря пришествию Христа. «Ничего не понимают в христианстве те, которые не замечают в его чисто исторической стороне, составляющей столь существенную часть вероучения, что в ней до некоторой степени заключается вся философия христианства, так как именно здесь обнаруживается, что оно сделало для людей и что ему предстоит сделать для них в будущем. В этом смысле христианская религия раскрывается не только как система нравственности, восприятия в преходящих формах человеческого разума, но ещё как божественная вечная сила, действующая всеобщим образом в духовном мире, так что её видимое проявление должно служить нам постоянным поучением».1

Диалектическая мысль античности оказалась оторванной от жизни в её духовном смысле и содержании. Христианство заменило абстрактную «диалектику умствования» античного мира «диалектикой действования», призванной стать «ариадниной нитью», способной вывести человечество из бесконечных и бесцельных блужданий в тёмных лабиринтах исторического процесса. Временный и непрочный прогресс античности основан на преимуществе свободного (умственного) труда над подневольным (физическим) трудом, являющимся уделом рабов. Однако даже свободный труд даёт лишь временное «упоение душе», которое скоро проходит, не оплодотворённое руководящей духовной идеей. Такую общую для человечества идею дало миру христианство.

Христианство – не только истинное вероучение, оно – космическая сила, непреоборимо действующая в человечестве. Христианство не сводимо к субъективному настроению, оно – объективный исторический фактор, сильнейшее в мире пластическое начало. Прочность христианства не в последнюю очередь обусловлена слиянием всех моральных сил человечества в одну мысль и одно чувство, так, чтобы исчезало всякое разделение, и хаос противоречивых человеческих идей и желаний уступил место Божественной гармонии. Делу Христа служат все нравственные силы человечества, ибо достижение конечной цели – установления Царства Божия – должно явиться результатом бесчисленных умственных, нравственных и социальных комбинаций, обеспечивающих полный простор безусловной свободе человеческого духа. Всевозможными путями христианство проникает во все души и заставляет их служить себе, не посягая на их свободу и не парализуя их природных сил, но, напротив, бесконечно обогащая их. Оно указывает каждой индивидуальности её место в общей единой работе. В истории христианства надо различать две стороны: его прямое влияние на индивидуальный разум и его стихийное действие в веках. Христианство превращает все интересы людей в орудие для достижения своей цели. Вся история христианских народов есть в сущности религиозная история и не в меньшей степени заслуживает названия священной, нежели та, которая изложена в Библии.

Чаадаев рассматривает историю как науку об общих законах существования и развития человеческих обществ. Он считает необходимым создание новой философии истории, которая решила бы задачу установить, существует ли единство истории человечества, и если существует, то в чём состоит и чем определяется. Новая философия истории должна выработать понимание всеобщего закона, управляющего историей. В этом смысле она противостоит старой философии истории, которая хотя и стремилась отыскать принцип исторического единства, но была непоследовательна: или сбивалась на субъективизм, или формулировала ложный принцип. Старая историософия была повествовательной, динамической и психологической в смысле субъективистского стремления «всё объяснить личностью» и игнорировать «высший закон».1

Родовая сущность человека реализуется прежде всего в той общности людей, которая называется нацией, народом. В нацию люди организуются благодаря объединяющим их идеям и целям. «Непременно должен быть, следовательно, особый круг идей, в пределах которого идёт брожение умов в том обществе, где цель эта должна осуществиться... Этот круг идей, эта нравственная сфера неизбежно обусловливают особый образ жизни и особую точку зрения... у разных народов», у них вырабатывается «национальное сознание... домашняя нравственность, личное чувство, вследствие которого они сознают себя как бы выделенными из остальной части человеческого рода».2

Ни один человек не принадлежит «человечеству вообще», но принадлежит ему через нацию. Поэтому патриотизм для Чаадаева – общий закон, который он формулирует так: «Чтобы воздействовать на людей, надо влиять в домашнем кругу, там, где кто родился; чтобы явственно говорить роду человеческому, надо обращаться к своему народу: иначе не будешь услышан и ничего на сделаешь».3 Несмотря на то, что «дух народа» объективно обусловлен стоящей перед ним целью, отдельным нациям, как и отдельным личностям, присуща свобода. Она может быть истинной, сообразной с объективной определённостью, и тогда нация движется по прямому пути к своему совершенству. Но нации, подобно отдельным людям, могут впасть в ложное понимание и употребление свободы, свободы «дикого ослёнка», игнорирующей необходимость, и тогда они движутся по ложному историческому пути. Выход из этого положения состоит в том, чтобы осознать своё предназначение, свою цель и пойти по пути её осуществления. «Народы – существа нравственные, точно так, как и отдельные личности».4 К уяснению единства истории и своего места в ней ведёт «отчётливое понимание всеобщего закона, управляющего нравственным движением веков; постичь же этот закон можно с помощью не разума отвлечённого, «геометрического», которым познаётся природа, а «разума нравственного».5 Законы, которые устанавливают люди, должны быть соотнесены с высшим, необходимым, объективным нравственным законом. Отсутствие этой связи, этой подчинённости приводит нации, как и отдельных людей, к заблуждениям, ошибкам, к неправедной жизни. На нравственности основан прогресс общества, которое совершенствуется постольку, поскольку совершенствуются человек и нация.

Историческое бытие не может быть понято вне христианства. Поэтому надо отбросить то увлечение внешними историческими фактами, которое доминирует в науке, и обратиться к священному процессу в истории, где и заключено её основное и существенное содержание. Только тогда раскрывается подлинное единство истории, т.е. её религиозное единство. Истинно человеческое общество, каковым, в отличие от античного, является «новое», христианское общество, развивается на основе нравственных принципов. «Утверждённое с самого начала на этой основе, новое общество двигалось вперёд лишь под влиянием мысли. Интересы в нём всегда следовали за идеями и никогда им не предшествовали... Все политические революции были там по сути революциями нравственными. Искали истину и нашли свободу и благоденствие».1 Истинная свобода как осознанная необходимость оставляет достаточно простора для удовлетворения материальных потребностей. «Единственная действительная основа деятельности, исходящая от нас самих, связана с представлением о нашей выгоде в пределах того отрезка времени, который мы зовём жизнью; это ничто иное, как инстинкт самосохранения, который присущ нам, как и всем одушевлённым существам... Руководит нами всегда один только этот интерес, более или менее правильно понятый».2

Субъектом всемирной истории Чаадаев считает всё человечество. Но суть истории не в смешении народов в космополитическую смесь, а в раздельной судьбе, в особых путях различных народов. Идеал будущего человеческого общества, как идеал единства всех народов мира, представляется Чаадаеву состоянием, при котором национальные различия не только сохранятся, но и разовьются. Нации не могут отмереть. Смысл истории осуществляется Божественной волей, властвующей в веках и ведущей человеческий род к его конечным целям. Ходом исторических событий управляет «совершенно мудрый разум». Истинный философ стремится лишь как можно лучше постигнуть пути Господни во всемирной истории человечества. Чаадаев настаивает, что только с этих позиций должна быть рассмотрена вся история человечества, история отдельных народов, в том числе и тех, которые были бездуховны, преследуя лишь материальные интересы. Нации, народы только в истории могут почерпнуть сознание предназначенной им доли. Всякий народ должен уразуметь ход и цель исторического процесса, узнать свои пороки и добродетели ради приближения к общечеловеческой цели. Говоря о путях достижения общечеловеческой цели, Чаадаев осуждает революции в принципе, в том числе и революционные действия декабристов, надеясь на постепенность социальных преобразований. Он считает, что осуществить идеал общественного устройства можно посредством воспитания, просвещения, нравственного совершенствования. Убеждён он также и в том, что человечество своими силами, но с помощью Божией, может достичь этой высшей ступени человеческого совершенствования. Это всецело зависит от самих людей и не требует выхода из мира, который нас окружает.

Эмпирическому миру случайных и противоречивых явлений Чаадаев противопоставляет другой, идеальный мир, где эти явления приобретают смысл и единство. Эти миры предполагаются не разобщёнными, а находящимися в состоянии непрерывного взаимодействия. Поэтому Чаадаев допускает перенесение методов постижения мира физического на познание мира духовного, к которому относится и мир человеческой истории. Он усматривает некоторую аналогию между философией истории и естествознанием и полагает, что естественные науки, астрономия, геология и даже физика оказывают исторической науке содействие, хотя и не решающее.


2.3. Россия и Европа

Мировоззрение Чаадаева, как и всего нового поколения дворянской интеллигенции, формировалось под воздействием исторических событий 1812 и 1825 годов. Резкий контраст Европы с крепостнической Россией стал очевиден в 1812 году для русского общества. 1825 год не разрешил, но, наоборот, обострил социальные противоречия российского общества. Стало ясно, что дворянство в основной своей массе оторвалось от народа и от традиций русской цивилизации, вследствие чего дальнейшее существование крепостного права оказалось невозможным. Не потому, что крепостничество якобы противоречило экономическим и нравственным интересам России, а потому, что крестьян нужно было спасать от «цивилизованных помещиков». В поисках выхода из тупика, в котором оказалась Россия, Чаадаев пришёл к довольно искусственному выводу о необходимости приобщения России к европейской цивилизации, дальше нас ушедшей, по его мнению, в развитии христианства. Чаадаев отмечает, что Россия осталась в стороне от исторического прогресса, на протяжении столетий неуклонно развивающегося в Европе. Более того, он настаивает, что у русских нет прошлого. Мы ничего не унаследовали от мировой культуры, переняв только обманчивую внешность и бесполезную роскошь. Прошлое России – хаос событий, поскольку её история не была прогрессом просвещения и цивилизации. «Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее иноземное владычество, жестокое и унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала... Мы живём лишь в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя».1

Западные народы прошли уже значительную часть пути к справедливому обществу. Мы, русские, даже ещё не вступили на этот путь. Даже ежедневный быт наш так хаотичен, что мы похожи больше на дикую орду, нежели на культурное общество. У нас нет ничего налаженного, прочного, систематического. То, что у других народов стало культурными навыка-ми, которые усваиваются бессознательно и действуют как инстинкты, то для нас ещё теория. Идеи порядка, долга, права, составляющие как бы атмосферу Запада, нам чужды, всё в нашей частной и общественной жизни случайно, разрозненно и нелепо. И тот же хаос в наших словах. В наших мыслях нет ничего общего – всё в них частно и к тому же неверно. Наше нравственное чувство крайне поверхностно и шатко, мы почти равнодушны к добру и злу, истине и лжи. Таково наше настоящее. Неудивительно, что и наше прошлое подобно пустыне. Между ним и настоящим нет никакой связи. Что перестало быть настоящим, то мгновенно пропадает для нас, исчезает безвозвратно. Так как всякая новая идея у нас не вытекает из старой, а является неизвестно откуда, то она вытесняет старую бесследно, как сор. «Мы растём, но не созреваем, мы подвигаемся вперёд по кривой, т.е. по линии, не приводящей к цели».1

Высший принцип христианства – единство. Смертный грех нашей истории Чаадаев видит в том, что мы с самого начала отвергли принцип единства. Западные народы продвигались в веках рука об руку, их история есть как бы история одной семьи. В течение пятнадцати веков они признавали над собой одну духовную власть, считали себя нравственно одним целым, политически разделённым на государства. Их прогресс – последовательное движение, обусловленное прямым и явным действием одного морального начала. У них у всех одна история – история христианской идеи. Их история была настоящим воспитанием, как будто все они на протяжении столетий – один и тот же человек, переживающий возраст за возрастом. Всё у них основано на строгой последовательности идей. Могучее воспитательное влияние оказывал этот цельный и последовательный исторический процесс на западное общество и на отдельную личность. Под влиянием его вырабатывались регулятивные идеи, ум человеческий развернул новые силы, нравы смягчились, а главное – в каждого отдельного человека внедрилось сознание его неразрывной связи со всем христианским миром в прошлом и настоящем, всего вернее истребляющее антихристианский дух индивидуализма. Мы жили вне этого благодатного единства. Виною этого Чаадаев считает церковный раскол. Мы приняли христианскую идею не в чистом виде, а в искажённом человеческой страстью, отрешённую принципа единства, который составляет её ядро. Наш долг, очевидно, исправить ошибку предков. Наш долг, наше спасение – в том, чтобы выйти на правильный христианский путь. Это и случится неизбежно, хотим мы того или нет.

В 1-м «Философическом письме» Чаадаев выступил судьёй-обвини-телем России, признав её виновной в отступлении от христианства, в котором Россия упорствовала на протяжении веков. Однако тысячелетняя история великого народа не может быть сплошной ошибкой. В своеобразии его судьбы – разгадка и закон его исключительного предназначения. На это обратил внимание Чаадаева Пушкин. «Нет сомнения, что схизма отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые её потрясали, но у нас было своё особое предназначение. Это Россия, это её необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех».1

Последующие «Философические письма» Чаадаева наполнены рассуждениями о будущности России и её народа. Чаадаев приходит к выводу, что Россия способна к великой силе просвещения. Она может даром наследовать богатства европейской культуры. Ничто не мешает ей, приняв доброе, отвергнуть дурное. Народы с богатым прошлым лишены этой свободы. Пережитые события, страсти и мнения образуют в душе народа могучие пристрастия и наклонности, создающие в нём психологическую атмосферу, из которой он не может вырваться даже тогда, когда чувствует её вред. Эти предубеждения действуют помимо сознания, и даже умы наиболее сильные и независимые, несмотря на все свои старания, не могут совершенно избежать этой отравы.

Россия свободна от пристрастий, потому что прошлое как бы не существует для неё. Отсутствие стереотипов позволяет оценивать чужие достижения беспристрастно и обдуманно определять свою участь, в чём и состоит назначение и торжество ума. Отрицая прошлое России, Чаадаев именно в этом прошлом видит опору для будущего. В этом и заключается своеобразный оптимизм Чаадаева. Психическая необременённость России представляется ему главной отличительной чертой и важным преимуществом. Чаадаев соглашается с Пушкиным, что России предназначена исключительная миссия, о чём ясно свидетельствует исключительность её исторического пути. Поскольку наша изолированность от остальных европейских народов – не печальная историческая случайность или результат человеческих ошибок, а органически входит в план наших судеб, предназначенных Верховным Разумом, совершенно очевидно, что всякая попытка с нашей стороны ассимилироваться с Европой, подражать ей или усваивать её цивилизацию идёт вразрез с нашим назначением и потому нелепа и вредна. Наш долг – как можно глубже и яснее определить наше «я», проникнуться сознанием нашего национального своеобразия, честно и без иллюзий отдать себе отчёт в наших достоинствах и недостатках, выйти из лжи и стать на почву истины. Только тогда мы сознательно и быстро двинемся по предназначенному нам пути.

После всех этих соображений Чаадаев пророчески утверждает, что России раньше всех стран мира суждено провозгласить те великие и святые истины, которые затем должна будет принять вся вселенная – последние истины христианства. Её юный, непредубеждённый ум ответит на все вопросы, раздирающие европейский мир, и разрешит загадку всемирной истории. Это будет результатом не вековых исканий, а одного могучего порыва, который сразу вознесёт её на вершину, пока ещё недосягаемую для европейских народов. Но для этого необходимо ясное национальное самосознание. Славянофилы неправы в попытке воссоздать русский национальный облик по данным истории. Эта узкая патриотическая идея не только противоречит общехристианскому слиянию народов, но и в корне искажает понятие нашей миссии. Залог нашего будущего – не в нашем прошлом, а в современной нашей позиции по отношению к окружающему нас миру. «В настоящее время каждому важно знать своё место в общем строе призвания христиан, т.е. знать, каковы те средства, которые он находит в себе и вокруг себя, для того, чтобы сотрудничать в достижении цели, стоящей перед всем человечеством в цело».1

Национальный эгоизм нам не пристал – для этого Россия слишком могущественна. Провидение поставило нас вне игры национальных интересов и вверило нам интересы всего человечества. Нам надо понять, что к этому фокусе должны сходиться и из него выходить все наши идеи в практической жизни, в науке и искусстве, что мы – чудо в этом мире, лишённое тесной связи с его прошлым и сейчас стоящее в нём особняком; наконец, что в этой задаче – вся наша будущность и что если мы не признаем своей миссии, если будем её игнорировать, то обречём себя на уродливое и бессмысленное существование.

Нельзя не отметить, что россияне ХХ века не только не прислушались к предостережениям и пророчествам Чаадаева, но и весьма своеобразно поняли свою историческую миссию, пытаясь навязать другим народам свой противоестественный образ жизни атеистического общества, основанный на абстрактных идеалах, в результате чего сами же впали в уродливое существование, лишённое здравого смысла. И только к концу века начали приходить к пониманию приоритета общечеловеческих ценностей не только над классовыми или групповыми, но и над национальными, о чём предупреждал Чаадаев. Однако и здесь впадаем в крайность, принимая за общечеловеческие европейские ценности, далеко не совпадающие с христианскими. И только в XXI веке постепенно приходим к осознанию, что общечеловеческими ценностями являются именно христианские, совпадающие с нашими национальными ценностями и интересами.

Общечеловеческое предназначение России проявлялось многократно. Чаще всего вспоминают спасение европейской цивилизации от монгольского нашествия. Но история помнит и 1812, и 1945 годы. Особое место занимает в ряду этих исторических событий Октябрьская революция 1917 года. Нельзя согласиться с утверждением, будто эта революция была исторической ошибкой. Она была исторической неизбежностью и необходимостью. С неё ведёт начало новая историческая эпоха – эпоха перехода мирового сообщества к обществу социальной справедливости, но перехода не мгновенного, а через процесс длительных поисков и страданий. Историческая миссия российского народа в этой революции, как и в других исторических катаклизмах, в которых нам пришлось участвовать, заключалась в принятии на себя страданий других народов. Как и в случае с монгольским нашествием, Россия в очередной раз приняла на себя нашествие «красных комиссаров красного дракона», заставивших россиян на протяжении многих десятилетий воевать друг с другом. Приняв на себя основной удар красного дракона, Россия дала возможность европейским народам двигаться к обществу социальной справедливости цивилизованными методами и с гораздо меньшими издержками. Впрочем, в этом направлении Европа не так уж далеко и ушла. Россия же, поглотив это очередное нашествие сатанинских полчищ, освободила мир, в том числе и саму себя, от коммунистически-диктаторской угрозы. Однако всё это Россия пережила уже много позже пророчеств и предупреждений Чаадаева.

Всего этого, разумеется, Чаадаев не мог предвидеть и поэтому переоценивал роль и значение католического варианта христианства, считая, что католичество, объединившее Европу на духовной основе, представляет собой наиболее целесообразную форму христианства. Католицизм понял, что для исполнения своей задачи – цивилизовать христианский мир, ему необходимо было войти в социальную жизнь и овладеть ею. Но в итоге Чаадаев признал преимущество православия, сохранившего благодаря своей отрешённости от мира дух христианства в его первичной чистоте. Могучая централизованность католической церкви и её чудесно налаженный практически-религиозный механизм, с одной стороны, и чистый дух православного христианства, с другой – эти два фактора, по мысли Чаадаева, должны слиться и взаимно проникнуть друг друга, основав новую форму христианства, чтобы повести человечество к исполнению его последних судеб. Во главе этого мирового процесса Чаадаев видит Россию, если она не изменит своему предназначению. Нам грозят две великие опасности. Одна – если мы пойдём не своим особым, ещё невиданным путём, этой горной тропинкой народа, не имеющего истории, а захотим идти торной дорогой западных народов. Они правы, когда выводят каждый свою историю из своего прошлого, но нас, чья история – пустое место, этот путь может привести лишь к фикциям и самообману. Другая опасность – если мы будем игнорировать западный опыт, ибо этим мы лишим себя драгоценного подспорья.

Необходимы комментарии к утверждению Чаадаева, что наша история – «пустое место». У нас, вне сомнения, богатейший исторический опыт, и здесь Чаадаев излишне резок, в чём он сам признаётся. Но он прав, утверждая, что наша история даёт такой опыт, который проблематично использовать, поскольку этот опыт не столько конструктивный, сколько деструктивный. Мы не столько строили, сколько разрушали построенное до нас, постоянно спасали либо спасались, восстанавливали, перестраивали, догоняли. Мы почти всегда жили в экстремальных условиях. У нас до сих пор слишком мало практического опыта строительства нормального общества в нормальных условиях. Именно это имел в виду Чаадаев. Поэтому он не разделяет ту форму патриотизма, которая была предложена славянофилами и названа Чаадаевым «патриотизмом лени». «Прекрасная вещь любовь к отечеству, но есть нечто ещё более прекрасное – это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создаёт мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, воспитывает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создаёт духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. Не чрез родину, а чрез истину ведёт путь на небо».1 Здесь Чаадаев не совсем прав, ибо без любви к родине, данной нам Богом, истина недостижима.

Избави нас Бог подражать Западу, предупреждал Чаадаев. Запад развивается последовательно, мы же совсем не развивались. Их путь – эволюционный, наш – революционный, потому что мы, в противоположность им, должны круто порвать с нашим прошлым. Нам надо не усваивать их культуру в целом, чтобы развивать её дальше, а, пользуясь их опытом и знаниями, создавать собственную цивилизацию. Именно этому научил нас Пётр Великий. Твёрдое сознание нашей самобытности Пётр стремился сочетать с тесным культурным общением с западными народами. Пётр понял, что путь нормального исторического развития, каким шли западные страны – не наш путь. Он и отрезал Россию. Не обезличить нас могла его реформа, не стереть нашу национальную идею, а открыть ей путь к осуществлению. И этот исторический урок забывать нельзя.

Чаадаев во многом прав, но далеко не во всём, ибо в его взглядах на Россию и её место в мире слишком много противоречий. Призывая создавать свою собственную русскую цивилизацию, Чаадаев, очевидно, не заметил, что эта богатейшая цивилизация давно создана усилиями наших предков и что эта цивилизация дала миру в XIX веке целую плеяду выдающихся мыслителей, включая и самого Чаадаева, и не только мыслителей. Да и Пётр Великий, перед которым преклоняется Чаадаев, – продукт нашей цивилизации, а никак не европейской. Неправ Чаадаев и в том, будто европейский путь – эволюционный, а наш – революционный. Скорее наоборот, поскольку Европа пережила за свою историю колоссальное количество революций и междоусобных войн. Что касается русских революций, которых также было немало, то они, как правило, осуществлялись в подражание революциям европейским и наносили немалый, иногда непоправимый ущерб стране, прерывая, естественный эволюционный ход её развития.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24



Похожие:

Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconЕдиная Всекубанская предметная неделя основ православной культуры
Русской Православной Церкви в данном направлении деятельности, усиления роли культурологического курса «Основы православной культуры»...
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconПрограмма проведения семинара учителей православной культуры 30 45 Вступительное слово зам директора по увр осьмаковой Ю. В. 45-10. 30
Урок православной культуры в 10 классе «Святитель Иоасаф- великий светоч православной веры» Учитель: Дроботова Н. С
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconРусская Православная Церковь и Ватикан при Хрущеве. 2 й Ватиканский собор
Что значит для Русской Православной Церкви лицом к Ватикану? Государственная подоплёка
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconВикторина по искусству, посвященная истории православной культуры 03. 11 03. 11 03. 11 1-4 классы
Программа Единой Всекубанской предметной Недели основ православной культуры в мбоу оош №34
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconИстория русской философии Лекция 7 В. С. Соловьёв Философия всеединства (часть 2)

Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconИстория русской философии Лекция 6 В. С. Соловьёв Философия всеединства (часть 1)

Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconВладимир Владимирович Василик, доцент кафедры истории славянских и балканских стран Санкт-Петербургского государственного университета, преподаватель Санкт-Петербургских Духовных академии и семинарии,
Эпоха Александра III, ознаменованная расцветом русской промышленности и культуры, характеризовалась также устойчивым развитием Русской...
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconIi. История Русской Православной Церкви. Положение Русской земли до крещения. Этнический состав русской земли. Начало русской государственности
Этапы христианского просвещения Руси. Окончательное принятие христианства в 988 году
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconРусская Православная Церковь во время татаро-монгольского ига. Третий период (1326-1448 годы)*
Возвышение Москвы1 и официальный перенос в Москву (номинально во Владимир) кафедры предстоятелей Русской Православной Церкви
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconОкружное послание собора архиереев русской православной церкви за границей ко всем верным чадам русской православной церкви, в рассеянии сущим
Возлюбленные! Не всякому духу верьте, но испытайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире” (Иоан. IV,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы