Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» icon

Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры»



НазваниеРусская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры»
страница4/24
Дата конвертации24.10.2012
Размер5.71 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
Глава 3. Пушкин Александр Сергеевич (1799 – 1837)

А.С.Пушкин известен всему миру как великий русский поэт. Все великие поэты в силу своей гениальности и обострённого восприятия действительности выражали мировоззрение своей эпохи и своего народа. Пример Пушкина полностью подтверждает это общее правило. Пушкин воспитывался на убеждении, идущем от Н.М.Карамзина, В.А.Жуковского и их окружения, что назначение поэзии – рассказать людям правду о Божьем мире, предсказать пути преодоления зла и неправды в жизни. Поэтому Пушкин придерживается взгляда на религиозное предназначение высшей поэзии. Подлинный поэт не может не стремиться быть учителем жизни и пророком. Разумеется, до такого вселенского масштаба дорастает не всякий поэт, но Россия дала миру немало учителей жизни, таких как Гоголь, Достоевский и другие, прямо называвшие себя духовными наследниками Пушкина. Не является преувеличением мысль, высказанная Д.С.Мережковским, что вся русская философская литература вышла из Пушкина. Показательно, что к анализу мировоззрения Пушкина обращались многие русские мыслители.

Русская философия, начиная с Пушкина, – это философия поэтов, а не кабинетных учёных, философия жизни, а не отвлечённого мышления. Правомерна точка зрения, что философские приемники Пушкина не сказали больше, чем сам Пушкин, ибо они в своём творчестве успешно «расшифровывали» символизм пушкинской поэзии и прозы, развив многие из намеченных Пушкиным идей. Великому россиянину было что сказать современникам и потомкам. Не случайно его старший товарищ, а во многом и оппонент, П.Я.Чаадаев упрекал Пушкина в «философской лени», утверждая, что, кроме Пушкина, некому открыть русскому человеку сокровенные духовные истины. Известно также, что Николай I необычайно высоко ценил государственную, историческую и духовную умудрённость великого поэта, назвав его «умнейшим человеком России». Пушкин сумел поставить перед соотечественниками вопросы, ответы на которые искала вся последующая русская философия. Обладая мощнейшим интеллектом, Пушкин изобрёл сложную форму творчества по образцу Священного Писания. Его произведения – как бы «ящик фокусника с двойным дном». Внешний, видимый слой направлен к современникам. Внутренние, глубинные течения адресованы потомкам. Уже поверхностный слой его литературных шедевров, обладая эстетическим совершенством, делает Пушкина великим поэтом, в то время как анализ внутреннего аспекта его творений позволяет понять его как глубокого православного мыслителя. Не понимая этого, многие европейские комментаторы отрицают не только философское значение творчества Пушкина, но и само существование самобытной русской философии, не вписывающейся в прокрустово ложе европейских логических схем. Это доказывает только то, что к философскому наследию Пушкина, как и к русской философии в целом, нельзя подходить с упрощёнными логическими мерками, поскольку нельзя мерить логикой рассудка философию духа.


3.1.
Духовный реализм как православный метод познания

Философская интуиция Пушкина выражает богатейший духовный опыт, включая опыт личный, национальный и общечеловеческий. В своём творчестве Пушкин никогда не удаляется от конкретной полноты жизни, не поддаётся искушению подменить жизнь отвлечёнными упрощающими схемами, чисто логическими связями, как это делают профессиональные философы. Он соблюдает эмпирическую правду жизни, не только бытия, но и быта, и эта правда насыщена духовной глубиной и символикой. Тем самым Пушкин даёт правдивое изображение духовной реальности в её жизненном воплощении, а его исследовательский метод можно обозначить как метод духовного реализма.

Поэт-мыслитель обнаруживает совершенное владение диалектическим методом познания, но его диалектика в определённом отношении противоположна диалектике Гегеля. Гегель исходит из принципа борьбы противоположностей, Пушкин придерживается принципа необходимой дополнительности противоположностей, будь то противоположность мужчины и женщины, либо противоположность России и Европы, либо, наконец, противоположность православия и католицизма. У Пушкина двойственное отношение к диалектике Гегеля. С одной стороны, он осуждает Гегеля за абстрактность и оторванность от жизни его философской системы и метода, с другой же стороны, говорит о благотворном влиянии на московскую молодёжь, отмечая, что немецкая классическая философия спасла молодёжь от холодного скептицизма французской философии с её пошлой и бесплодной метафизикой.

Диалектика, используемая Пушкиным, требует единства содержания и формы. В рамках «чистой философии», считает он, такое единство невозможно. «Чистый философ» мыслит понятиями, т.е. «чистыми формами». Содержанием понятий оказывается не живой мир, а лишь логические связи мира, тем самым только формальная сторона его. Образ имеет чувственную, а не рациональную природу, и дан в звуках, красках, в живых, а не в логических формах. «Чистый философ» чертит мёртвый план мира, губящий его живую душу. Не случайно в богатом русском языке, отлично приспособленном адекватно отражать свойства бесконечно разнообразного мира, чертёж и чёрт – однокоренные слова. Только поэт, как подлинный многосторонний мыслитель, изображает живую картину мира в конкретном единстве содержания и формы, хотя и поэт может увлечься «чистыми формами», изменяя своему высшему предназначению.

Пушкин убеждён, что так называемые «чистые формы» – от «нечистого», от сатаны, который воплощает мёртвую тень живого мира. Живая правда жизни – от Бога, абстрактные знания – от сатаны. К образу сатаны Пушкин относится очень серьёзно. Известны его слова: «Суть в нашей душе, в нашей совести и в обаянии зла. Это обаяние было бы необъяснимо, если бы зло не было одарено прекрасной и приятной внешностью. Я верю Библии во всём, что касается сатаны; в стихах о Падшем Духе, пре-красном и коварном, заключается великая философская истина».1 Идеология Пушкина как система идей, в которых выражены программа и методы достижения духовного идеала, есть Евангелие, которое он рассматривает как поэтическое и пророческое произведение, живое свидетельство Мудрости Бога. Для Пушкина важно, что Евангелие – образец высокой поэзии, которому он стремится подражать. Поэтому предмет постоянных размышлений Пушкина – неземное в земном. Это не имеет ничего общего с так называемым «новым мистицизмом», который связан не с Божественным, а с языческим происхождением. Первобытное язычество – детство человечества, когда развиты чувства, но не развит дух, слаб духовный опыт. Новейший мистицизм как результат светской суеты есть худший вариант язычества, а именно – язычество городского мира, утратившего живую связь с природой. Поэтому Пушкин не желает быть мистиком, предпочитая духовную трезвость. Он также стремится ограничить разум, не дать ему выйти за пределы, предписанные разуму духом. С этих позиций Пушкин критикует А.Н.Радищева за его сочувствие материализму и атеизму, за его колебания в области веры. Скептицизму Радищева Пушкин противопоставляет персонализм и народничество как литературные и вместе с тем мировоззренческие методы.

Персонализм и народничество – понятия, представляющиеся на первый взгляд противоположными и несовместимыми. Однако не следует забывать, что диалектика Пушкина и всё его творчество пронизаны противоположностями, которые необходимым образом дополняют друг друга. Мировоззрение Пушкина есть христианский, или народный персонализм, учитывающий двойственность эмпирического человека. Высшей ценностью Пушкин признаёт жизнь, но не земную, эмпирическую, а небесную, вечную, к которой следует готовиться всё время своего земного существования. Вечная жизнь есть жизнь истинная, а земная – дар случайный, хотя и прекрасный. И этот дар не должен стать напрасным, растраченным впустую. Человек как личность оказывается носителем земной временной жизни. Человек как дух не только воплощается в конкретной личности, но и является носителем жизни вечной. В этом смысле Моцарт и Сальери воплощают две противоположные стороны эмпирического человека, вступившие в единоборство. Отравив Моцарта, Сальери умертвил собственную душу, свою бессмертную сущность. Сальери олицетворяет стремление человеческой личности к беспредельному развитию, совершенствованию, обожествлению своего эмпирического «я», постоянно отворачиваясь от небесного ради земного. Моцарт выражает «вечное стремление духа человеческого к самоотречению, к слиянию с Богом и освобождению в Боге от границ нашего сознания, к нирване, к исчезновению Сына в лоне Отца».1

Персонализм Пушкина предусматривает антроподицею как оправдание человека и человечества. Пушкин нередко говорит о жалком роде людей, о тупой черни. Однако людские недостатки не заслоняют перед ним общего величия мировой драмы и людей как её участников. Люди искажают свою природу, когда их соединяют в математически безликое множество, толпу с её общностью предрассудков и мелочных забот. Пушкин парадоксальным образом верит, что человек лучше людей. Каждый человек способен к добру, все достойны сочувствия. Человечество, несмотря на национальные и религиозные различия, представляет собой единый нравственный организм, жизненные органы которого, т.е. нации, могут быть поражены национализмом и другими социальными болезнями. Каждая нация самоценна и необходима человечеству.

Развитие нации и развитие языка происходит параллельно, поэтому пренебрежение к родному языку, которым заражено светское общество Петербурга, подрывает самосознание нации. Пророческий гений Пушкина внёс огромный вклад в достижение русским языком философских и духовных высот, с которых русскому человеку стало видно всё прекрасное Божие мироздание. Отсюда проистекает Теодицея Пушкина – оправдание Бога и созданного Им мира. «Его произведения – художественное оправдание Творца, поэтическая Теодицей... Его поэзия – отзыв человека на создание Бога. Вот сотворён мир, и Творец спросил о нём человечество, и Пушкин ответил на космический вопрос, на дело Божьих рук, – ответил признанием и восторженной хвалой».1 Пушкин не только воспевал мир как Божие творение, но понял, принял и оценил с позиций духовной личности и православного мыслителя.

Каждая нация, как и отдельный человек и человечество в целом, имеет особое задание в этом мире, предначертанное Богом, и именно нация является тем инструментом, который соединяет личное и общечеловеческое. Пушкин считает, что различия между нациями не нужны на Небе, но необходимы на земле. Поэтому, в полном соответствии с православными традициями, он в равной степени выступает против узкого национализма и бездумного космополитизма, отвергающего самоценность нации. Душу нации выражает её язык, который, по убеждению Пушкина, является мерилом свободы народа. Пушкин высоко ценит внутреннюю свободу великого русского языка как проявление народной стихии. Отмечая, что эмпирическая жизнь русской нации ещё не приобрела завершённого свободного воплощения, Пушкин не сомневается, что эта внутренняя национальная свобода, выраженная в языке народа, рано или поздно должна будет перерасти в свободу внешнего воплощения, в устойчивые и оптимальные для духа государственные и культурные формы. Этот формообразующий и вместе с тем освободительный процесс может успешно протекать только естественным путём. Поэтому Пушкин очень быстро отказался от революционных настроений юности и стал живым символом национального единства.

Свободу Пушкин обосновывает прежде всего онтологически. Бог создал человека свободным, но человек, вкусив запретный плод с древа познания добра и зла, утратил свою первоначальную и естественную свободу. Возникает болезненный вопросом: не является ли искусителем Сам Бог, создавший древо познания, оказавшееся соблазнительным для человека? В ответе на этот вопрос содержится не только религиозная, но и глубокая философская тайна, ключ к раскрытию которой даёт символическое стихотворение «Анчар». Анчар – это культура, оказавшаяся губительной для живой природы, «древо смерти», выросшее из плодов «древа познания», обладающих наркотическими свойствами. Известно, что наркотик, яд в малых дозах является основой многих лекарств и тем самым спасителем жизни. В больших дозах яд и наркотик выступают как орудия смерти. Не умея пользоваться плодами древа познания, человек превратил их лекарственные свойства в орудия уничтожения всего живого на земле, включая и самого человека. Посредством созданных бездуховной культурой орудий уничтожения люди отнимают друг у друга свободу и саму жизнь. В результате всё общество опутано цепями несвободы. Пушкин отмечает многоликость и противоречивость свободы. Он говорит о природной, стихийной, космической свободе, о свободе деревенской жизни, свободе творчества, различает человеческий и животный идеал свободы. Существует врождённый рефлекс свободы, свойственный всему живому. Животное и даже растение, лишённые природной свободы, предпринимают всё возможное, чтобы её вернуть. Животный рефлекс свободы свойственен и человеку. В стихотворении «Узник» Пушкин показывает, что в человеке спит или бодрствует зверь, тоскующий по первобытной свободе. Однако Пушкин не абсолютизирует такую свободу. Он приходит к выводу, что в цивилизованной Европе больше первобытной, ущербной свободы, чем в России, но меньше свободы духовной.

Свобода для Пушкина – чувство религиозное, религиозное состояние души. Высшая свобода есть любовь. Кто не любит жизни, не может любить Бога и, соответственно, людей. Поэтому для Пушкина как христианина величайшим преступлением является то, которое совершается против свободы. Рассматривая диалектику свободы и культуры, Пушкин подчёркивает, что человечество оказалось узником культуры, пошедшей по безрелигиозному пути. Для того, чтобы вернуть себе религиозное содержание, культура должна быть национальной. Нация, с точки зрения Пушкина, является таким же религиозным феноменом, как и свобода. В основе национальной культуры может быть только религия. Религия – не продукт культуры, как это вообразили атеисты, а её духовная предпосылка, возникшая из естественного общения человека с Мудростью Бога, воплощённой в природе. Побочным продуктом культуры может быть атеизм, скептицизм и, как следствие, порабощение духа.

В своём творчестве Пушкин вполне сознательно пытается решить сложнейшую проблему соотношения свободы и необходимости. Пушкин знаком с основными подходами к решению этой философской и жизненно важной проблемы, но ни один из них не устраивает его. Несостоятельной является точка зрения волюнтаризма, игнорирующая объективную необходимость и провозглашающую ничем не ограниченную возможность поступать согласно «самовластью», не детерминированному никакими внешними условиями. Не согласен Пушкин и с фаталистами, полагающими, что жёсткий детерминизм, царящий в мире и однозначно определяющий необходимость человеческих поступков, полностью снимает с человека ответственность и делает невозможной нравственную оценку его действий. Пушкин не отрывает свободу от необходимости, но и не соглашается с точкой зрения Спинозы, который определял свободу как осознанную необходимость. Пушкин не дал математически строгой формулы соотношения необходимости и свободы. Однако в контексте всего его творчества даётся удивительно простое, неожиданное, а возможно и единственно верное решение этой проблемы. Пушкин убеждён, что между необходимостью и свободой нет противоречия, поскольку высшей необходимостью в мире является именно свобода. Божий мир устроен так, что в нём свобода, которую Пушкин наблюдает и в неодушевлённой природе, и в животном мире, и у диких народов, и, наконец, у поэтов, сумевших сохранить детские впечатлительные души, не отравленные ложной атеистической культурой, – дарованная Богом свобода присутствует именно в качестве необходимости. Весь мир дышит свободой, следовательно, это не случайность, а закон, установленный Богом. Люди обязаны следовать этому закону, т.е. быть свободными.

Пытаясь прояснить место России в мировом историческом процессе, Пушкин основательно изучил труды европейских историков, философов и экономистов: Тьери, Гизо, Менье, Сен-Симона, Фурье, Вольтера, Руссо, Гегеля и, необходимо отметить, идеи этих мыслителей дали ему богатую пищу для обобщений, но во многом разочаровали. В то же время Вальтер Скотт, Виктор Гюго и особенно Шекспир с их историческими драмами оказали глубокое влияние на формирование исторической концепции Пушкина, внеся, по его признанию, «светильник философии в тёмные архивы истории». Пушкину удалось выработать особый, «шекспировский взгляд» на исторический процесс, вступивший в противоречие с наиболее известными историческими концепциями его времени. Неожиданно звучит утверждение Пушкина, что светильник философии в тёмные архивы истории вносит не великий диалектик Гегель, а великий драматург Шекспир. Это значит, что, вопреки точке зрения Гегеля, история есть не логический, а драматический процесс. Историю как поступательный ход событий выдумали люди. На самом деле исторический процесс никуда не идёт, у него нет перспективы. Поэтому следует говорить не о субъектах исторического процесса, а об участниках исторической драмы. История «в её логическом измерении» предстаёт для Пушкина как общее забвение смысла жизни. Иное дело Священная История, смысл которой заключается в борьбе Бога за спасение человечества. Однако историческая наука ничего об этом не желает знать.

Участниками исторической драмы Пушкин называет народы, борющиеся за своё самоутверждение, а также выдающихся личностей, ведущих за собою народы. Ради реализации своей свободы, действительной или мнимой, люди объединяются в сообщества, наиболее крупными из которых являются нации и классы. Классы оказываются сообществами механическими, группирующимися вокруг общего материального корыстного интереса, и обусловлены общественным разделением труда. Нации, в отличие от классов или сословий, являются результатом не материальной, а духовной деятельности людей, прежде всего религиозной, и не без влияния природного фактора. Этнографическое состояние народа не оформлено, хаотично. В этом смысле нация есть свободное оформление этнографического материала. Первым формирующим началом выступает географический фактор и историческое окружение, на основании чего возникает общая историческая память народа. Культура нации начинается с национального языка, образного и символического. Язык как способ выражения духовной жизни нации дан Богом. Именно поэтому в языке не только заключена память о прошлом, но и заложен «генетический код» будущего развития нации. Пушкин убеждён, что забота о чистоте родного языка означает и заботу о духовном здоровье и самосохранении нации.

Пушкин особо выделяет термины «случайное», «случай» как ключевые в своей исторической концепции, подчёркивая тем самым роль Провидения в историческом процессе. Случайное ограничивает человеческую свободу в разумных пределах, предохраняя человечество от окончательного падения и гибели. Чаадаев, рассматривая историческую роль христианства в Европе, называет Провидение движущей силой исторического прогресса в его европейском варианте. Пушкин называет движущей силой исторического «прогресса» в Европе человеческие пороки, в том числе материальную корысть, которым противостоит Провидение, постоянно возвращая общество на истинный путь духовного обновления. Именно Провидение делает развитие общества движением не по прямой, а по спирали, систематически освобождая общество от порабощающего диктата «прогрессивного развития» в никуда. Так необычно раскрывает Пушкин механизм действия в историческом процессе закона отрицания, открытого Гегелем. Отсюда – исторический оптимизм Пушкина, опирающийся на его трактовку диалектики, совмещённой с чудом как объективным фактором истории, со случаем как орудием Провидения.

Даже фантастические поэмы Пушкина по своей драматической наполненности являются таким же адекватным отражением общей жизненной драмы в её конкретных проявлениях, как и остальные его произведения. В этих поэмах также выражен «шекспировский взгляд на жизнь», являющийся литературным, историческим и философским методом, с помощью которого анализируется действительность, преломившаяся в сознании поэта-мыслителя и воплощённая в литературном материале. Даже самые фантастические сюжеты поэм вовсе не противоречат потрясающему реализму Пушкина, но позволяют с помощью философского символизма, выраженного во внешней форме фантастики, более глубоко осмыслить действительность. Философский символизм уводит Пушкина не от действительности, а от бездумного и мелкого натурализма, от копирования несущественных деталей человеческого бытия, что позволяет сосредоточиться на наиболее масштабных и драматических проблемах жизни.

В наибольшей степени это относится к юношеской поэме Пушкина «Руслан и Людмила», проникнутой национальным патриотизмом: «Там русский дух... там Русью пахнет!»1 Поэма не только фантастическая, но и глубоко символическая: что ни персонаж, то символ. Руслан (Russland) – это Россия как единое государство, символ национальной целостности. Людмила (люд милый) – многострадальный русский народ, милый государству российскому и автору поэмы, показавшему себя во всём своём творчестве последовательным «государственником». Пушкин даёт понять, что между государством российским и россиянами существует взаимное чувство любви, и их соединение в прочный семейный союз обещает ничем не омрачённое счастье. В отличие от европейцев, русский народ женственен, ему нехватает твёрдой мужской силы характера, которую может дать только государство как организующее и направляющее начало.

Узы любви, связывающие Россию и её народ, сами по себе ещё не есть семейные узы, поскольку мирная жизнь России постоянно прерывается набегами кочевников. Кочевые племена причерноморья воплощены в образе коварного и злобного Черномора. Пока князья дерутся между собой, кочевники порабощают и притесняют русский народ. В образах князей Пушкин запечатлел основные пороки, свойственные россиянам вообще и «сильным мира сего» в частности. Владимир, изображённый в его дохристианский, языческий период, – воплощение слабоволия, неспособности объединить вокруг себя русские княжества, без чего не может быть победы над поработителями. Рогдай – олицетворение грубости, неотёсанности, безрассудства, необузданных страстей. Фарлаф – вечный скиталец в поисках наслаждений, бродяга, лишённый способности к оседлой жизни, олицетворение беспочвенности и потому трусости. Ротмир – хазарский хан, добрый малый, но равнодушный к судьбам России, живущий лишь для себя, хотя и не желающий никому зла. Эти пороки осудил Пушкин; осуждает их и Православие, вокруг которого сплотилась Россия.

Грозный, но поверженный Русланом Черномор олицетворяет не только южных кочевников, но и всех многочисленных внешних врагов России, в том числе и Карла Великого. Не случайно в поэме «Полтава» Пётр Великий, как и Руслан, сравнивается с Божией грозой и так же великодушно прощает побеждённых врагов. Пушкин подчёркивает, что для русского духа, для русских полководцев Карл Великий и другие «карлы» – всего лишь карлики, которых можно, лишив их колдовской силы, положить в котомку и приторочить к седлу боевого коня. «Лишённый силы чародейства, был принят карла во дворец».1 Эта фраза напоминает, что шведы, немцы, французы, – все, кто приходил в Россию завоевателем, оказывались побеждёнными, после чего многие искали приют в той же России, где были обласканы царским двором и благосклонно принимались на службу русским дворянством.

Наиболее реалистическим из всех фантастических произведений Пушкина является «Русалка». Это не столько даже фантастическая, сколько морально-психологическая драма, в которой через личностные судьбы анализируется смысл земного бытия. Бог, создав мужчину и женщину, велел им любить друг друга. Однако в извращённой социальной жизни слишком часто не находится места для любви. Князья и мельники, мужчины и женщины, отцы и дети, необходимые друг другу, становятся непримиримыми врагами. Миром правит эгоизм, несовместимый с любовью, следовательно, и с христианством. Пушкин не разграничивает долг перед Богом и долг перед обществом, потому что без первого не может быть второго. Князья, т.е. все, кто наделён властью, призванные быть руководителями народа, забыв Бога, забыли и свой общественный долг. Однако поэма «Русалка» не о том, что князь вёл греховную жизнь, за которую был наказан, а о том, что в земной жизни все повязаны грехом и все будут наказаны: каждому воздастся по делам его.

Главным действующим лицом в драме «Русалка», носителем основной авторской идеи, является не дочь мельника, а князь. Способный любить, он удостоился счастья, но был соблазнён комфортной жизнью в греховном обществе и тем самым изменил не только Богу, но и себе. Вместе с тем для князя испытанное когда-то счастье не прошло бесследно, он приобрёл способность страдать и сострадать, так что и сам может рассчитывать на сострадание. Такие люди, как князь, в противоположность «лишнему человеку» Онегину, обществу нужны, они становятся «больной совестью общества», заставляя людей задуматься о греховности социального бытия и неизбежности наказания. Именно это хотел сказать Пушкин.

К фантастическим произведениям Пушкина примыкают его романтические поэмы, столь же изящные по форме и многоплановые по содержанию. Существует ошибочное мнение, будто Пушкин в своих романтических поэмах испытывает сильное влияние поэзии Байрона. На самом деле романтизм Пушкина прямо противоположен байроновскому романтизму. В поэмах «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Цыганы», «Тазит» Пушкин вовсе не воспевает и не идеализирует «свободу» полудиких племён юга России, отмечая их духовную несостоятельность. В отличие от одностороннего романтизма Байрона, романтическое миро-воззрение Пушкина парадоксально. Пушкин не столько противопоставляет романтическую, в чём-то прекрасную жизнь южных племён нелепым условностям цивилизованного общества, сколько мыслит противоположностями, не давая повода сделать выбор в пользу «одномерного романтизма». Пушкин зовёт общество не к бунту в той или иной форме, а к терпимости, не назад, к «первобытной воле», а вперёд, к поискам духовного стержня жизни под руководством Православной империи. «Чрезвычайно интересно изучать то, что можно назвать имперскими концовками в его ранних, так назыв. байроновских поэмах... там, где мы их менее всего ожидаем».1

Трагедию цивилизованного человека Пушкин видит в том, что он живёт полностью среди продуктов культуры, созданной разумом. В результате этого страсти, овладевающие человеком, перестают быть природными чувствами, а оформляются как сугубо общественные инстинкты, несмотря на весь свой эгоизм, который как раз и является порождением общественных отношений как неосознанный протест против их бездуховности. Уйдя к цыганам, Алеко пытается вести образ жизни Божией птички, но у него ничего из этого выйти не может, потому что в его сердце нет благодарности Богу, оно заполнено протестом против всего, что сковывает свободное проявление страстей, поскольку он не способен заменить деспотизм разума духовной умудрённостью. Вместе с тем Пушкин развенчивает не только эгоизм Алеко, но и извращённое свободолюбие цыган. Он считает цыган не детьми природы, а ущербным осколком древней цивилизации. За внешней романтикой их кочевой жизни Пушкин видит скрытое Божие наказание за измену своим природным корням. Сами цыгане предчувствуют, что их жизнь «перекати-поля» противоестественна, но они не в силах её изменить. Цыгане избегают какой-либо ответственности перед обществом, но не могут жить без общества, которое они отвергают и которым кормятся. Поэтому они в равной мере далеки и от жизни общества, и от жизни природы. Их отношение к природе чисто потребительское. Крестьянин, живущий на природе, кормится своим трудом на земле. Цыгане не занимаются ни земледелием, ни скотоводством, ни охотой, они сосуществуют с природой как с инородным образованием, пассивно приспосабливаясь к климатическим условиям.

Многогранность и противоречивость свободы анализирует Пушкин в поэме «Кавказский пленник». Для цыган свобода – состояние души, которое они оберегают от внешних воздействий. Для горцев, более цивилизованных, чем цыгане, свобода отчуждается от человека как носителя свободы, она есть собственность, которую необходимо защищать силой оружия и которую можно потерять или отнять. Свобода из естественного состояния души превращается в привилегию сильного, который получает право отнять свободу у слабого, «недостойного свободы». Пушкин развенчивает «избирательное свободолюбие» горских народов, превращающих свободу в её полную противоположность, опирающуюся на разбой, кровную месть и даже рабство.

Пушкин проводит мысль, что двуглавый Эльбрус – не случайная, хотя и прекрасная деталь кавказского пейзажа, а символическое указание Провидения на историческую миссию двуглавого орла России взойти на Кавказ российским гарантом его свободы. Эльбрус – яркий образ огромной и величавой северной страны, вокруг которой группируются другие народы как горные вершины. Без присутствия России, убеждён Пушкин, свобода на Кавказе невозможна. Россия несёт кавказским народам не порабощение, а умиротворение. К сожалению, военные столкновения при этом неизбежны, поскольку Россия вынуждена вести диалог с кавказскими народами «на языке гор». Такой же диалог Россия вела с «племенем Батыя», которое не растворилось в России бесследно, но превратилось в миролюбивый и трудолюбивый народ, забыв свою изначальную свирепость. Россия не могла отгородиться от своих южных соседей, не признающих государственности и понимающих только язык оружия, считая этот язык «естественным языком межличностного и международного общения». Россия считалась у горцев врагом не потому, что на них напала, а в силу того, что врагами считались все соседи, даже сами горцы из соседнего аула. Врагов же можно и должно грабить, брать в плен и убивать. Поэтому Пушкин убеждён, что колонизация, т.е. освоение Россией Кавказа – не порабощение народов, а необходимое приобщение их к цивилизации и к свободе.


3.2. Россия и Европа: противостояние цивилизаций

Пушкин, имеющий прекрасное европейское образование, тем не менее чувствует себя не европейцем, а представителем иной, славяно-православо-русской цивилизации. Характер европейской цивилизации Пушкин исследует не из праздного любопытства, а исходя из национального интереса, имея в виду многовековое противостояние двух крупнейших цивилизаций на европейском континенте. Беспокоит Пушкина и опасное разлагающее влияние на духовную жизнь России европейской культуры, носящей антирелигиозный характер. Исследования Пушкина в этой области могут показаться предвзятыми, а его выводы – поспешными, ошибочными и весьма обидными для просвещённого европейца. Однако Пушкин, несмотря ни на что, признаётся в своей любви к Европе и даже называет её своей второй родиной. В своей критике европейского безрелигиозного прогресса Пушкин столь же откровенен, как и Чаадаев в критике российской действительности, не вписывающейся в европейские стандарты. Однако, если Чаадаев излишне эмоционален, то Пушкин исследует европейскую цивилизацию с позиций европейского же холодного рассудка и весьма непредвзято, но, тем не менее, приходит к неутешительному для европейцев выводу.

В своих произведениях европейского цикла: «Моцарт и Сальери», «Скупой рыцарь», «Каменный гость», «Пир во время чумы» Пушкин строго придерживается своей исторической концепции, согласно которой движущей силой европейского «исторического прогресса» является материальная корысть и другие человеческие пороки. От «прогрессирующего порока» все беды и язвы европейского общества, которые невозможно отрицать. Вместе с тем Пушкин, в отличие от многих европейцев, вовсе не предсказывает гибель европейской цивилизации, но остаётся оптимистом, верящим в целительную силу Провидения, которое рано или поздно вернёт европейское общество на духовный путь развития, единый для всего человечества. Но прежде, чем это случится, Европа пройдёт через войны и революции, которые явятся неизбежным наказанием за отступление от того праведного пути, который был начат с принятием христианства. Пушкин предостерегает в этом Европу, как предостерегает и Россию от бездумного и безответствененого копирования пути Европы в его антирелигиозном варианте.

Религиозные истоки европейской цивилизации, как и отход от них, Пушкин затрагивает в драме «Скупой рыцарь». В драме «Моцарт и Сальери» Пушкин вскрывает проблему бездуховности современного общества. Подлинная глубина нравственного и духовного падения европейской цивилизации показана в драме «Каменный гость». В трагедии «Пир во время чумы» Пушкин отмечает, что бывают и такие моменты, когда общество настолько отягощено грехом, что не может удержаться у роковой черты, за которой наступает полное духовное умерщвление, утрачивается коллективный инстинкт самосохранения и приходит неизбежная расплата в форме стихийных бедствий, войн и революций. В результате «круговой поруки греха» гибнут все без разбора, включая лучших представителей человечества. Смерть собирает богатую жатву в виде «отважных, добрых и прекрасных жертв»,1 парализуя волю и ум ещё живых. Такие Божие наказание посещает людей неоднократно и повсеместно, прерывая мирное течение жизни и оставаясь в памяти народной в назидание потомкам.

Искусственной безрелигиозной культуре человека, «нагноившейся» на живом теле человечества, Пушкин противопоставляет естественное природное бытие. Чума-культура пришла к человеку в наказание за его вековые грехи. Культура, в том виде, в каком она «культивируется» в Европе, это разбушевавшаяся стихия человеческих пороков, захватывающая человека, едва тот появляется на свет. Бездуховная культура становится массовой культурой, заражающей всё общество чумой атеизма и скептицизма, вызывающей мучительную жажду неограниченных чувственных наслаждений, но и жажду насилия, крови, убийства и ведущей к извращённым общественным отношениям, к болезням души и тела. Войны и революции как крупнейшие эпидемии тяжелейших болезней духа становятся неотъемлемой принадлежностью европейской культуры, требующей невосполнимых затрат материальных и человеческих ресурсов, колоссальных, но бессмысленных жертв.

Российская действительность, не в её переломные исторические моменты, а в её бытийной повседневности, анализируется Пушкиным в нескольких небольших повестях: «Арап Петра Великого», «Повести покойного Ивана Петровича Белкина», «История села Горюхина», «Рославлев». В этих кажущихся простыми произведениях, философский смысл которых скрыт за эмпирическим описанием житейского быта, неожиданно принимающего мистические формы, Пушкин высказывает суждения о России, противоположные тем, которые высказал Чаадаев в «Философических письмах». Пушкин разделяет общее убеждение в том, что Россия не укладывается в «европейские стандарты». Чаадаев видит в этом трагедию России. Пушкин верит, что в самобытности России заложен иммунитет против разлагающего воздействия европейской бездуховности, позволяющий надеяться на духовное выздоровление не только России, но от неё и Европы.

В повести «Арап Петра Великого» Пушкин глазами своего прадеда А.П.Ганнибала (в повести – Ибрагима) сравнивает два мира: мир цивилизованной Франции, идущей во главе европейского прогресса, и мир «варварской России». И это сравнение оказывается не в пользу «свободолюбивой Европы». Любимец Петра вернулся в Россию, утомлённый европейской светской жизнью, требующей бессмысленной и бесполезной растраты молодых сил. В России он сразу ощутил духовное обновление и внутреннюю раскрепощённость, приобщившись к новому образу жизни, противоположному духовному застою, скрывающемуся за внешней суетливостью Парижа. «Ибрагим проводил дни однообразные, но деятельные – следственно, не знал скуки... Россия представлялась Ибрагиму огромной мастеровою, где движутся одни машины, где каждый работник, подчинённый заведённому порядку, занят своим делом. Он почитал и себя обязанным трудиться у собственного станка и старался как можно менее сожалеть об увеселениях парижской жизни.»1 Пушкин высоко ценит Петра Великого, осуществившего «вхождение России в Европу» на правах христианской сестры. В то же время и Европа пришла в Россию, в результате чего в российском обществе произошёл раскол на западников и почвенников. Крупные города, прежде всего Северная столица, стремятся перейти полностью на европейский образ жизни, жить по европейским стандартам. В результате противостоят друг другу две России: естественная и псевдоевропейская. Несовместимость противоестественных законов, по которым живёт Петербург, с законами, по которым живёт православная Россия, затрагивается Пушкиным в повести «Станционный смотритель». В повести «Барышня-крестьянка» Пушкин показывает, что идеологические распри между западниками и почвенниками чужды и непонятны православному народу и носят случайный, поверхностный характер. Символично само название повести. Героиня её – не переодетая в крестьянское платье помещица, молодое озорство которой перерастает в любовь, а дворянская часть русского народа, не испорченная светским прозападным образованием и воспитанием.

Рассматривая духовную экспансию Европы в Россию, Пушкин приходит к выводу, что военный поход Наполеона на Москву явился её прямым продолжением, поскольку воинствующая политика рано или поздно переходит в военное противоборство. Всякая война – трагедия. Вместе с тем Отечественная война 1812 года была для России не только исторической неизбежностью, но и духовной необходимостью. Пушкин убеждён, что нападение Наполеона на Россию соответствовало планам Провидения, ибо растущие как снежный ком пороки общества требовали наказания и искупления. В повести «Рославлев» Пушкин подтверждает, что пожар Москвы явился очистительной жертвой русского народа, открывшей путь не только к его физическому, но и к духовному спасению. Ценой сгоревшей Москвы Россия воскресла, как феникс из пепла.

Одной из наиболее символических, мистических и религиозных повестей Пушкина из цикла «Повести Белкина» является «Метель». Занимательность и некоторая детективность сюжета – лишь внешняя канва, за которой угадываются размышления писателя и философа о мистических судьбах России. Главная героиня повести – семнадцатилетняя красавица Марья Гавриловна – образ России, находящейся на пороге своего «совершеннолетия», т.е. в период окончательного созревания великой национальной культуры. Россия - «богатая невеста», получившая от Бога и православных святых великие духовные и материальные богатства. Многие мечтали не только завоевать её сердце, но и распоряжаться её сокровищами. Прежде всего такими «женихами», добивающимися её любви, были западники и почвенники. Светская Россия, как и Марья Гавриловна, накануне войны с Наполеоном была влюблена в европейскую культуру и готова была навсегда «поселиться в европейском доме». Но тут вмешался случай, тот самый, который подвластен Богу, но не человеку. Война 1812 года, подобно очистительной метели, разрушила планы сатаны и не позволила России изменить православным канонам, поддавшись соблазнам «красивой» безрелигиозной псевдоевропейской жизни. Мораль всей этой чудесной истории одна: влюблённость России в европейский образ жизни есть лишь каприз молодости, каприз страстный, но преходящий, за которым неизбежно последует, заботами Провидения, искренняя и зрелая любовь к Богу и к Его Православной Церкви, которая и стояла у истоков формирования русского национального самосознания.

Особое место в творчестве Пушкина занимает роман «Евгений Онегин» – не только основное и наиболее выдающееся его сочинение, являющееся, по выражению В.Г.Белинского, «энциклопедией русской жизни», но и наиболее зрелой философской работой великого поэта-мыслителя. В этом необыкновенном романе при внимательном прочтении можно увидеть два взаимосвязанных плана и соответственно два содержания: реалистическое, дающее верное изображение действительности, и символическое, несущее в себе философские размышления о судьбах человека, России и человечества, об отношении человека к Богу и к Его мирозданию. Те действия, которые автор романа разворачивает перед глаза-ми изумлённого читателя и которые тщательным образом исследуются пристрастными критиками, на самом деле являются лишь декарациями, сценическим фоном, на котором разворачиваются иные, символические действия, как и в «Руслане и Людмиле». Но этот подтекст, на самом деле являющийся основным содержанием романа, ускользает от внимания критиков, начиная с Белинского, отбрасывающих всё, что не укладывается в прокрустово ложе реалистического метода.

Как и в «Руслане и Людмиле», Пушкин даёт символические имена основным героям романа. Фамилия Лариных происходит от немецкого слова «лар», обозначающего мифологический образ покровителя домашнего очага. Забота о семейных традициях, о домашнем очаге – основная черта Лариных, представляющих по своему характеру, по всему укладу жизни типичную русскую семью. Пушкин подчёркивает, что у русских в крови – чувство отчего края, «любовь к отеческим гробам», чувство родной природы и домашнего очага. Внутренняя противоречивость Ленского отражена в его полурусской, полунемецкой фамилии, в которой обнаруживается связь не только с русским именем Елена, но и с немецким словом «ленс», что значит лень, безделье. Свойственная Ленскому «поэтическая лень» никак не согласована с действительностью, а целиком исходит из немецкого романтизма, на котором он воспитан. Татьяна Ларина носит имя, означающее «учредительница», призванная вносить в мир порядок, учреждать разумный строй жизни. Но прежде чем она сможет приступить к выполнению своего предназначения, она должна разобраться в своём внутреннем мире, упорядочить свои ощущения и найти своё место в социальном бытии, т.е. пробудиться от духовной спячки, как пробуждается весной природа. Это касается и самой Татьяны, и России, которую она олицетворяет. Татьяна – символ и образ пробуждающейся России, в то время как Ольга – символ патриархальной России, неспособной пробудиться от вековой дремоты.

Онегин и Татьяна – персонажи, символизирующие Европу и Россию в их судьбоносном диалоге. Не сразу Татьяна поняла, кто такой Онегин: ангел ли хранитель, или коварный искуситель? На самом деле «он – чужой, нерусский, туманный призрак, рождённый веяниями западной жизни».1 В «Онегине» Пушкин в очередной раз предостерегает Россию, возлюбившую Европу и мечтающую слиться с ней в единой «мировой цивилизации». Татьяна – это Людмила из поэмы «Руслан и Людмила», а Онегин – «карла с бородой» из той же поэмы. Но теперь похититель свободы России явился под видом её избавителя. Вместо «карлы» прибыл Онегин, обладающий привлекательной внешностью Руслана. Кроме того, Онегин – блеклая тень Наполеона и карикатура на него. Наполеон явился в Россию, как и в Европу, завоевателем-освободителем. В своём завоевательном походе он «освобождал» Европу от консервативных режимов, в том числе и от русского царизма. И он был неприятно поражён развернувшейся в России партизанской борьбой. Тем не менее Россия в лице наиболее образованных граждан возлюбила Наполеона за то, что он указал русскому народу его высокий жребий подлинного освободителя Европы. Аналогично и Онегин подсказал Татьяне её подлинное призвание. Однако если при первой встрече с Татьяной Онегин предстаёт в облике доморощенного Наполеона, покорителя не только женских сердец, но и общественного мнения, то в сцене их последнего свидания и в письме к Татьяне Онегин уже откровенный антихрист, пытающийся соблазнить её призраком свободной любви и счастья, но ценой отказа от христианских идеалов и гибели души. Татьяна одерживает не только моральную победу над искусителем, но и победу духа над страстями.

Последнее обращение Татьяны к Онегину – символическое и, как надеется Пушкин, окончательное объяснение между Россией и Европой. Европа живёт ущербной действительностью, Россия – идеалом, верностью православному долгу. Поэтому за Европой – незавидное настоящее, за Россией - прекрасное будущее. Победа Татьяны над Онегиным, идеала над действительностью есть нравственная и духовная победа России над Европой, что подтвердил 1812 год. В связи с этим следует отметить ещё одну особенность характеристики Онегина, символически зашифрованной в его фамилии. Онегин (О'Негин) означает принадлежность к семье отрицательного, негативного, но означает и «отрицающий», прежде всего отрицающий русскую православную культуру и христианские идеалы. Спасение Онегина – в возможности возвыситься до Татьяны, до православного идеала. Но такой способностью Онегин, оторванный от национальных корней, не обладает. С Онегина начинается русский нигилизм, имеющий явное европейское происхождение и уже у своих истоков осуждённый Пушкиным.


3.3. Духовный реализм как духовное восприятие реальной жизни

От имени народа, убитого Димитрия и самого Бога, готового покарать цареубийцу, Лжедмитрий развязывает гражданскую войну и иностранную интервенцию, находя поддержку во всех слоях населения России, развращённых вседозволенностью «демократической смуты».

В драме «Борис Годунов» Пушкин даёт философский анализ исторических событий, описанных Карамзиным в «Истории государства Российского». Карамзин считал, что Годунов пришёл к власти через преступление. Хотя он и проявил себя человеком, одарённым в деле управления государства, он не мог избежать личной драмы, источником которой явилось осознание смертного греха цареубийства и детоубийства. Пушкин связал воедино трагедию Годунова, русского государства и русского народа. Пушкин показывает, что Лжедмитрий появился не случайно, он – порождение «круговой поруки греха», воцарившегося на Руси. Ослеплённый разум погрязшего в грехах народа избрал в цари убийцу, а затем, разочаровавшись в своём выборе, решил наказать царя, но не за грехи его, а за то, что тот не захотел потакать порочным слабостям народа. Царь Борис не посмел использовать верное средство разоблачить самозванца, перенеся из Углича в Московский Кремль мощи царевича Димитрия, как это предлагал патриарх. Если бы это произошло, Борис вынужден был бы покаяться перед святыми мощами. Однако, хотя Бориса тринадцать лет мучила совесть, он не мог перешагнуть через покаяние, полагая, что этот символический акт, став реальностью, погубит и его, и Россию. Пушкин же подчёркивает через образ слепца, прозревшего на могиле царевича Димитрия, что только покаяние было и остаётся спасением России.

Россия, не очистившаяся через покаяние от великих грехов – это слепец, утративший духовное зрение в пору бурной и не беспорочной юности. Пока Россия не покается, духовное прозрение не наступит. Долго ещё суждено России оплакивать свою духовную слепоту. Пройдёт, возможно, не одна эпоха, пока страдания не приведут к нестерпимой потребности покаяния, к духовному прозрению. На этом длительном пути России предстоит пройти через отрицание законной власти, через смуты, иностранную «помощь» русскому народу в его борьбе с самим собой, через бесконечные жертвы, т.е. через всё то, что Пушкин разглядел сквозь исторические события смутного времени. Чтобы духовное прозрение наступило быстрее, нужно помнить Бога и не забывать уроков истории. Таков сокровенный смысл драмы «Борис Годунов».

В поэме «Медный всадник», которую, при всей её фантастичности, следует рассматривать как историческую, Пушкин подчёркивает, что Пётр Великий создавал Санкт-Петербург не как памятник себе, а как воплощение и осуществление задачи интеграции русского государства и народа в мировое сообщество и мировую культуру. Стройный, строгий вид новой столицы организует и дисциплинирует всю жизнь России, готовой подражать Санкт-Петербургу. Сам же град Петра организован изнутри, за счёт строгого плана, учитывающего величавое течение Невы. Величественная Нева создана Творцом, а державное течение придал ей гений Петра, повелевшего одеть её в гранит, сдерживающий её буйный нрав, проявляющийся в периоды наводнений. Одетая в гранит Нева – олицетворение державной мощи России, её имперского смысла. «Русская жизнь и русская государственность – непрерывное и мучительное преодоление хаоса началом разума и воли. В этом и заключается для Пушкина смысл империи».1 В отличие от старой Москвы, пространство новой столицы строго организовано чётким узором прямых улиц, разбегающихся во все стороны от своего естественного центра – Адмиралтейства, пронзающего золотые небеса золотой иглой. «Золотые небеса» бывают на иконах. Поэтому слова Пушкина о ночной тьме и золотых небесах следует понимать не только буквально, но и символически. Ночную тьму безверия не пускает на золотые небеса православной столицы (при всём её европейском облике) именно Пётр Великий, вечно стоящий на страже своего города в облике Медного Всадника, попирающего копытами своего коня змея, воплощающего начала духовной тьмы.

То, что Евгений оказался безвинной жертвой разбушевавшейся стихии, – миф, придуманный критиками и не соответствующий замыслу поэмы. Правда заключается в том, что Евгений – жертва собственных пороков, как и пороков общества, в котором он живёт и частью которого является. Евгений оказался той жертвой, которую общество систематически платит за возможность «жить по своей глупой воле» (Достоевский). Разбушевавшаяся стихия – это не внешняя сила, а вырвавшаяся на свободу энергия древнего хаоса в человеческой душе, взбунтовавшегося против организующего религиозного и государственного начала. «Нева металась, как больной в своей постели беспокойной».1 Это сказано не столько о природной стихии, сколько о больном обществе, поражённом вирусом бездуховности и индивидуализма, обществе, находящемся в горячке исторического беспамятства.

Через всё творчество Пушкина, начиная с лицейских лет, красной нитью проходит духовная поэзия, выраженная в многочисленных стихах. Так, уже в раннем стихотворении «Безверие» Пушкин задумывается над тем, что безверие является величайшей трагедией для человека, поскольку без веры в Бога жизнь становится бессмысленной и ненужной. Атеист имеет право на снисхождение и даже на слёзы жалости, поскольку он вынужденно живёт в аду. Безверие – не столько грех, сколько свидетельство духовной опустошённости, сломленности под ударами судьбы. Пушкина нередко упрекают в том, что в его стихах нет молитвы. Но это не так. Правдой является лишь то, что Пушкин ничего у Бога не просит. В своих стихах он славит Бога и прекрасный Божий мир, благодарит Бога за ниспосланный религиозный экстаз и за тихую безоблачную веру. «Известные всякому ребёнку, детские по своей простоте и непритязательности стихи о беззаботности «Птички Божьей» – и в мысли, и в подборе слов, и в ритмике, и в краткости стиха – сразу и нераздельно выражают евангельское или францисканское религиозное жизнечувствие беззаботности, свободы и доверия к Творцу... мгновенное откровение глубочайшей религиозной основы мирового и человеческого бытия».2 В стихотворении «Кто, волны, вас остановил» Пушкин утверждает, что религия оптимизма и свободы, т.е. подлинное христианство, способно оживить рано состарившуюся душу, высвободить творческие силы духа, освежающим ветром снять с души безверие и лень, весенней очистительной грозой оздоровить духовную атмосферу.

Центральное место в духовной поэзии Пушкина занимает стихотворение «Пророк», которое, к сожалению, трактуется критиками крайне односторонне. В этом стихотворении Пушкин осудил грешный и празднословный, хотя и гениальный язык некоторых своих прежних произведений, но не отказался от них, поскольку не мог отказаться от болезненного, но важного этапа на пути своего духовного созревания. Пушкин окончательно перестал чувствовать себя чистым художником и полностью осознал своё пророческое призвание. Нельзя сказать, что его обрадовало это открытие, совершённое в себе самом, ибо пророческая ноша тяжела. Но он принял это как данное и неизбежное. Пушкин почувствовал, что его прежний суетный жизненный опыт с его ограниченностью и ущербностью преодолён высшим, духовным опытом, почерпнутым из Священного Писания, от Самого Христа и Его пророков. После «Пророка» Пушкин окончательно укрепляется на мировоззренческой позиции Православия. Итог борьбы в собственной душе ангела и демона он подводит в стихотворении «Ангел».

Гимн Богу, радость жизни сочетаются в поэзии Пушкина с христианским трагизмом, печаливанием о греховном человечестве. Но в этом трагизме отсутствует ожесточение, озлобленность, бунтарство. Трагизм в лирике Пушкина – светлая печаль, смягчённая примирением, смирением, утешением. Покорному принятию неизбежной трагичности жизни посвящено стихотворение «Если жизнь тебя обманет». Наиболее сильным стихотворением, раскрывающим тему неправедности, греховности человеческой жизни и безрелигиозной культуры является стихотворение «Анчар». В лирическом отрывке «Два чувства» Пушкин напоминает, что любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам – чувство не только национальное, но и религиозное, данное человеку по воле Бога самого. Человек не может быть духовной личностью, если не укоренён в родной почве. Без родины человек не может найти Бога, так что мир остаётся для него «мирской пустыней».

Пушкин приветствует Православие как христианскую религию свободы, а высшим символом духовной свободы считает Великий Пост, обуздывающий греховные страсти и оживляющий душу светлыми молитвами, прежде всего молитвой Ефрема Сирина, лирически переложенной Пушкиным в стихотворении «Отцы пустынники и жёны непорочны». Показательно отношение Пушкина к Светлому Воскресению, главному празднику Православия. Пушкин воспринимает праздник Воскресения Христова в единстве с Великим Постом, напоминая, что Воскресение явилось логическим следствием Искупления. Поэтому верующему и жаждущему вечной жизни необходимо приобщиться не только к святости Христа, но и к Его мукам, приобщиться хотя бы символически через таинство Великого Поста. Для человека Великий Пост – малая искупительная жертва в память о великой искупительной жертве Агнца Божия, и приносится эта жертва нами за наши личные грехи, за грехи наших близких, нашего отечества, нашей истории. Дух смирения, терпения, любви и целомудрия, посещающий Пушкина и всех христиан в печальные дни Великого Поста – это дух примирения со всем миром, что завещал нам Иисус Христос, испросивший прощения даже для своих мучителей, ибо не ведают, что творят.

Христианское мироощущение пронизывало не только творчество Пушкина, но и всю его жизнь. Именно поэтому его любимым временем года была осень – пора увядания природы, тихой грусти и печали, когда природа убрана «в багрец и золото» для ежегодной искупительной жертвы. Осенняя природа готовится к зимнему умерщвлению, чтобы весной воскреснуть для новой жизни, обновлённой и освобождённой от прежних грехов суетного знойного лета, связанных с жестокой борьбой за существование. Как бы проникаясь духом христианства, осенью природа ожидает зимнего умерщвления не только безропотно, но и с благодарностью, одаривая человека богатым урожаем. Таково осеннее настроение природы и настроение Пушкина, что делает его стихи о природе глубоко религиозными.

Наибольшей зрелости философское мышление Пушкина достигло в его художественной прозе, написанной в последние годы его жизни. В повести «Пиковая дама», романах «Дубровский» и «Капитанская дочка» Пушкин ставит множество философских, политических и духовных проблем, в том числе: личность и общество, проблема «лишних людей» и отчуждения личности, мистическая связь поколений, преступление и наказание как религиозная проблема, проблема реализации христианской любви в мирской жизни, соотношение любви и долга, любви и ненависти и многие другие.

В повести «Пиковая дама» Пушкин стремится выявить конкретный механизм взаимодействия общества и личности. Существуют две противоположные точки зрения на это взаимодействие. Одна утверждает, что общество складывается из личностей, как дом из кирпичей. Каковы люди, таковы и общественные отношения. Другая считает, что личность – продукт общественных отношений. Каково общество, таковы и люди, воспитанные этим обществом. Пушкин отвергает обе эти точки зрения как поверхностные и не дающие объяснения эмпирическим фактам. Вместо этого он предлагает концепцию автономности личности в обществе. С его точки зрения, всякая личность существует сама по себе, отдавая «дань» неизбежного, чаще всего насильственного «уважения» обществу в лице его руководителей, общественного мнения, законов, обычаев, традиций. Автономия – дело благое, способствующее утверждению человеческой свободы и ответственности. Беда, однако, в том, что на деле автономия оборачивается отчуждением, равнодушной жестокостью общества по отношению к личности. Иное дело в христианском обществе, где автономия личности обусловлена тем, что каждый христианин сам отвечает перед Богом за свои поступки, но каждый может опереться на духовную поддержку братьев во Христе. Европейское общество, изменившее христианским заповедям, готово растоптать всякого, кто не может соблюдать общепринятые формальные правила, готово уничтожить слабого, нуждающегося в поддержке. Общество не только вынуждает каждого человека жить по единым жестоким правилам, далёким от заповедей Бога, но и участвовать в «большой всеобщей карточной игре», где у каждого свои козыри, сданные ему судьбой, и где каждый норовит взять свой куш. Существует точка зрения, что жизнь есть театр, и человек в ней актёр. Пушкин с этим не согласен. Он полагает, что жизнь – именно карточная игра, и человек в ней – игрок, более или менее удачливый.

Неожиданным, но вполне обоснованным историческим оптимизмом проникнут роман Пушкина «Дубровский». Это роман не только о разложении русского поместного дворянства, но и о любви, причём не с житейской, а с христианской точки зрения. Такой взгляд на роман может показаться странным, если главным действующим лицом в нём считать обиженного Владимира Дубровского, а сугубо отрицательным персонажем – обидчика Троекурова. Но всё становится на свои места, когда увидишь, что в центре романа находится не Дубровский, а Троекуров, олицетворяющий нравы русского поместного дворянства периода его упадка. В отличие от Германа в «Пиковой даме», всеми действиями которого управляет корысть, - главной движущей силой всей жизни Троекурова является любовь, хотя это утверждение и выглядит парадоксальным. Корысть чужда Троекурову уже потому, что он ни в чём не нуждается. Троекуров любит жизнь, единственную дочь, крестьян как свою собственность, о которой надлежит заботиться, своего соседа и постоянных многочисленных гостей. Любит он и Бога, но неумело и даже «снисходительно», не понимая, что это грех. Троекуров уверен, что и его все любят. Однако выясняется, что он совершенно не умеет любить, и в этом его трагедия. Больше всего от его «необузданной любви» страдает дочь, которую он из любви же насильственно выдаёт замуж.

Роман «Дубровский» можно назвать «оптимистической трагедией». В конце действия все проблемы и недоразумения разрешены силой христианской любви, и жизнь вошла в естественное русло. На это возможно возражение, что роман не достиг своей цели, поскольку порок остался не наказан. Однако в данном случае Пушкин поступает по-христиански, не берётся судить порок, ибо каждый человек в той или иной степени порочен и каждый ответит перед Богом за свои прегрешения. Пушкин подводит нас к мысли, что люди грешны, но они способны любить, а любовь мир спасёт. Но правда и то, что, пока русский человек научится любить людей, он прольёт немало слёз, и не только слёз, но и крови, своей и чужой.

Столкновению любви и ненависти, свободы и анархии, русскому бунту, бессмысленному и беспощадному, посвящён роман Пушкина «Капитанская дочка». Это роман о том, как из мелких поступков складывается многоцветная мозаика жизни, как из мелких грехов образуется большая народная трагедия. Действие романа построено на фантастическом стечении обстоятельств. Пётр Гринёв и Пугачёв не только случайно встречаются, но их судьбы переплетаются непостижимым на первый взгляд образом. Однако за «случайными» взаимосвязями Гринёва и Пугачёва скрыта мистическая связь русского дворянства с русским крестьянством, так же, как за самозванным «царём» стоит вызов народа самозванной власти бюрократического государственного аппарата, заложниками которого стали русские цари. Не против монархии выступил русский народ, а против самовластья чиновничьей России и вместе с тем за справедливого царя, свободного от произвола чиновников. Не за беззаконие стоит народ, а за восстановление попранной законности и социальной справедливости. Не случайно Гринёв оказывается виноватым и перед «енералами» Пугачёва, и перед бюрократами государства. Пушкин подчёркивает, что между Гринёвым и Пугачёвым, как и вообще между дворянством и крестьянством нет и не может быть вражды, а возникающие между ними недоразумения легко уладить, была бы на то взаимная воля. Тем бессмысленнее оказывается крестьянская война, ответственность за которую должны взять на себя правящие верхи общества, толкающие Россию на псевдоевропейский путь развития, сеющий вражду между традиционными русскими сословиями.

Во всём видна рука Провидения. Пугачёвская смута преподала России серьёзный и трагический урок, которым необходимо воспользоваться. Приобретённый страшной ценой исторический опыт показывает, что русскому дворянству, увлечённому европейским просвещением, следует вернуться к национальным религиозным корням, что народу следует надеяться на Бога, а не на топор, и, наконец, что царский престол должен опираться не на бездушный бюрократический аппарат, а на живую связь с народом. Если погибнет дворянство, считает Пушкин, погибнет и царский престол, и великая православная империя, превратившись в безликий придаток Европы, населённый «мёртвыми душами».

До сих пор остаётся актуальным вопрос о том, насколько полно и глубоко мы знаем творчество Пушкина. Казалось бы, о Пушкине известно всё или почти всё. Вместе с тем наши знания о его творчестве во многом поверхностны и отрывочны. Мы восхищаемся гением Пушкина, проявляющемся в каждом его произведении, большом или малом, но не даём себе труда задуматься о том, что Пушкин дарит нам целый мир, неисчерпаемый и совершенный. Мы знаем Пушкина как великого поэта, но знать не хотим как глубокого православного мыслителя и оригинального философа. Чтобы проникнуть в целостный и сокровенный мир, созданный творчеством Пушкина, недостаточно наслаждаться красотой и гармонией его произведений, но нужно разглядеть их единую внутреннюю логику, основную тенденцию, философское и духовное содержание.

Целостный мир, предстающий перед нами в творчестве Пушкина, многослоен, и в нём можно выделить глубинные течения и поверхностную «пену», обязательную при всяком стремительно развивающемся процессе. К сожалению, о внутреннем мире Пушкина, проявляющемся через его творчество, чаще всего судят именно по этой случайной поверхностной пене, играющей на солнце всеми цветами радуги, и не желают вникать в глубинные, уникальные и грандиозные процессы, составляющие философское и духовное содержание его творчества. Эта сторона творчества Пушкина позволяет приобщиться к сокровенным тайнам, скрытым в его душе, расширяет наш духовный горизонт, показывая, что живой дух пушкинской поэзии есть Православие.

Нельзя сказать, что философские, исторические и политические построения Пушкина не были известны хотя бы отчасти. Но они недооценивались и даже казались абсурдными по причине их непохожести на общепринятые научные теории. Это представлялось настолько очевидным, что их даже не пытались опровергать, их просто игнорировали как причуды великого поэта. Однако именно эти гениальные «причуды» составили содержание и сущность пророческого гения Пушкина, позволив ему предвосхитить исторические судьбы России и предупредить об опасностях, подстерегающих российское государство, народ и культуру. Если бы к Пушкину прислушались его потомки, многие беды могли бы обойти Россию стороной.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24



Похожие:

Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconЕдиная Всекубанская предметная неделя основ православной культуры
Русской Православной Церкви в данном направлении деятельности, усиления роли культурологического курса «Основы православной культуры»...
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconПрограмма проведения семинара учителей православной культуры 30 45 Вступительное слово зам директора по увр осьмаковой Ю. В. 45-10. 30
Урок православной культуры в 10 классе «Святитель Иоасаф- великий светоч православной веры» Учитель: Дроботова Н. С
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconРусская Православная Церковь и Ватикан при Хрущеве. 2 й Ватиканский собор
Что значит для Русской Православной Церкви лицом к Ватикану? Государственная подоплёка
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconВикторина по искусству, посвященная истории православной культуры 03. 11 03. 11 03. 11 1-4 классы
Программа Единой Всекубанской предметной Недели основ православной культуры в мбоу оош №34
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconИстория русской философии Лекция 7 В. С. Соловьёв Философия всеединства (часть 2)

Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconИстория русской философии Лекция 6 В. С. Соловьёв Философия всеединства (часть 1)

Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconВладимир Владимирович Василик, доцент кафедры истории славянских и балканских стран Санкт-Петербургского государственного университета, преподаватель Санкт-Петербургских Духовных академии и семинарии,
Эпоха Александра III, ознаменованная расцветом русской промышленности и культуры, характеризовалась также устойчивым развитием Русской...
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconIi. История Русской Православной Церкви. Положение Русской земли до крещения. Этнический состав русской земли. Начало русской государственности
Этапы христианского просвещения Руси. Окончательное принятие христианства в 988 году
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconРусская Православная Церковь во время татаро-монгольского ига. Третий период (1326-1448 годы)*
Возвышение Москвы1 и официальный перенос в Москву (номинально во Владимир) кафедры предстоятелей Русской Православной Церкви
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconОкружное послание собора архиереев русской православной церкви за границей ко всем верным чадам русской православной церкви, в рассеянии сущим
Возлюбленные! Не всякому духу верьте, но испытайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире” (Иоан. IV,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы