Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» icon

Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры»



НазваниеРусская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры»
страница8/24
Дата конвертации24.10.2012
Размер5.71 Mb.
ТипДокументы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   24
Глава 7. Белинский Виссарион Григорьевич (1811 – 1848)

Белинский – одна из центральных фигур в истории русского сознания XIX века. Есть немалая доля истины в утверждении, что трагическая жизнь и мировоззрение Белинского отбросили кровавый отблеск на последующую историю русского революционного движения.

Западники, одним из лидером которых являлся Белинский, выступали с критикой русского самодержавия и Православия и ориентировались на Западную цивилизацию. Для многих русских людей Запад был идеалом, мечтой. В русском западничестве образовалось два течения: более умеренное, либеральное, интересовавшееся главным образом вопросами философии и искусства, и более революционное, социальное, воспринявшее идеи французских социалистических течений. На оба направления западников большое влияние оказала философия Гегеля. На исторические судьбы России в гораздо большей степени оказали влияние революционные западники, перешедшие к социализму и атеизму, и прежде всего Белинский и Герцен.

Белинский в своём философском развитии пережил последовательно влияние Фихте, Шеллинга и Гегеля, после чего перешёл к Фейербаху и воинствующему атеизму. Для него, натуры страстной и чувствительной, понимать и страдать было одно и то же. В этом он был совершенно русским, несмотря на своё идейное западничество. Литературная критика была для Белинского лишь формой выражения целостного миросозерцания и борьбой за правду, но правду в его субъективном понимании. Огромное значение, которое приобрела в России публицистическая литературная критика в XIX веке, объясняется тем, что по цензурным условиям можно было выражать философские и политические взгляды и идеи лишь в форме критики литературных произведений. Это, между прочим, показывает, что так называемую «жестокую цензуру» можно было сравнительно нетрудно обойти.

В идейном развитии Белинского можно отметить три основные периода: нравственный идеализм; гегелевское принятие разумной действительности; восстание против действительности во имя человека. Главной темой философии Белинского всегда оставалась тема, с особой остротой и глубиной переживаемая русской философской мыслью, а именно тема столкновения личности и истории.


7.1. Нравственный идеализм

В 30-х годах XIX столетия Белинский показал себя последовательным идеалистом, утверждающим, что окружающий нас мир есть проявление вечной Абсолютной идеи. Вместе с тем, в отличие от Шеллинга и Гегеля, с теориями которых он был знаком, Белинский не склонен к мистицизму, далёк от преклонения перед таинственными сверхъестественными силами. По мнению Белинского, Бог как единая субстанция мира находится в ином отношении к частным явлениям природы, чем это представляется сторонникам религиозно-идеалистического миропонимания. Природа не может быть вне движения и развития, она – процесс вечного и бесконечного созидания. Природа является средством для духа стать действительностью.
В человеке дух обрёл самого себя, своё полное и непосредственное выражение. Как существо мыслящее, человек представляет собой воплощённый разум. Материю Белинский признаёт в качестве одного их важных элементов мира. «Дух есть божественная мысль, источник жизни; материя есть та форма, без которой мысль не могла бы проявиться. Очевидно, что оба эти элемента нуждаются друг в друге: без мысли всякая форма мертва, без формы мысль только могущее быть, но не сущее».1

Абсолютная идея принимается Белинским как вечно живая и бесконечно меняющая формы своего проявления. В природе она проявляется в борьбе противоположных начал, в нравственной жизни – в борьбе добра и зла, любви и эгоизма. В «Литературных мечтаниях» Белинский пишет: «Весь беспредельный прекрасный божий мир есть не иное что, как дыхание единой, вечной идеи (мысли единого, вечного Бога), проявляющейся в бесконечных формах, как великое зрелище абсолютного единства в бесконечном разнообразии... Для этой идеи нет покоя: она живёт беспрестанно, то есть беспрестанно творит, чтобы разрушать, и разрушает, чтобы творить... Кружится колесо времени с быстротою непостижимой, в безбрежных равнинах неба потухают светила, как истощающиеся вулканы, и зажигаются новые; на земле проходят роды и поколения и заменяются новыми, смерть истребляет жизнь, жизнь уничтожает смерть; силы природы борются, враждуют и умиротворяются силами посредствующими, и гармония царствует в этом вечном брожении, в этой борьбе начал и веществ. Так – идея живёт: мы ясно видим это нашими слабыми глазами. Она мудра, ибо всё предвидит, всё держит в равновесии».2

По замыслу Бога человеку принадлежит важное, возможно даже ключевое место в мироздании. «Бог создал человека и дал ему ум и чувство, да постигнет сию идею своим умом и знанием, да приобщается к её жизни в живом и горячем сочувствии, да разделяет её жизнь в чувстве бесконечной, зиждущей любви! Итак, она не только мудра, но и любяща! Гордись, гордись, человек, своим высоким назначением; но не забывай, что божественная идея, тебя родившая, справедлива и правосудна, что она дала тебе ум и волю, которые ставят тебя выше всего творения, что она живёт в тебе, а жизнь есть действование, а действование есть борьба; не забывай, что твоё бесконечное, высочайшее блаженство состоит в уничтожении твоего я в чувстве любви».3

Любовь – высшее предназначение человека: любовь к Богу, к людям, к природе, к истине. И нет для человека врага страшнее и опаснее, чем себялюбие, эгоизм. Перед человеком стоят два пути. Первый – путь своего высокого призвания, путь любви, предначертанный Богом. Это путь самоотречения, подавления эгоизма, путь жертвенности для блага ближнего, родины, для пользы человечества. Человек, вставший на этот путь, любит истину и благо не ради награды, а ради самой истины и самого блага. На этом пути неизбежны страдания, но в результате человека ожидает соединение с Богом, уничтожение своего «я», бессмертие, чувство беспредельного блаженства. Для человека, не способного на этот крестный подвиг, остаётся другой путь, спокойнее и легче: это путь себялюбия, личной выгоды, пренебрежение благом ближнего, превращения добра в предмет торговли и зла – в орудие достижения собственных корыстных целей. Жизнь скоротечна, не увидишь, как пройдёт, зато поживёшь в своё удовольствие. Но в душе твоей, изменившей своему предназначению, каждую минуту будет разыгрываться ужасная драма, ты будешь в беспрестанном раздоре с самим собой, перед твоим взором откроется ужасная картина нравственного уничтожения за гробом, вечных мук.

Борьба между добром и злом, любовью и эгоизмом – нравственный закон, нравственная жизнь вечной идеи. Человек и человечество всегда стоят перед выбором, который диктуется самой жизнью. «Потоки варваров, нахлынувшие из Азии в Европу, вместо того чтобы подавить жизнь, воскресили её, обновили дряхлеющий мир; из гнилого трупа Римской империи возникли мощные народы, сделавшиеся сосудом благодати... Что означают походы Александров, беспокойная деятельность Цезарей, Карлов? – Движение вечной идеи, которой жизнь состоит в беспрерывной деятельности».1

Помогать человеку встать на истинный путь может и должно искусство. Цель и назначение искусства – изображать, т.е. воспроизводить в слове, звуке, красках и т.п. идею всеобщей жизни природы. Это и является единой и вечной темой искусства. Поэтическое воодушевление есть отблеск творческой силы природы. С этих позиций Белинский подвергает критике два главных уклонения от реалистического метода: бездуховное копирование жизни и символизм. Простая копия лишена смысла бытия, в ней отсутствует душа оригинала, она не имеет познавательного значения. Символизм берёт голую мысль, не облачённую в конкретную индивидуальность живого человека. Символ может и не иметь оригинала, а быть целиком вымыслом автора.

Белинский проводит параллель между искусством и наукой, имеющими один предмет – бытие, но различающимися по форме его отражения. Художник показывает своё осознание бытия в образах, а учёный доказывает с помощью логических категорий и других познавательных средств. Перед поэтом и перед учёным бытие предстоит в неисчерпаемом многообразии. Ни наука, ни искусство не в состоянии вместить в себя весь окружающий мир во всём богатстве подробностей. Если бы они встали на этот эмпирический путь, человеческий ум не мог бы выпутаться из частностей. Вместо стройной и ясной картины мир предстал бы в виде необъятного хаоса явлений. Задача познания состоит в том, чтобы найти в многообразии нечто связующее, общее, сущность, закон действительности, который раскрывал бы необходимость фрагментов бытия, событий жизни. «Действительность есть чистое золото, но не очищенное, в куче руды и земли: наука и искусство очищает золото действительности, перетопляет его в изящные формы... наука и искусство не выдумывают новой небывалой действительности, но у той, которая была, есть и будет, берут готовые материалы, готовые элементы, словом, – готовое содержание; дают им приличную форму с соразмерными частями и доступным для нашего взора объёмом со всех сторон».1 Согласно Белинскому, поэт выше философа. Поэт непосредственно выражает гармонию Божьего мира, в то время как философ пытается «втиснуть» этот мир в прокрустово ложе собственной умозрительной схемы. Соответственно и чувства выше разума, нравственнее его, поскольку менее отвлечённы. Поэзия есть высшая философия – философия сенсуализма. Мы убеждаемся в существовании мира, поскольку мир воздействует на наши чувства. Мы убеждаемся в существовании Бога, поскольку нами ощущается Его присутствие в мире, вносящее в мир гармонию, закономерность и любовь. Показательно, что постигает Божественную мудрость не разум, а «пламенное чувство».

Именно искусство, а не наука, может выразить великую идею вселенной не только в её бесконечно разнообразных явлениях, но и в её всеобъемлющей полноте. «Прекрасно было где-то сказано, что повесть есть краткий эпизод из бесконечной поэмы судеб человеческих! Под это определение повести подходят все роды художественных созданий. Всё искусство поэта должно состоять в том, чтобы поставить читателя на такую точку зрения, с которой бы ему видна была вся природа в сокращении, в миниатюре, как земной шар на ландкарте, чтобы дать ему почувствовать веяние, дыхание этой жизни, которая одушевляет Вселенную, сообщить его душе этот огонь, который согревает её. Наслаждение же изящным должно состоять в минутном забвении нашего я, в живом сочувствии с общею жизнию природы; и поэт всегда достигнет этой прекрасной цели, если его произведение есть плод возвышенного ума и горячего чувства, если оно свободно и безотчётно вылилось из его души».2 Эта непосредственность искусства связана с тем, что оно отражает бытие через духовный мир человека, а человек – не только часть мира, но и проявление духовной сущности, вносимой через человека Богом в природу. В этом смысле человек есть живой носитель нравственного закона.

Размышляя о современной ему действительности, Белинский пытается выработать идеал справедливо и разумно устроенного общества, которое, по его убеждению, не будет иметь ничего общего с феодально-крепостническими порядками, существующими в России. Однако Белинский в это время не считал необходимым ниспровержение существующего общественного строя. Он возлагал надежды на прогресс нравственности и просвещения, на преобразование сознания людей.

В 1836 – 1837 годах Белинский переходит от философии Шеллинга к увлечению философией Фихте. Она показалась ему в первое время «философией действия», способной обосновать и осуществить в жизни идеал справедливого общества. В этот короткий отрезок времени реальная жизнь представлялась Белинскому призраком, пустотой, ничтожеством. Действительной, истинной жизнью ему виделась жизнь идеальная, жизнь «мыслящего я», которое способно критически отвергать видимую действительность и мысленно создавать действительность идеальную. Белинский пришёл к убеждению, что каждый человек должен любить человечество, как идею полного развития сознания, которое составляет и его собственную цель. Каждый человек должен любить в человечестве своё собственное сознание в будущем, а любя это сознание, должен способствовать ему.

Надеясь найти в философии Фихте революционную «теорию действия», Белинский быстро осознал, что эта философия не даёт ответ на вопрос о путях преобразования общества на справедливых началах. Философия Фихте, позволяющая критически отвергать окружающую действительность, не предлагала взамен никакой положительной программы действий. Поэтому Белинский переходит к критике субъективно-идеалистической философии Фихте с позиций объективного идеализма, утверждая, что не субъективное сознание «мыслящего я» предшествует действительности, а действительность предшествует всякому человеческому мышлению. Всё, что существует, есть или являющийся разум (разум в явлении), или сознающий разум (разум в сознании). Дело сознающего разума – познавать действительность, а не творить её. В то же время, рассматривая человека и общество как одно из проявлений вечной Абсолютной идеи, Белинский не желает обрекать человека, как это сделал Гегель, на роль «марионетки мирового духа, пассивного существа, не способного к изменению мира. Смысл человеческого существования Белинский видит в безграничном развитии, в приобщении к благам цивилизации, в совершенствовании своих знаний и нравственности.


7.2. «Примирение» с действительностью

От имени народа, убитого Димитрия и самого Бога, готового покарать цареубийцу, Лжедмитрий развязывает гражданскую войну и иностранную интервенцию, находя поддержку во всех слоях населения России, развращённых вседозволенностью «демократической смуты».

С конца 1837 года начинается период «примирения» Белинского с действительностью. Под влиянием философии Гегеля Белинский проповедует незакономерность и нецелесообразность борьбы против действительности, против существующего общественного строя. Вслед за Гегелем он утверждает господство общего над частным, универсального над индивидуальным, общества над личностью. Белинский проникается мыслью, что право есть сила и сила есть право. Он проповедует смирение разума перед историческими силами, признаёт особую нравственность для завоевателей, для великих художников и пр. Действительность он называет прекрасной, а страдания – формой блаженства, утверждает, что идея выше живого человека. Личность должна смириться перед истиной, перед действительностью, перед универсальной идеей, действующей в мировой истории.

В период «временного примирения с действительностью», а именно до 1840 года, Белинский рассматривает общественные порядки в России как закономнерно-преходящий этап в развитии общества. Вместе с тем он говорит, что падение царств столь же внутренне необходимо, как и их возникновение. Белинский считает, что, хотя крепостническая действительность является непреложным фактом, она должна будет уступить место новой, более совершенной действительности, которая не будет привита России извне, а разовьётся естественным путём, постепенно. «Не можем сказать, – пишет он, – до какой степени полезна прививка, посредством которой молодое деревцо заставляют преждевременно давать плод; но можем смело сказать, что в деле преобразований подобные прививки были бы гибельны. Тут требуется органическое развитие, условие которого есть строгая последовательность. Необходимость перемен должна указываться самими обстоятельствами. И при помощи же обстоятельств должны совершаться эти перемены и улучшения... В делах такого рода вся сущность в развитии, а развитие должно быть органическое, которое – повторяем – условливается постепенностию: листы не бывают прежде почек, а плоды прежде цветов».1

На теоретическое положение Гегеля: «Всё действительное разумно, всё разумное действительно» опирается и историческая концепция Белинского этого периода. Он подчёркивает, что историческое сознание овладело не только европейским цивилизованным обществом, но и передовыми умами России. В науке влияние исторического созерцания так же ощутимо, как и в искусстве. Это касается прежде всего философии. Белинский отмечает взаимное влияние философии и истории. От успеха истории как науки зависит и успех философии, которая, в свою очередь, по мере собственных успехов возвышает достоинство исторической науки. «Можно сказать, что философия есть душа и смысл истории, а история есть живое, практическое проявление философии в событиях и фактах».2 Белинский считает, что историческое сознание проникло всю современную действительность, включая её бытовую сторону. Это усиливает чувство общественности: каждый претендует служить обществу, служа самому себе. Вражда между сословиями исчезает, и они примиряются в признании взаимной необходимости и взаимной важности для общества. Зависть уступает место соревнованию. Для общества как бы исчезло различие между прошедшим, настоящим и будущим. Настоящее воспринимается как закономерный результат прошедшего, на основании которого должно осуществиться и будущее. Каждое общество в каждую минуту своего существования представлено в нескольких поколениях, которые суть живые летописи прошедшего, свидетельства настоящего и пророчество будущего: это ступени исторического прогресса общества.

Сущность истории как науки Белинский видит в том, чтобы возвысить понятие о человечестве до понятия идеальной личности, чтобы во внешней судьбе этой идеальной личности показать борьбу необходимого, разумного и вечного со случайным, произвольным и преходящим. История есть биография этой идеальной личности. «Только тот народ имеет право называться «историческим», который выразил, своею жизнию, момент диалектически развивающейся идеи человечества, – и с этой точки зрения, Китай и Индия – страны, в высшей степени исторические. Г.Лоренц говорит, что у Индии нет истории: мы осмелимся не согласиться... с нашим знаменитым учёным. В Индии нет истории династий, войн, договоров, словом, истории политической: но есть история браманизма и буддизма, есть история искусства и литературы – и вот её настоящая, истинная история: другой не должно и искать... В наше время слово «всеобщая история» налагает на автора огромные обязанности, потому что заставляет ожидать от него полной картины жизни народов, где, подобно искусно расположенным теням, должны занимать своё место: и религия, и искусство, и наука, и ремёсла, и нравы, и подати, и войска, а не одни только войны да договоры. Политическая сторона должна быть только рамою истории, а не содержанием её; собственно же политическая история есть история специальная, как, например, история войн, история литературы, искусств, ремёсел и т.п.».1

Принцип историзма Белинский провозглашает ведущим принципом, распространяющимся и на природу, и на все сферы жизни общества. Естествознание есть история творящей природы, картина развития в неживой природе духа вечной жизни, который развивается в истории. Всеобщая история означает полную картину жизни народов и человечества в целом. Белинский высоко ценит историческое направление в искусстве, которое отражает не интересы сословия, но интересы общества, не интересы государства, но интересы человечества. «Мы теперь знаем уже, что искусство, как выражение сознания того или другого народа и целого человечества в известную эпоху, – есть как бы биение пульса его жизни, а потому и развитие и история искусства тесно связаны с развитием и историей народа или человечества. Вследствие этого, мы теперь знаем, что у новейших народов Европы, с тех пор, когда они познакомились с древнейшими литературами, не могло, да и никогда не может быть эпопеи, вроде «Илиады» и «Одиссея»... Мы теперь знаем, что сатира не есть осмеяние пороков для исправления нравов, но что это есть высший суд над падшим обществом, его предсмертный, раздирающий душу вопль, и что Персии и Ювеналы явились в римской литературе не случайно, а необходимо... И всё это мы потому знаем, что знаем законы развития духа человеческого в истории».2 Историческое сознание, овладевшее обществом, активизирует человеческий фактор и ускоряет ход общественного развития. Человечество как идеальная личность, подобно отдельному человеку, пережило младенчество, отрочество, юность и теперь стремится к полному возмужанию. При возмужании общество дружно и поступательно движется по пути прогресса. Тем самым человечество, как и любой живой организм, развивается не случайно, а по определённой, заранее заданной программе.

Белинский демонстрирует диалектическое решение вопроса о роли народных масс и личности в истории, опираясь на взаимодействие общего и единичного. В процессе диалектического развития общее обеспечивает устойчивость, единичное – изменчивость. Особенное проявляется как результат совместного действия этих двух необходимых моментов развития. Аналогично этому, народные массы сохраняют обычаи, традиции, накопленный опыт, а выдающиеся личности предлагают новые программы развития, преодолевая сопротивление тех же народных масс, но и создавая новое общественное мнение. Идеи, овладевшие массами, становятся материальной силой, – утверждает Маркс. Однако любые идеи рождаются в головах отдельных личностей и лишь затем проходят проверку жизнью, осуществляя связь старого и нового поколений. «Но одна только смена поколений еще не достаточна для движения человечества по пути развития и совершенствования: в отношении к движению юные поколения играют роль только плодородной почвы, на которой скоро принимаются семена преуспеяния. Семена же эти бросаются на плодородную почву гениями – этими избранниками и помазанниками свыше, творящими волю посылающего их... Иногда одного из таких гениев достаточно, чтобы оплодотворить живой мыслью целый век, – и, если он властитель, подобно Александру Македонскому, Юлию Цезарю, Карлу Великому, Петру Великому, Наполеону, – он покоряет себе массу... Но гении явление редкое; всякая сильная натура, всякий человек, превышающий окружающую его толпу, есть движитель в сфере своей деятельности, – и таким образом из совокупности многих частных движений, имеющих началом своим одного великого движителя, составляется общее движение масс. Мрачный дух сомнения и отрицания, как элемент, или, лучше сказать, как сторона всецелого и вечного духа жизни, играет в движении великую роль, отрывая отдельные лица и целые массы от непосредственных и привычных положений и стремя их к новым и сознательным убеждениям».1

Белинский не только усвоил гегелевский принцип восхождения от абстрактного к конкретному, но и приблизился к трактовке этого принципа Марксом: восхождение от чувственно конкретного к абстрактному и обратное восхождение от абстрактного к духовно конкретному. Пример духовно конкретного – человечество как идеальная личность. Трудности восприятия диалектического метода восхождения Белинский связывает с догматизмом, предлагая борьбу с догматизмом через обучение: фундаментальное, систематизированное, но антидогматическое. «Если трудно от эмпирического созерцания переходить к отвлечённым понятиям, то ещё, кажется, труднее отвлечённые понятия возводить в живые идеальные образы без лиц... Говоря о подобной неспособности, мы разумеем людей, которые наткнулись на подобный вопрос уже в зрелом возрасте, когда привычка, лень и неповоротливость раз установившегося ума заставляют их крепко держаться за однажды навсегда полученные впечатления и понятия. Не то бывает в возрасте детства и первой юности, когда способность непосредственно и незаметно для самого учащегося принимать в себя идеи находится в полной своей деятельности. И потому-то первоначальное ученье так важно для человека, что, можно сказать, решает участь всей его жизни. Хорошо и прочно положенное основание учению есть ручательство за истинную и основательную учёность. Душу учения составляет система и наукообразность изложения. Самое дурное учение – это учение посредством игры, забавы, учение простое и естественное. Поэтому дурно, но систематически и наукообразно учёный в детстве человек счастливее всякого самоучки: ибо что он знает, – знает прочно, а главное, всегда может учиться сам, и его учёные приобретения всегда будут отличаться обширностию, глубиною, основательностию, если не всегда при этом многосторонностию, тогда как самоучка всегда и всё будет схватывать скоро и живо, но вместе с тем и поверхностно, неосновательно, непрочно, сбивчиво, калейдоскопически. Что же касается до предрассудков, вкрадывающихся в учение, то ум, предоставленный самому себе, едва ли не склоннее к предрассудкам, нежели ум, направляемый авторитетом книги или учителя».1 Нелишне заметить, что сам Белинский был гениальным самоучкой.

Диалектическая логика, используемая Белинским, имеет отличительные особенности: она является парадоксальной. Связано это с борьбой против эмпиризма, но с помощью сенсуализма. Вообще говоря, сенсуализм и эмпиризм – родственные философские направления. Однако сенсуализм Белинского – особого рода. Белинский провозглашает единство чувства и разума, необходимость перехода от чувственного опыта к общим понятиям и к конструированию из общих понятий «духовно конкретной действительности», которая не столько умопостигаема, сколько чувственно воспринимаема. Чувства остаются для Белинского высшим критерием истины. В то же время чувства изменчивы, что делает относительным и даже зыбким использование их для проверки истины. Белинский подтвердил это собственным примером, несколько раз на протяжении жизни коренным образом меняя свою точку зрения на диалектику: от диалектики как способа примирения с действительностью до диалектики как «алгебры революции». Соответственно менял Белинский и своё отношение к философии Гегеля.


7.3. Бунт против истории

Белинский, революционер по природе, не мог долго удержаться на позициях примирения с действительностью. После его неизбежного разрыва с жестокой и несправедливой действительностью начинается бунт против истории, против мирового процесса, против универсального духа – во имя живого человека. «Проснулся я, – пишет он, – и страшно вспомнить мне о моём сне... А это насильственное примирение с гнусною расейскою действительностию, этим китайским царством материальной животной жизни, чинолюбия, крестолюбия, деньголюбия, взяточничества, безрелигиозности, разврата, отсутствия всяких духовных интересов, торжества бесстыдной и наглой глупости, посредственности, бездарности... Нет, да отсохнет язык, который заикнётся оправдывать всё это, – и, если мой отсохнет, – жаловаться не буду. Что есть, то разумно; да и палач ведь есть же, и существование его разумно и действительно, но он тем не менее гнусен и отвратителен. Нет, отныне – для меня либерал и человек – одно и то же, абсолютист и кнутобой – одно и то же».2

Восстание против Гегеля соединяется у Белинского с восстанием против «монархического деспотизма». Белинский утверждает, что бес-человечность, рабство человека были объективированы в российском государстве, превратились во внешнюю силу, противостоящую личности и народным массам. Гегелевская философия оправдывала страдания, вместо того чтобы их разоблачать. Белинский высказывает убеждение, что все общественные отношения требуют строжайшего пересмотра и коренной перестройки. «Пора освободиться личности человеческой, и без того несчастной, от гнусных оков неразумной действительности».1 Во имя прогресса он провозгласил своим богом идею революционного отрицания, а своими героями – разрушителей старого. Он понимал, что правительство не желает дать свободу крестьянам даже без земли, так как боится «язвы пролетариата». Другой путь освобождения крестьян – с землёй, хотя бы за выкуп – неприемлем ни для самодержавия, ни для помещиков. Белинский предупреждает, что если правительство не сделает выбора из этих двух вариантов освобождения, то имеется третий путь – революция, в результате которой крестьянский вопрос решится сам собой.

Белинским всецело овладела социальная утопия, требующая воплощения максималистского идеала. Этот идеал «был сформирован не столько любовью к человечеству, сколько страстью одержимого навязчивой идеей, в которой звучали зловещие ноты. «Люди так глупы, что их насильно нужно вести к счастью». И для осуществления своего идеала Белинский не останавливается перед насилием и кровью... Ему принадлежат слова: «Не в парламент пошёл бы освобождённый русский народ, а в кабак побежал бы пить вино, бить стёкла и вешать дворян»... Огромное, основоположное значение для дальнейшей истории русского сознания имеет то, что у Белинского бунт личности против мировой истории и мировой гармонии приводит его к культу социальности... «Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнём и мечом истребил бы остальную». Он восклицает: «Социальность, социальность или смерть». Белинский является предшественником русского коммунизма, гораздо более Герцена и всех народников, он уже утверждает большевистскую мораль».2

Несмотря на все свои противоречия, Белинский – цельная и страстная натура, подобная столь же цельной и столь же страстной натуре своего оппонента Н.В.Гоголя, так же сжигаемого внутренними напряжениями и так же рано сгоревшего. Одновременное существование двух столь противоположных, но необходимых для формирования русской общественной мысли натур характеризуют уже не их лично, а эпоху, их породившую. Эпоха эта многозначна, и одним из её определений может быть «рождение в муках новой русской культуры», которой было суждено оказать существенное влияние на развитие мировой культуры. Начиная с Пушкина, судьба многих строителей этой новой культуры была трагичной. Особенно это сказалось на судьбах Белинского и Гоголя, определивших собой два направления развития русской мысли: общественно-политическое (Белинский) и духовно-нравственное (Гоголь). Великий революционер Белинский явился достойным оппонентом великому православному гуманисту Гоголю. Идейное столкновение этих двух характеров было неизбежным, и оно произошло, оказав определяющее влияние на формирование российского общественного мнения, стоящего перед историческим выбором.

Появление в печати «Выбранных мест из переписки с друзьями» произвело на Белинского впечатление национальной трагедии. Белинский пишет письмо Гоголю, в котором не только подвергает жестокой критике книгу, назвав её реакционной, но и показывает порочность всей самодержавно-крепостнической России. П.В.Анненков свидетельствует: «В письме заключалось не одно только опровержение его мнений и взглядов: письмо обнаруживало пустоту и безобразность всех идеалов Гоголя, всех его понятий о добре и чести, всех нравственных основ его существования – вместе с диким положением той среды, защитником которой он выступал. Я хотел объяснить Белинскому весь объём его страстной речи, но он знал это лучше меня, как оказалось. «А что же делать?» – сказал он. – «Надо всеми мерами спасать людей от бешеного человека, хотя бы взбесившийся был сам Гомер. Что же касается до оскорбления Гоголя, я никогда не могу так оскорбить его, как он оскорбил меня в душе моей и в моей вере в него».1

Бунт Белинского против действительности означал не только нежелание принять действительность такой, какая она есть, но и нежелание принять людей такими, какие они есть, принять какую бы то ни было форму инакомыслия. Это стало позицией значительной части русского революционного демократизма, что делает противоречивым само понятие «революционный демократизм». Не может быть демократии, основанной на нетерпимости. Нежелание принять реальность такой, какова она есть – состояние чрезвычайно опасное. Готовность искать оправдание своего конфликта с обществом в окружающих основана на фальшивых критериях определения истины и справедливости. Бунт против действительности нацелен на разрушение, а не на созидание. Диалектическое примирение с действительностью, от которого отказался Белинский, вовсе не отрицает стремления к справедливому обществу, но отрицает лишь насильственные методы такого перехода.

Белинский прав, утверждая, что переход к обществу социальной справедливости должен быть выстрадан, и что русский народ способен к такому страданию больше, чем другие народы. Однако Белинский жестоко и трагически ошибается, утрерждая, что русский народ не способен к демократии и что человек настолько глуп, что его нужно насильно вести к счастью. В то же время Белинский говорит о необходимости освобождения личности. Тем самым личность он противопоставляет народу. Получается, что он собирается освобождать только тех людей, которые, с его точки зрения, способны стать личностью и повести за собой «тёмный народ» к счастливой жизни в отдалённом будущем и дорогой страданий. Поиск правды Белинский считает призванием не всего народа, а интеллигенции, и не всей русской интеллигенции, а только революционной, т.е. разделяющей его, Белинского, убеждения.

Спор между Белинским и Гоголем пророческий. «В нём явственно обозначаются два взгляда на прогресс, на путь развития России в XIX веке. Этот спор-диалог предваряет споры Достоевского и Лескова с нигилистами, Толстого – с революционерами. Тут на одной позиции бомбометатели, на другой – философы самосовершенствования, противники крови, противники насилия».1 И если нравственная правота в этом споре – за Гоголем, то историческая правота долгое время оставалась за Белинским, поскольку развитие России шло путём, предсказанным Белинским, а не Гоголем. Тем самым спор между Белинским и Гоголем выявил двойственность истины, которая, как оказалось, имеет две стороны: нравственную и историческую. И эти две стороны далеко не всегда совпадают. Что касается Белинского, для него истина остаётся трагичной, и личность неизбежно должна подчиняться этой истине «ради собственной свободы». Белинский так и не отказался от мысли, что личность должна смириться перед действительностью, перед универсальной идеей, действующей в мировой истории. Однако теперь он предлагает смириться не перед действительностью как таковой, а перед «революционной действительностью», ради которой только и стоит жить и бороться. И эта новая действительность, которую открыл для себя Белинский, воистину прекрасна, а страдание, которое она несёт людям, остаётся формой блаженства. Идея также остаётся выше человека и даёт смысл существования людям.

Белинский провозглашает активность личности, но активность как одержимость идеей, фанатизм, делающий человека рабом и марионеткой идеи. А это именно то, что сам же Белинский пытался отрицать в философии Гегеля. Противоречивость позиции Белинского не является случайной, а выявляет глубокую мировоззренческую проблему. Дело в том, что всякое научное мировоззрение в силу своей специфики носит схематичный и тоталитарный характер, отрицая инакомыслие. Человек должен глядеть на мир собственными глазами. Сложность же заключается в том, что человеку «суждено быть рабом идеи».2 Иначе человек обречён на трагическое одиночество. «Человек сам по себе ничего не знает – всё дело от очков, которые надевает на него независящее от его воли расположение его духа, каприз его натуры. Год назад я думал диаметрально-противоположно тому, как думаю теперь... Вот где должно бояться фанатизма. Знаешь ли, что я, теперешний, болезненно ненавижу себя прошедшего, и если бы имел силу и власть, – то горе бы тем, которые теперь – то, чем я был назад тому год. Будешь видеть на всём хвост дьявола, когда видишь себя живого в саване и в гробе с связанными назад руками».3

У человека всё-таки есть свобода выбора той или иной идеи, возможность развивать идею и предлагать или даже навязывать её обществу. Белинский, борясь против идей, навязываемых обществу, как он считал, тоталитарным режимом, находит возможным и даже необходимым навязывать обществу идеи противоположные, которые Белинский возводил в ранг абсолютной истины. Тем самым он проповедует идею не демократического, а тоталитарного общества, в котором избранные личности господствуют над массами. Если раньше Белинский признавал особую нравственность для завоевателей, то теперь он признаёт особую нравственность для революционеров, призванных «завоевать» общество через насильственную революцию. Это есть апология власти. Власть оправдывается, если она революционная и тем самым диктаторская, насильно загоняющая людей в «счастливое будущее» и требующая ради этого великих жертв в настоящем.

С точки зрения Белинского, процесс развития и личности, и общества есть процесс непрерывного самоотрицания, исходя из того, что диалектика как наука о развитии есть «алгебра революции». Жизнь – сплошная революция, в которой не может быть ничего устойчивого и в которой опереться можно только на постоянную изменчивость. И в этом – счастье, ибо иначе – застой, равносильный смерти. Гоголь считает, что это – диалектика больного сознания, свихнувшегося на материализме и атеизме. Если развитие России пойдёт по «беззаконным законам» такой диалектики, это будет страшной трагедией для каждого россиянина и для страны в целом. Белинский такое развитие событий трагедией не считает. Он убеждён, что всякая революция эстетически прекрасна и наполняет жизнь человека, бессмысленную в своём болотном застое, реальным содержанием. И это уже счастье, заплатить за которое не жалко самую высокую цену.

Белинский как критик начинал с религиозных позиций, затем религию превратил в идеологию, и в заключение оставил одну только идеологию, отбросив религию за ненадобностью. В связи с этим его критика окончательно утратила объективность и встала на службу европейским теориям, которые он мечтал во что бы то ни стало реализовать на практике в условиях России. «Одного только не мог он переносить: спокойствие и хладнокровное размышление покидало его тотчас, как он встречался с суждением, которое, под предлогом неопределённости или неубедительности европейских теорий, обнаруживало поползновение позорить труды и начинания эпохи, не признавать честности её стремлений, подвергать огулом насмешке всю её работу на основании тех самых отживших традиций, которые именно и привели всех к нынешнему положению дел. При встрече с ораторством или диффамацией такого рода Белинский выходил из себя, а книга Гоголя «Переписка с друзьями» была вся, как известно, проникнута духом недоверчивости и наглого презрения к современному движению умов, которое ещё и плохо понимала».1

Мнение Белинского обладало реальной силой в той степени, в какой оно совпадало с мировоззрением русской интеллигенции, порвавшей с родной почвой и ориентированной на ценности европейской цивилизации. Важным является то обстоятельство, что именно русская интеллигенция заменила прежних французских гувернёров, которые приглашались в каждую дворянскую семью. Но учили они не одних только дворянских детей, а всё общество, навязчиво используя печатную продукцию. Имея европейское образование, они присвоили себе право именоваться единственными представителями «современного движения умов», клеймя всех инакомыслящих ретроградами и представителями отживших традиций. Белинский, не зная европейских языков, судил о Европе и новейших европейских теориях понаслышке, что не помешало ему возглавить всё революционно-демократическое движение, сформированное русской интеллигенцией. Начиная с Белинского, интеллигенция не считает «русский вопрос» о взаимоотношении между Богом и людьми актуальным и предпочитает исключить участие Бога в жизни людей.

Для Белинского, молодого ещё человека, эти новые взгляды были лишь очередным этапом, прерванным его преждевременной смертью. Последующие же поколения революционеров, духовные наследники Белинского, и особенно большевики, возвели эти преходящие взгляды своего учителя в абсолют, что обернулось трагедией для самих большевиков, а также для судеб русского революционного движения, и не только революционного, и не только русского.


1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   24



Похожие:

Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconЕдиная Всекубанская предметная неделя основ православной культуры
Русской Православной Церкви в данном направлении деятельности, усиления роли культурологического курса «Основы православной культуры»...
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconПрограмма проведения семинара учителей православной культуры 30 45 Вступительное слово зам директора по увр осьмаковой Ю. В. 45-10. 30
Урок православной культуры в 10 классе «Святитель Иоасаф- великий светоч православной веры» Учитель: Дроботова Н. С
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconРусская Православная Церковь и Ватикан при Хрущеве. 2 й Ватиканский собор
Что значит для Русской Православной Церкви лицом к Ватикану? Государственная подоплёка
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconВикторина по искусству, посвященная истории православной культуры 03. 11 03. 11 03. 11 1-4 классы
Программа Единой Всекубанской предметной Недели основ православной культуры в мбоу оош №34
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconИстория русской философии Лекция 7 В. С. Соловьёв Философия всеединства (часть 2)

Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconИстория русской философии Лекция 6 В. С. Соловьёв Философия всеединства (часть 1)

Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconВладимир Владимирович Василик, доцент кафедры истории славянских и балканских стран Санкт-Петербургского государственного университета, преподаватель Санкт-Петербургских Духовных академии и семинарии,
Эпоха Александра III, ознаменованная расцветом русской промышленности и культуры, характеризовалась также устойчивым развитием Русской...
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconIi. История Русской Православной Церкви. Положение Русской земли до крещения. Этнический состав русской земли. Начало русской государственности
Этапы христианского просвещения Руси. Окончательное принятие христианства в 988 году
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconРусская Православная Церковь во время татаро-монгольского ига. Третий период (1326-1448 годы)*
Возвышение Москвы1 и официальный перенос в Москву (номинально во Владимир) кафедры предстоятелей Русской Православной Церкви
Русская философия как составная часть русской православной культуры предисловие автор предлагаемой монографии «Русская философия как составная часть русской православной культуры» iconОкружное послание собора архиереев русской православной церкви за границей ко всем верным чадам русской православной церкви, в рассеянии сущим
Возлюбленные! Не всякому духу верьте, но испытайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире” (Иоан. IV,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы