Монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии icon

Монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии



НазваниеМонография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии
Дата конвертации28.10.2012
Размер201.09 Kb.
ТипМонография


Harris, Alice C. Endoclitics and the Origins of Udi Morphosyntax. Oxford: Oxford University Press, 2002. xvi+299pp.


Научное изучение удинского языка – одного из языков лезгинской группы восточнокавказской (нахско-дагестанской) семьи – ведется уже на протяжении полутора веков; за это время на немецком, русском, грузинском языках вышло несколько монографий, посвященных грамматической структуре этого языка (см. прежде всего [Schiefner 1863; Дирр 1904; Jeiranišvili 1971; Pančvidze 1974; Schulze 1982]), публиковались удинские тексты и словарь. Новая книга Э. Харрис “Эндоклитики и происхождение удинского морфосинтаксиса” – первая англоязычная монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики – системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии.

Автор книги, профессор Государственного университета штата Нью-Йорк Элис Харрис, известна прежде всего как крупный специалист по картвельским языкам (редактор первого тома энциклопедии кавказских языков [Harris (ed.) 1991], автор книг по синхронному и диахроническому синтаксису грузинского языка [Harris 1981; 1985]), а также специалист по историческому синтаксису в целом (см. фундаментальную монографию [Harris, Campbell 1995]). Лезгинские языки – в частности, удинский и табасаранский – являются второй основной областью интересов Э. Харрис в рамках кавказоведения.

При взгляде на название книги может сложиться впечатление, что в ней рассматриваются слишком специфические проблемы, интересные лишь узкому кругу специалистов-кавказоведов (или даже только лезгиноведов). Это, однако, далеко не так. На примере удинского языка в монографии обсуждаются важнейшие вопросы общей лингвистической теории, прежде всего – вопросы морфологической структуры слова (в т.ч. критерии определения того, что именно является единым “словом”), диахронического развития синтаксических структур, праязыковой реконструкции морфологических и синтаксических моделей и др. Данная книга будет, бесспорно, интересна как специалистам по морфологии и синтаксису (и прежде всего проблемам их взаимодействия – так наз. “морфолого-синтаксическому интерфейсу”), так и специалистам по сравнительно-историческому языкознанию, в особенности интересующимся реконструкцией морфосинтаксических явлений. Сам автор также отмечает (в “Предисловии”), что книга ориентирована в первую очередь на специалистов по общему языкознанию.


Отметим, в связи с этим, что при всей серьезности и сложности обсуждаемых в работе проблем, восприятие достаточно “экзотического” кавказского материала не окажется для читателя чересчур трудным – аккуратное оформление примеров и, в частности, наличие отдельной строки с поморфемным переводом (“глоссированием”), в сочетании с последовательным и логически безупречным стилем изложения делает книгу полностью доступной самому широкому кругу лингвистов, не являющихся специалистами по кавказским языкам. Кроме того, в одной из первых глав монографии (“Введение в синхронию”) содержится общий очерк грамматической структуры удинского языка: краткая характеристика системы падежей и видо-временной парадигмы, подробное описание морфологии и морфонологии личных показателей, а также сведения об образовании пар транзитивных/нетранзитивных глаголов и о порядке слов. Тем самым, данная монография может служить хорошим введением в удинский язык как для неспециалистов по кавказским языкам, так и для кавказоведов; отметим, что в ряде случаев автор предлагает собственные трактовки некоторых спорных грамматических явлений, причем, как правило, эти трактовки представляются более выигрышными по сравнению с предшествующими описаниями.

Монография состоит из трех частей (включающих 12 глав), общее ее строение таково: в первой части (“Проблема”) описываются задачи, материал и методы исследования, во второй части (“Эндоклитики в удинском языке”) дается подробный анализ синхронного состояния системы личного согласования в удинском языке, и в третьей (“Объяснение”) выдвигаются гипотезы о диахроническом развитии удинской грамматической системы, которое и привело к той сложной и необычной ситуации, которая наблюдается в современном языке.

Рассмотрим подробнее содержание книги.

Как известно, достаточно распространенным в современной лингвистике является положение о том, что морфологические принципы, лежащие в основе строения слов (словоформ), в корне отличны от синтаксических принципов, на которых основано строение предложений. В соответствии с этим положением, получившем название “гипотезы лексической целостности” (Lexical Integrity Hypothesis), синтаксические правила не могут влиять на морфологическое строение словоформ (и наоборот). Эта гипотеза оказывается, однако, неверной применительно к данным удинского языка, что и демонстрируется в единственной главе первой части (“Задача и подход”). Дело в том, что известной особенностью удинского (отличающей его от подавляющего большинства восточнокавказских языков) является наличие системы личного согласования. Показатели согласования формально представляют собой клитики, причем их поведение для клитик достаточно неожиданно: они не только способны примыкать к опорному слову в качестве энклитик, но и занимать позицию между двумя морфемами единой глагольной словоформы, и более того – разрывать глагольный корень. Правила, регулирующие расположение клитик, по крайней мере частично являются синтаксическими, а не морфологическими; так, если показатель согласования располагается не в глаголе, то он примыкает к одной из зависимых от глагола синтаксических составляющих. Единицы подобного статуса и именуются в книге “эндоклитиками”, т.е. клитиками, способными встречаться внутри единой словоформы. Ранее считалось, что эндоклитики не существуют в языках мира, и в этом отношении данные удинского языка особенно важны для общей лингвистической теории.

Основное правило линейного расположения удинских личных показателей в предложении было впервые сформулировано Э. Харрис в статье [Harris 1996] и подробно описывается в главе “Фокус”. Это правило таково: (А) Личные показатели примыкают как энклитики непосредственно к той составляющей, которая находится в фокусе, причем если в фокусе находится не главный глагол, то фокусируемая составляющая с личным показателем, как правило, непосредственно предшествует глаголу. Само понятие фокуса определяется автором, вслед за влиятельной работой [Lambrecht 1994], следующим образом: фокус – это тот семантический компонент высказывания, посредством которого ассерция отличается от пресуппозиции. Так, если известно, что ‘кто-то взял яблоко’ (пресуппозиция), то в высказывании Мальчик взял яблоко фокусом является именная группа ‘мальчик’, поскольку именно в ней заключена та часть содержания, которая не предсказуема заранее и не выводима прагматически. Ср. в этой связи пример (1) из удинского языка, в котором личный показатель -ne (3 лицо ед.ч.) присоединяется к фокусируемой именной группе äyel-en ‘мальчик’ в эргативе:

(1) äyel-en-ne aq’-ę ęš-n-ux.

мальчик-Erg-3sg брать-Aor яблоко-Obl-Dat

Это мальчик взял яблоко.


Как известно из типологических работ по данной проблематике, в фокус обязательно входят такие единицы, как вопросительные слова (в частных вопросах), ответы на частные вопросы (точнее, то слово, которое непосредственно “отвечает” на вопросительное) и показатели отрицания. Э. Харрис показывает, что для всех трех типов единиц, универсально связанных с фокусным выделением, в удинском языке выполняется правило (А); предложения с иным расположением личного показателя неграмматичны или прагматически неприемлемы в соответствующем контексте.

В главе “Свойства клитик” показано, что удинские личные показатели являются именно клитиками, а не аффиксами: это обстоятельство важно, поскольку их поведение во многом необычно для клитик. Анализ личных показателей (а также сочинительной клитики -al, клитики прошедшего времени -y/-i и некоторых других) проводится на основе диагностических критериев “клитичности”, обсуждаемых в работах наиболее влиятельных специалистов по проблеме – А. Цвики и Дж. Пуллума, Дж. Клаванс и С. Скализе. Бóльшая часть критериев однозначно указывает на то, что удинские личные показатели имеют статус клитик – так, они могут присоединяться к различным классам опорных слов (глаголы, существительные, прилагательные, местоимения, наречия, послелоги); алломорфия личных показателей описывается достаточно простыми правилами, причем их присоединение к опорным словам не вызывает у последних каких-либо изменений означающего; возможно опущение совпадающего личного показателя при втором из сочиненных глаголов; личный показатель может следовать за другой клитикой (что было бы невозможно для аффикса) и т.п. Напомним, что более корректно считать, что личные показатели присоединяются не к лексеме, а к целой составляющей (с целью ее фокусного выделения) – а именно такая дистрибуция также характерна для клитик, но не для аффиксов.

Для выяснения правил расположения личных показателей в глаголе необходимо хорошо представлять себе морфологическую структуру глагола, и именно она подробно рассматривается в специальной главе “Сложные глаголы”. В современном удинском языке имеется лишь небольшое количество простых, т.е. мономорфемных, глагольных основ (порядка 50), причем их значительную часть составляют глаголы на согласный b-, представляющий собой бывший (“окаменевший”) классный показатель, ставший в результате переразложения частью корня (категория именного класса в удинском полностью утрачена). Сложные же глаголы анализируются автором книги как состоящие из “инкорпорированного элемента” (напр., существительного, прилагательного, наречия или основы непереходного глагола) и служебного глагола (так наз. “light verb”, LV).1 Ср., например, такие примеры сложных глаголов, как lašk’o-b- [свадьба-делать] ‘жениться’, xabar-aq’- [новости-брать] ‘спрашивать’, gom-du- [цвет-бить] ‘красить’, geläš-p- [танец-говорить] ‘танцевать’, kala-bak- [большой-стать] ‘вырастать’, boš-t’- [внутри-LV] ‘сажать (напр., дерево)’ и пр. Далее автор применяет несколько диагностических тестов, показывая, что сложные глаголы являются едиными лексемами (а не синтаксическими сочетаниями): помимо фонологического единства и отсутствия семантической аддитивности, на это указывает, например, невозможность использования некоторых из “инкорпорированных элементов” или “служебных глаголов” в качестве самостоятельных лексем; функционирование всего комплекса как единого целого в словообразовательных процессах; невозможность разбиения комплекса отрицательной морфемой; невозможность сочинительного сокращения или опущения одного из совпадающих служебных глаголов при двух различных “инкорпорированных элементах” (ср., напр., cam-ne-p-e, k’al-ne-p-e [писание-3sg-говорить-Aor, читать-3sg-говорить-Aor], но *cam-k’al-ne-p-e [писание-читать-3sg-говорить-Aor] в форме аориста). Наконец, дается характеристика собственно “инкорпорированным частям” сложных глаголов, которые рассматриваются именно как случай инкорпорации, хотя и отличающейся по ряду свойств от классических примеров, описываемых в литературе. Надо сказать, что применение понятия “инкорпорация” к анализу сложных глаголов в лезгинских языках представляется интересным и продуктивным, при том, что ранее в лезгиноведческой традиции оно, как кажется, не использовалось.

Целиком система правил, определяющих расположение клитик в предложении, подробно рассмотрена в главе “Позиция клитик в удинском языке” – главным образом речь идет о личных показателях, но упоминаются и другие клитики (напр., конъюнктива -q’a и прошедшего времени -y/-i). Автору впервые удается сформулировать все условия, которые определяют позицию личного показателя, причем эти условия включают в себя целый ряд разнородных параметров – учитываются и синтаксические понятия (напр., “фокусируемая составляющая” или “именное сказуемое”), и морфологическая структура глагола, и фонологическая структура глагольной основы, и конкретные грамматические формы (напр., будущее время или императив), и индивидуальные лексемы-исключения. В частности, если личный показатель располагается в глагольной словоформе, то в сложных глаголах он занимает позицию между “инкорпорированным элементом” и собственно глагольной частью (ср. aš-ne-b-sa [работа-3sg-делать-Pres], где сложный глагол включает в себя инкорпорированное имя ‘работа’ и служебный глагол b- ‘делать’), в мономорфемных глагольных основах он находится перед последней согласной корня (ср. ba-ne-k-sa [быть1-3sg-быть2-Pres] ‘он есть’, при едином корне bak- ‘быть, стать’), но в определенных видо-временных формах всегда занимает конечную позицию (ср. будущее время bašq’-al-q’un [красть-Fut-3pl] ‘они украдут’). Семь базовых правил расположения личных показателей упорядочены иерархически в соответствии с их приоритетом и позволяют объяснить и предсказать порядок клитик для всех известных примеров. Показано также, что расположение клитик нельзя описать только в терминах места ударения (напр., “клитика располагается после ударного слога”).

Таким образом, материал глав второй части показывает, что в удинском языке существуют морфемы, имеющие бесспорный статус клитик, но при этом способные располагаться между морфемами единой словоформы (и более того – внутри мономорфемных глагольных основ), т.е. внутри слова. Эти данные являются крайне неожиданными и проблематичными для морфологической теории – оказывается, что “лексическая целостность” (см. выше) не является универсальным критерием определения того, что считать единым словом: на удинском материале видно, что в языке может при определенных условиях нарушаться не только целостность слова, но и целостность морфемы, которая фактически “разрывается” другой морфемой, причем (что принципиально) имеющей статус клитики.

Возможность подобной ситуации (т.е. самого существования эндоклитик) в современных морфологических теориях, как правило, не признается. Более того, как отмечает Э. Харрис, “поскольку лингвисты не верили, что эндоклитики существуют, мы создали лингвистические теории, которые запрещают построение подобных структур” (с. 145). В одной из глав (“Подход Теории оптимальности”) автор, однако, предпринимает попытку описать установленные правила расположения удинских эндоклитик в рамках одной из современных формальных теорий – Теории оптимальности (Optimality Theory). Эта теория является, вероятно, единственной, которая позволяет формализовать данные правила (Э. Харрис опирается на тот способ формализации, который представлен в работе [McCarthy, Prince 1993], где рассматриваются проблемы инфиксации). Правила расположения клитик представляются в виде ограничений на результирующую морфологическую структуру, упорядоченных по рангу – в результате применения ограничений выбирается та последовательность морфем, которая является оптимальной, т.е. нарушает меньше всего запретов.

Далее автор переходит к объяснительной части работы, высказывая предположения о том, каким образом в удинском языке возникли эндоклитики, какие морфосинтаксические процессы происходили в истории этого языка, в силу чего он оказался во многих отношениях исключительным не только среди других восточнокавказских, но и среди языков мира в целом. В частности, в главе “Введение в диахронию: происхождение удинского морфосинтаксиса” делается попытка установить, какие из наиболее важных для рассматриваемой проблемы грамматических явлений относятся к общим для всех лезгинских языков и которые, тем самым, можно отнести к пралезгинскому уровню.2 Это, во-первых, базовые структурные модели предложения – эргативно-абсолютивная (эргативом оформляется агенс переходного глагола, абсолютивом пациенс) и так наз. “инверсивная” (дативом оформляется экспериенцер, абсолютивом стимул) и, во-вторых, система именных согласовательных классов, изначально включавшая 4 класса, но в настоящее время полностью утраченная в удинском. Далее высказываются и обосновываются утверждения о том, что возникновение личных показателей в удинском языке происходило независимо от других лезгинских языков (например, табасаранского, где также имеется система личного согласования), что личные показатели имеют местоименное происхождение (и восходят, соответственно, к эргативу/абсолютиву, дативу и генитиву личных местоимений 1-2 лиц и указательного местоимения) и что особый согласуемый показатель 3 лица -a в вопросительных предложениях происходит из союза ya ‘или’ (персидское заимствование, распространенное во многих языках Кавказа) 3.

Реконструкции структуры пралезинского глагола и рассмотрению нескольких гипотез о возникновении удинских личных показателей в качестве эндоклитик посвящена самая большая по объему глава “Развитие удинского глагола из пралезгинского источника”. Эволюция сложных глаголов происходила, по-видимому, через следующие этапы: фокусная конструкция с выделение пациенса (стоящего перед глаголом) явилась источником ряда “лексикализованных сочетаний”, т.е. идиоматичных по значению сочетаний из глагола и его дополнения; такие лексикализованные сочетания могли претерпевать морфологизацию, превращаясь в сложные глаголы (каждый из которых представлял собой уже единое слово с инкорпорированной именной частью). Условно это развитие можно представить в виде схемы: FocC–PM V  ComE–PM V  IncE–PM–V, где V – глагол, PM – личный показатель, а FocC, ComE, IncE – соответственно, фокусируемая составляющая, компонент сочетания и инкорпорированный элемент (в последнем случае граница между словами превращается уже в морфемную границу внутри единой словоформы). Очевидно, личные показатели не развивались в инфиксальной (“интраморфемной”) позиции in situ; скорее произошел процесс их постепенного передвижения в эту позицию при определенных условиях. Для объяснения этого процесса выдвигаются следующие гипотезы: (Г1) произошло “окружение” (trapping) личных показателей после того, как в ряде сложных глаголов именная часть была инкорпорирована глаголом (см. переход от второй к третьей стадии на схеме выше); (Г2) поскольку большая часть служебных глаголов состоит из единственной согласной, позиция перед последней согласной основы стала восприниматься как позиция для личного показателя (при фокусе на глаголе), в результате чего по аналогии у непроизводных мономорфемных корней личные клитики стали занимать инфиксальную позицию (ср. ak’- ‘видеть’ – a-t’u-k’-sa ‘он видит’, где -t’u- – показатель 3-го лица “инверсивной” серии); (Г3) конкурирующей гипотезой является та, что все позиции для личных показателей были наследованы у позиции классных показателей – со временем последние утратились, но само место согласовательного аффикса оказалось занятым вновь возникшими личными клитиками. Автор предпринимает критическую оценку всех гипотез на основе доступных диахронических данных – в частности, привлекаются сведения о реконструкции конкретных пралезгинских корней (на основе работ [Nikolayev, Starostin 1994] и [Schulze 1988]). Хотя гипотеза о “наследовании позиции” позволяет объяснить многие факты, она не подходит для всех случаев. Поэтому наиболее вероятно, что все три процесса, указанные в формулировках гипотез (Г1)-(Г3), сыграли свою роль в эволюции удинских эндоклитик.

Удинский язык на разных этапах своей истории испытывал влияние азербайджанского, грузинского, армянского, персидского и др. языков, которые могли сыграть свою роль и в возникновении личного согласования в этом языке. Однако удинский тип маркирования личного согласования остается уникальным и не совпадает ни с одним из перечисленных языков. В главе “Происхождение фокуса в удинском языке” Э. Харрис пытается установить внутриязыковые механизмы развития удинских согласовательных показателей. Основная идея заключается в том, что личные клитики восходят к личным и указательным местоимениям, которые использовались в фокусной конструкции с “расщеплением предложения”. Фокусные конструкции, как известно, имеются во многих восточнокавказских языках, причем, как правило, показателем фокусного выделения является расположение глагола-связки непосредственно после фокусируемой составляющей (см. работы К. И. Казенина, Н. Р. Сумбатовой и др.). Существуют основания полагать, что в раннем удинском языке фокусная конструкция имела вид биклаузального “расщепленного предложения”, или клефта4. Условно эту конструкцию можно изобразить как (2а) – букв. “Это есть еда, что сестры приготовили”:

(2а) xorag COP, [ no xunči-mu-on häzirb-i ].

еда:Absl есть это:Absl сестра-Pl-Erg готовить-Ptcpl

Это еду приготовили сестры.


Глагол-связка (COP), если и существовал в раннем удинском, впоследствии был утрачен, а биклаузальная конструкция (состоявшая из главного предложения “это есть еда” и зависимого “что приготовили сестры”) превратилась в моноклаузальную ­– ср. (2б) из современного удинского:

(2б) xunči-mu-on xorag-ax-q’un häzirb-esa.

сестра-Pl-Erg еда-Dat-3pl готовить-Pres

Сестры готовят еду.


При переходе от (2а) к (2б) изменился контролер согласования – им стало подлежащее главного глагола (в данном случае именная группа третьего лица мн. ч. ‘сестры’ в эргативе), а не субъект при связке; глагол стал выступать в финитной форме, а не в форме причастия (Ptcpl). Местоимение же, вводившее в (2а) зависимое предложение, превратилось в согласовательный показатель, присоединяемый в качестве энклитики к фокусируемой составляющей. Такой путь развития объясняет тот факт, что в настоящее время личные показатели служат для выражения фокуса; более того, данное предложение “согласуется со всем, что известно о фокусе в удинском языке XIX века и в современном языке, о местоимениях в удинском языке и местоимениях, реконструируемых в пралезгинском, о фокусных “клефтах” в других восточнокавказских языках, об универсалиях фокусных клефтов и преобразований биклаузальных структур в моноклаузальные” (сс. 241-242).5

В заключительной главе книги “Объяснение происхождения позиций личных показателей” резюмируются те пути развития, которые привели к сложной системе правил расположения согласовательных клитик (сформулированных в отдельной главе). Позиция личных показателей на фокусируемой составлящей, непосредственно предшествующей глаголу, восходит к конструкции с “фокусированием аргумента”, зарождение которой описано выше. В качестве эндоклитики внутри глагольной словоформы личные показатели стали использоваться в результате процесса “слияния” (univerbation) частей глагольно-именных сочетаний в единую лексему. Кроме того, автор высказывает оригинальные гипотезы о диахронической эволюции показателей отрицания, конъюнктива (-q’a) и будущего времени (-al), которые объясняют особенности позиции личных клитик в соответствующих формах.

Еще один важный круг явлений удинского морфосинтаксиса рассматривается в главе “Изменения в падежном маркировании”: это использование датива для маркирования прямого дополнения, эргатива для маркирования подлежащего у некоторых непереходных глаголов, а также частичная утрата дативной (“инверсивной”) конструкции. Прямое дополнение, выраженное абсолютивом, имело тенденцию к инкорпорации в составе сложного глагола (см. выше) и, тем самым, утрате автономного статуса. У ряда сложных глаголов с подобной инкорпорацией прямого объекта бывшее косвенное дополнение в дативе (имеющем локативное происхождение) стало интерпретироваться как прямой объект. Так возникла ситуация, при которой в современном языке прямое дополнение может маркироваться как абсолютивом (при неопределенном референте), так и дативом (при определенном референте). Эргативное же маркирование подлежащего непереходного глагола (в частности, многих сложных глаголов со служебной частью p- ‘говорить’) возникло вследствие того, что эти глаголы восходят к обычным переходным сочетаниям (прямой объект в которых был впоследствии инкорпорирован в глагол). Тем самым, оба ключевых процесса, связанных с отходом от чисто эргативной стратегии кодирования (alignment), обусловлены возникновением сложных глаголов в результате инкорпорации именной части. Что же касается дативной конструкции, то как тип падежного оформления (при некоторых экспериенциальных глаголах) она исчезла в обоих удинских диалектах (где экспериенцер оформляется эргативом), хотя в варташенско-октомберийском сохраняется на уровне личного согласования (имеется особая “инверсивная” серия личных клитик).

Наконец, любопытен и общий вывод автора о том, что согласовательная стратегия в ходе истории удинского языка сменилась от чисто эргативной в пралезгинском (классный показатель согласовался только с прямым объектом) до чисто аккузативной в современном удинском (личные показатели согласуются со всеми типами подлежащих, но не с объектом). Стратегия же падежного оформления остается смешанной, с элементами как чисто эргативной, так и активной (ср. использование эргатива у многих непереходных глаголов), при необычном для обоих типов дополнительном способе маркирования прямого объекта дативом.

Заключая обзор содержания книги, отметим, что при всей убедительности (и, можно сказать, “красоте”) реконструкции удинских морфологических и синтаксических моделей, данная реконструкция все же остается гипотетической, и ее дополнительная проверка и корректировка в будущем необходимы. Одним из путей подобной проверки является привлечение материала ниджского диалекта в большей степени, чем это сделано в книге Э. Харрис: пока нет уверенности в том, что все, что утверждается в книге про варташенско-октомберийский диалект, верно и для ниджского, а между тем выводы о “праудинском” состоянии могут быть, очевидным образом, сформулированы лишь при учете данных обоих диалектов во всей их полноте.6 Другая возможность оценки качества диахронических построений предоставится в случае, если будут расшифрованы новые рукописи на агванском языке. Как бы то ни было, последние исследования Э. Харрис – это, бесспорно, лучшее, что имеется на сегодняшний день в рамках доступных нам языковых данных.

Переходя к общей оценке работы, подчеркнем еще раз, что книга Э. Харрис является в первую очередь значительным вкладом в общую теорию языка. По оценке самого автора, по сути это книга “о том, что такое слово” (с. 3). При том, что понятие “слово” является базовым для морфологии и одним из ключевых для науки о языке в целом, наше представление о том, какими свойствами может обладать слово в естественном языке, все еще далеко от исчерпывающего.7 Автору книги “Эндоклитики и происхождение удинского морфосинтаксиса” удалось сказать новое слово в рамках данной проблемы, показав, что не является абсолютным принцип “лексической целостности”, т.е. непроницаемости слова для синтаксических правил.

Помимо этого, данная монография (точнее, ее третья часть) представляет собой чрезвычайно увлекательный и убедительный пример реконструкции морфосинтаксических моделей в языке, фактически не имевшем письменной фиксации до середины XIX века. Описание диахронической эволюции удинских сложных глаголов, показателей личного согласования, фокусной конструкции, моделей падежного маркирования и пр. является прекрасным образцом применения принципов сравнительного метода на его современном этапе. Кроме того, историческая перспектива помогает понять, что та нетривиальная и неожиданая ситуация с нарушением принципа “лексической целостности”, которая наблюдается в современном языке, не является абсурдной или необъяснимой аномалией, а проистекает из закономерных морфосинтаксических процессов, в той или иной мере имеющих параллели и в других языках.

Выше мы говорили в основном об общетеоретической значимости рецензируемой монографии. При этом, нет сомнений и в том, что перед нами одно из наиболее важных и глубоких исследований по кавказоведению последних десятилетий. Широта и глубина проработки обсуждаемого в книге круга вопросов выводит на новый уровень изучение удинского языка и лезгинских языков в целом. Становится очевидно, что очень многие вопросы грамматического строя этих языков требуют куда более серьезного теоретического осмысления (пример чего и дает книга Э. Харрис), чем они получают обычно. Укажем в связи с этим на две особенности книги, которые, по нашему мнению, делают ее выдающимся явлением в нахско-дагестанском языкознании.

Во-впервых, это рассмотрение всех описываемых грамматических явлений в теоретической перспективе (а не просто в виде собрания фактов). Речь при этом идет не о теоретизировании как таковом, а об использовании аппарата современной грамматической теории применительно к новому и во многом нестандартному удинскому материалу. Напомним, что при анализе языковых данных автор опирается на современные теоретические и типологические исследования фокуса (К. Ламбрехт и др.), клитик (А. Цвики, Дж. Пуллума и др.), инкорпорации (С. Розен и др.); кроме того, привлекается формальный аппарат Теории оптимальности, а также принципы исторической реконструкции синтаксических моделей, суммированные в книге Э. Харрис и Л. Кемпбелл. Погружение удинских данных в теоретическую перспективу оказывается продуктивным “в обе стороны”: грамматические явления удинского языка получают более строгое и глубокое описание, позволяющее увидеть как типологически стандартные, так и уникальные черты данного языка среди других языков мира; кроме того, удинский материал позволяет внести определенные коррективы и в те постулаты современных теорий, которые находятся в противоречии с наблюдаемыми данными, фактически впервые введенными Э. Харрис в общетеоретическую и общетипологическую перспективу.

Во-вторых, книгу отличает предельно четкая логическая структура: все языковые явления характеризуюся максимально полным образом, все выдвигаемые гипотезы принимаются или отвергаются на основе убедительной и доказательной аргументации. Автор не допускает никаких натяжек, а все случаи, когда выводы являются лишь гипотетическими и нуждаются в дополнительном подтверждении, эксплицитно оговариваются. Можно только пожелать, чтобы подобная культура научного изложения скорее стала нормой и в отечественном кавказоведении (и языкознании в целом).

Таким образом, книга Э. Харрис “Эндоклитики и происхождение удинского морфосинтаксиса” затрагивает важнейшие проблемы современной теории языка, которые рассмотрены на материале одного из наиболее удивительных в типологическом отношении языков Кавказа. Выход этой книги является, безусловно, значительным событием как в кавказоведении, так и в лингвистике в целом.


Алексеев М.Е. Вопросы сравнительно-исторической грамматики лезгинских языков. Морфология. Синтаксис. М., 1985.

Дирр А. Грамматика удинского языка. Тифлис, 1904.

Тестелец Я. Г. Введение в общий синтаксис. М., 2001.


Aikhenvald A. Y., Dixon R. M. W. (eds.). Word: A Cross-linguistic Typology. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Clifton J. M., Clifton D. A., Kirk P., Ljøkjell R. The Sociolinguistic Situation of the Udi in Azerbaijan // Studies in the Languages of Azerbaijan. Vol. 1, 2002.

Harris A. C. Georgian Syntax: A Study in Relational Grammar. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Harris A. C. Diachronic Syntax: The Kartvelian Case. (Syntax and Semantics, 18.) New York: Academic Press, 1985.

Harris A. C. Focus in Udi // Aronson H. I. (ed.). Linguistic Studies in the Non-Slavic Languages of the Commonwealth of Independent States and the Baltic Republics. (NSL 8.) Chicago: Chicago Linguistic Society, 1996.

Harris A. C. (ed.). The Indigenous Languages of the Caucasus: Kartvelian. Delmar, N.Y.: Caravan Press, 1991.

Harris A. C., Campbell L. Historical Syntax in Cross-Linguistic Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Javadov G., Huseinov R. The Udis: Historico-Etnographic Research // Studies in the Languages of Azerbaijan. Vol. 1, 2002.

Jeiranišvili E. Udiuri ena: Gramat'ik'a, krestomat'ia, leksik'oni. Tbilisi, 1971.

Lambrecht K. Information Structure and Sentence Form: Topic, Focus and the Mental Representations of Discourse Referents. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

McCarthy J. J., Prince A. S. Generalized Alignment // Yearbook of Morphology 1993. Dordrecht: Kluwer, 1993.

Nikolayev S. L., Starostin S. A. Etymological Dictionary of North Caucasian Languages. Moscow, 1995.

Pančvidze V. Uduri enis gramat'ik'uli analizi. Tbilisi, 1974.

Schiefner A. A. Versuch über die Sprache der Uden. St. Petersburg, 1863.

Schulze W. Die Sprache der Uden in Nordazerbajdzan. Wiesbaden: Harrassowitz, 1982.

Schulze W. Studien zur Rekonstruktion des Lautstandes der Süd-Ostkaukasischen (Lezgischen) Grundsprache. (MS.) Bonn, 1988.

Schulze W. A Functional Grammar of Udi. 2003, To appear.


1 Синхронно такой же анализ предпочтителен и для глаголов, содержащих направительные морфемы – исторически это глагольные превербы, но в настоящее время они не осознаются как таковые и функционируют как один из возможных типов “инкорпорированных элементов” (с. 78).

2 Аналогичная задача ставилась ранее такими исследователями, как М.Е.Алексеев и В.Шульце, на работы которых (в частности, [Алексеев 1985]) опирается и Э. Харрис.

3 Из-за большей сосредоточенности на внутриязыковых механизмах за рамками работы остались некоторые любопытные параллели, которые могут указывать на контактное влияние со стороны других языков: так, на развитие удинского личного показателя третьего лица ед.ч. -ne могло оказать определенное влияние наличие в армянском языке личного местоимения третьего лица na (и соответствующего ему демонстратива -n, являющегося энклитикой).

4 Ср.: “Клефт – специфическая разновидность сложноподчиненных предложений, в которых собственно главная часть целиком относится к реме, а зависимая клауза – к теме” [Тестелец 2001: 446], например, как в англ. It is John who speaks ‘Это Джон говорит’ или русск. Что касается меня, то я ухожу.

5 Все это не означает, однако, что невозможны альтернативные сценарии происхождения личных показателей: так, по предположению В. Шульце, для маркирования фокуса первоначально использовался пралезгинский показатель *-ni (во всех лицах), который затем в контекстах 1-го лица стал заменяться на личное местоимение, а показатели других лиц впоследствии сформировались не без влияния фонетической формы *-ni. См. подробнее новое грамматическое описание удинского языка [Schulze 2003], готовящееся к печати.

6 За последние годы диалектная картина удинского языка претерпела значительные изменения вследствие миграционных процессов: в настоящее время в Варташене (ныне Огуз) проживает всего около 100 удинов, в Октомбери их число также сократилось и составляет порядка 80 человек. Основная масса удинов, как и прежде, проживает в Нидже (порядка 4,5 тыс. чел.), а кроме этого значительная их часть (около 3 тыс. чел.) в последние годы переселилась из Азербайджана и Грузии в сопредельные государства бывшего СССР – прежде всего в Россию, Казахстан, Туркменистан, Украину. См. также данные в [Javadov, Huseinov 2002; Clifton et al. 2002].

7 Отметим в связи с этим недавний выход в свет сборника статей [Aikhenvald, Dixon (eds.) 2002], посвященного типологии слова в формальном аспекте. (Сборник содержит, помимо прочего, статью Э. Харрис “Слово в грузинском языке”).






Похожие:

Монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии iconДокументы
1. /Монография/1/1_1н.doc
2. /Монография/1/1_2н.doc
Монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии iconИнструкция по выполнению работы Экзаменационная работа по английскому языку состоит из пяти разделов, включающих 48 заданий
Аудирование включает 15 заданий, из которых первое – на установление соответствия и 14 заданий с выбором одного правильного ответа...
Монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии iconДокументы
1. /Лурия А. Р. Об историческом развитии познавательных процессов.doc
Монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии iconИнструкция по выполнению работы Экзаменационная работа по французскому языку состоит из пяти разделов, включающих 48 заданий
Аудирование включает 15 заданий, из которых первое – на установление соответствия и 14 заданий с выбором одного правильного ответа...
Монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии iconДокументы
1. /Вайнштейн - Меранская система в историческом развитии.djvu
Монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии iconV1: Фундаментальное семьеведение V2: Введение в семьеведение V3: Семьеведение как наука
Автором труда «Материнское право. Исследование гинекократии старого времени и ее религиозной и правовой природы» является
Монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии iconДемонстрационный вариант по русскому языку для учащихся 5 класса 2011-2012 учебный год Инструкция по выполнению работы
Му языку отводится 1 час (60 минут). Работа состоит из двух частей. В первой части 25 заданий, во второй – 5 заданий. Часть 1 это...
Монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии iconО состоянии и развитии сети образовательных учреждений муниципального района Кармаскалинский район Республики Башкортостан

Монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии iconРуководство За выполнение функции классного руководителя размер рассчитывается 35,00 рублей на одного ученика. За ведение кабинета
За проверку письменных работ в 5-11 классах по русскому языку и литературе,родному языку и литературе
Монография по удинскому языку, и это первое фундаментальное исследование одного из ключевых явлений удинской грамматики системы показателей личного согласования в ее синхронном состоянии и историческом развитии iconИсследование рациональных функций элементарными методами Урок алгебры в 11-м классе Цели урока: Образовательные
...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы