Эдуард Тополь. Московский полет icon

Эдуард Тополь. Московский полет



НазваниеЭдуард Тополь. Московский полет
страница1/33
Дата конвертации28.09.2012
Размер4.92 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33
1. /Тополь-Московский полет.docЭдуард Тополь. Московский полет

Эдуард Тополь.

Московский полет

OCR: Дмитрий Комардин

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

В баре было полутемно. За стойкой, на высоких стульях, сидели два мужика, один - в техасской шляпе и. высоких рыжих бутсах, второй - в

шортах и в черной безрукавке с надписью "Давайте убьем всех адвокатов!". Оба

пили пиво и смотрели бейсбол по телевизору.

Я сел на крайний стул, сказал толстой барменше- пуэрториканке:

Бренди, плиз.

What [Что]?- спросила она.

Бренди...- повторил я.

What?

Она наклонилась, положив передо мной на стойку свои пудовые испанские груди.

Бренди,- сказал я в третий раз, внутренне закипая.

What does he want [Что он хочет]?- повернулась она к двум мужикам.- I don't understand [Я не понимаю].

Я почувствовал, что мое лицо стало белым, но, сдержав себя, сказал:

Би - ар - эй - эн - ди - вай.

Тут барменша посмотрела на меня с еще большим недоумением:

What? What?

Я совершенно психанул, взял у нее из нагрудного карманa авторучку и написал на салфетке:

Не wants a brandy [Он хочет бренди], - прочел барменше тот, который хотел убить всех адвокатов.

Ah, brandy!- воскликнула барменша и отошла с таким видом, словно до этого я говорил с ней по-китайски.

Конечно, она принесла мне рюмку бренди, но эта рюмка уже не помогла мне. В этой е... Америке даже безграмотная пуэрториканка считает меня человеком второго сорта, поскольку за десять лет я не научился говорить слово "бренди" так, как она. А как я сказал, ф... йо мазер! Бренди есть бренди - или нет?

Я залпом выпил эту вонючую рюмку, швырнул на стойку три доллара и ушел, хлопнув дверью. И с узкого тротуара сразу шагнул на мостовую, но тут же испуганно, отпрянул - мимо с оглушительным воем и ослепив меня фарами,

вдруг промчалась машина, потом - вторая, третья.

F... your [Вашу мать]!..- громко крикнул я им и увидел, что рядом хлопают петарды, а вдали, над Бостонским заливом, в черноте неба вдруг

рассыпались огненные шары фейерверка.

Я вспомнил, что сегодня 4 июля и что, наверно, там на набережной, среди праздничной публики смотрят сейчас фейерверк Лиза и Ханочка. И я с ненавистью сказал этим огненным шарам фейерверка: F... you too!

И пошел прочь - за причал яхт-клуба, к темной воде, от которой пахло гнилыми крабами. Отсюда не был виден этот ср... Бостон с его праздничным

фейерверком, потому что огромный утес, как верблюжий горб, торчал тут рядом

с берегом и перекрывал перспективу.
Днем во время отливов вода тут отступает

настолько, что можно посуху пройти на этот утес, и я часто приходил сюда с

дочкой, мы назвали этот утес Ханочкин остров. Лежа на теплом граните, я

рассказывал ей про собак, кошек, воронят и ежей, с которыми я дружил

когда-то, в своей прежней жизни - в России...

А по ночам на этом Ханином острове устраивается молодежь - любители пива, марихуаны и рок- музыки. Но сейчас они все там, на празднике, и я мог

легко приступить к тому, что задумал. Однако эта сволочь барменша выбила

меня из колеи, и теперь, будучи в бешенстве, я уже не мог топиться. Да, да,

наверно, в бешенстве можно выброситься из окна или вскрыть себе вены, но

топиться в бешенстве нельзя - это я понял сразу, как только пришел на

берег.

Но куда мне деваться? Как жить? Десять лет я писал книги об империи зла с такой страстью своего желчного еврейского сердца, что советские газеты утверждали, будто эти книги распространяет ЦРУ. Эти комплименты поднимали меня в собственных глазах, и моя работа казалась мне борьбой Давида с Голиафом. Но теперь Голиаф рухнул, а книги об издыхающем пугале советской империи уже никому не нужны - вот в чем тупик. И вообще, говорил я себе в

ожесточении, ты стал писателем на волне холодной войны, а теперь холодная

война кончилась. И кончились твои гонорары, и спрос на тебя кончился даже в

твоей собственной семье! Но разве ты писал настоящую литературу? Ведь

настоящая литература - это когда про людей, а не про империи. И вдруг...

"Моя дорогая, моя дорогая дочка!- вдруг написал я мысленно.- Сегодня тебе исполнилось восемнадцать лет, банковский клерк поздравит тебя с днем

рождения, проведет в Safety Deposit , откроет мой ящик и, наконец, достанет

эту Рукопись. И ты узнаешь правду - полную правду, только правду и ничего

больше. Ты узнаешь, почему мы разошлись с твоей матерью и почему ты осталась

без отца..."

Да, именно так!- решил я у черной воды Бостонского залива, пахнущей дохлыми крабами. Я не покончу жизнь самоубийством, пока не напишу эту Книгу!

Это будет роман-письмо самоубийцы, которое дойдет к дочери через тринадцать лет. Вся история нашей эмиграции - вся наша еврейская дорога из России в

Америку через Австрию и Италию под конвоем австрийских солдат и итальянских карабинеров, которые охраняли нас от палестинских террористов, и моя первая встреча с Лизой, и даже наша с ней первая ночь - все будет в этом письме, я

ничего не скрою от дочери. Это будет мой лучший фильм на бумаге! И если сегодня Лиза забрала у меня дочку, то через тринадцать лет эта Книга вернет мне ее - даже если меня уже не будет в живых! А меня не будет, ожесточенно

и обрадованно подумал я, не будет, это уж точно! Ведь когда я допишу эту Книгу и отправлю рукопись в банк, что же мне еще останется делать, как не покончить с собой?

И плотная ткань будущего романа, полная драм и комедий эмигрантской жизни, вдруг ясно развернулась передо мной на темной глади Бостонского залива, и моя личная история легла на ней, как лунная дорожка, которая, завораживая и колдуя, тянет вас на смертельную глубину. И впервые в жизни я не пожалел, а обрадовался, что я писатель. Кто еще может так отомстить жене письмом к дочери, которому суждено стать книгой?

Радуясь своему замыслу, я прямо тут, у воды, стал пробрасывать в уме конструкцию вещи: первая глава-выезд из СССР, шереметьевская таможня,

русские таможенники издеваются над эмигрантами. Вторая глава - полет

русских эмигрантов в Вену в сопровождении гэбэшных бугаев, которые даже в

самолете следят за каждым твоим жестом. А третья глава...

Но третью главу я не успел продумать: рядом со мной в масляной черноте июльской ночи вдруг ослепительно вспыхнули мощные фары и Цветная вертушка полицейской машины - прямо мне в глаза.

Я встал и пошел с пляжа, держа в себе новый замысел, как трепетную свечу. Но тут же услышал мужской радио- голос:

Эй, ты! Стой! Не двигайся!

Я остановился. Правая дверца машины открылась, из нее вышла темная фигура и, слепя меня мощным фонариком и хрустя ботинками по песку, стала медленно приближаться. В опущенной книзу правой руке этой фигуры я даже в темноте угадал пистолет.

Don't move!- сказала фигура, приближаясь, но теперь голос был женский и негритянский по тембру

Я не двигался.

Фигура замерла в трех шагах, слепя мне глаза фонариком. За ее спиной в машине сидел еще один полицейский, держал у рта микрофон радиотелефона и что-то говорил в него.

Как зовут?- сказала мне баба-полицейский. Я назвался.

Где живешь?

Два квартала отсюда...

Адрес!

Я сказал свой адрес.

Что ты здесь делаешь?

Праздную...- усмехнулся я.

Празднуешь что?- требовательно, как ворона каркнула она.

Я пожал плечами и сделал неопределенный жест рукой, который она тут же оборвала окриком:

Не двигайся! Кругом!

Я повернулся.

Подними руки! Раздвинь ноги!

Я поднял руки и расставил ноги. Она осторожно подошла ко мне сзади и положила на землю фонарик так, чтобы он освещал всю мою невзрачную фигуру. Затем одной рукой похлопала меня сначала подмышками, потом - по карманам

джинсов и, наконец, в промежности ног и ниже - до щиколоток. Рука у нее

была ужасно жесткая, как палка, и вообще мне вдруг показалось унизительным,

что молодая черная баба шлепает меня по яйцами всем другим местам - меня,

писателя, который только что придумал роман века!

Ладно,- сказала баба- полицейский.- Можешь повернуться.

Я возмутился:

С чего вдруг ты меня проверяешь?

Мы ищем кой- кого,- примирительно сказала она поднимая свой фонарик.- Ты русский?

Нет, я еврей!- сказал я с вызовом, не принимая ее примирительного тона.

Неважно. Все евреи из России, - сказала она небрежно,- Можешь идти. Спокойной ночи.

И ушла к своей вспыхивающей мигалкой машине, а я остался в темноте, гадая, как она смогла определить, что я из России. Неужели это русское клеймо торчит даже в тембре моего голоса, как в ее голосе - клеймо ее

негритянской крови?

2

Домой идти было незачем, самоубийство я отложил, а в баре даже барменша-пуэрториканка относилась ко мне как к недоразвитому.

Я ожесточенно шагал по пустым марблхедским улицам - прочь от набережной, от фейерверка, от праздника жизни. Мне там нет места. Мое место

на свалке макулатуры, среди мусорных урн и бездомных нищих. Но - вашу

мать!- именно там, на обочине жизни, я напишу свою Главную книгу!

Подстриженные газоны. Флаги в честь Дня независимости.

Двухэтажные особняки. "Вольвы" и "Форды" на парковках. Уютные огни за шторами, запах барбекью с задних дворов, голоса теледикторов и смех телешоу... Черт возьми, куда я иду? В моем доме на углу Rosen Street -

черные окна, пустой гараж и тихо, как в могиле. Я прошел мимо, отшвырнув с

мостовой во двор цветной Ханин мяч. Этот дом стоит мне двенадцать сотен в

месяц, но он не принес мне счастья. "О, это настоящий дом любви!- говорила

хозяйка, когда мы с Лизой пришли смотреть его два года назад.- Моя мать

прожила здесь тридцать лет, это были лучшие годы ее семейного счастья!"

F... your mother's love house [В гробу я видел дом любви твоей матери]! Именно здесь ко мне каждую ночь приходит огромная, как пантера, черная кошка, прыгает на грудь и когтями рвет мое горло так, что кровь брызжет из вен.

Я свернул за угол, вышел на Atlantic Avenue и через пару минут вдруг оказался перед ярко освещенными окнами нашей синагоги. Я остановился. Кто может быть в синагоге поздним вечером в День независимости?

Я пересек подстриженный газон и подошел к окну. За окном, в молельном зале сидели двое - ребе Зальц, которого я знаю давно, и еще один,

незнакомый лысый толстяк. Они сидели за Торой, но не молились, а что-то

обсуждали, весело жестикулируя руками. Десять лет назад, когда я приехал в

Америку и ходил по Нью- Йорку в надежде встретить миллионера и соблазнить его своим гениальным, как у каждого эмигранта, кинопроектом, этот ребе Зальц дал мне первую работу. Не знаю, как в других странах, но в США человека, который дал вам первую работу, помнят всю жизнь - почти как первую женщину.

Тогда, летом 1989 года, кто-то сказал мне, что еврейской организации "Призыв" нужен русский редактор, и так я попал на угол 25-й стрит и Пятой авеню, в офис Зальца.

Зальц - высокий и похожий на грача 40-летний раввин с узкой д' артаньяновской бородкой, в отличном темно-синем костюме, с большим

простуженным носом и с перхотью на плечах - глянул на меня неожиданно

веселым и открытым взглядом. Перед ним стоял худой и голодный русский еврей,

потный от августовской жары и с лицом, на котором даже бритвой "Shick"

невозможно было сбрить отчаяние первых месяцев эмиграции. Он сказал:

Я знаю несколько русских слов - "еп твой мать", "жидовска морда" and "п...".

От изумления у меня отвисла челюсть: наконец хоть один американец сразу, с первых слов, заговорил со мной, как с равным. И не рассказывает мне о том, как в двадцатых годах его родители-эмигранты работали в Америке за полдоллара в день, и потому мне нужно начинать с того же.

Уже через минуту я узнал, что ругаться по- русски ребе Зальца научили лучшие специалисты в этой области - киевские гэбэшники. Оказалось, что пять

лет назад Зальц побывал туристом в СССР и, находясь в Киеве, поехал в Бабий

Яр, постелил там на земле коврик и стал молиться в память о тех 200 тысячах евреев, которых немцы расстреляли в Бабьем Яре во время второй мировой войны. Но не. успел Зальц дочитать Кадиш, как подкатила черная "Волга", киевские гэбэшники бросились на него, скрутили, привезли в подвал украинского КГБ и ровно трое суток били и пытали голодом и холодом, требуя, чтобы он сознался, что он американский шпион. За эти трое суток они сломали ему два пальца на левой руке, научили русскому мату и сделали из него профессионального антисоветчика - вернувшись в США, Зальц немедленно

основал эту организацию "Призыв" и на тонкой папиросной бумаге стал печатать еврейские религиозные брошюры на русском языке, а потом по каким-то секретным каналам засылал эти брошюры в СССР.

Я тут же зауважал этого простуженного грача. Но когда я открыл одну из его брошюр, мое лицо свело, как от зубной боли: они были написаны таким жутким языком и с таким количеством грамматических ошибок, что, конечно, никто в России не читал их дальше второй строки.

Well,- сказал Зальц, увидев выражение моего лица. Конечно, это нужно слегка отредактировать. Ты сможешь? Я буду платить тебе 150 долларов в

неделю.

Я понимал, что эти книжки нельзя редактировать, а нужно писать заново. Но в то время я жил на доллар в день, и 150 в неделю были для меня как контракт с Голливудом. Потому за пять следующих недель я прочел в библиотеке манхеттенской иешивы штук сорок книг по еврейской религии, изданных в России и в Польше еще в двадцатые годы, и написал современным русским языком пять брошюр - о еврейских праздниках, о кошерной пище, о субботе и еще толстый

сборник избранных еврейских сказок из "Агады". После этого Зальц сказал, что

я обеспечил их работой на год вперед, выдал мне последний чек, и я снова

оказался на улице. Но моя маленькая брошюра "Шабат в еврейской жизни"

довольно лихо разошлась тогда в СССР по каналам еврейского самиздата, и

Зальц запомнил меня. Когда в прошлом году я случайно встретил его в аэропорту Логан, он сказал: "О, мистер Плоткин! Я слышал, вы стали автором бестселлеров! Где вы живете? В Беверли- Хиллс?". Я сказал, что как раз ищу какое-нибудь жилье в Бостоне. "Только не в Бостоне!- воскликнул Зальц.-

Летом вы задохнетесь в Бостоне от жары! Настоящий писатель должен жить в Марблхеде! Поезжайте и посмотрите сами - там море, там пять яхт-клубов. И у

меня там синагога!".

Он оказался прав: настоящий писатель действительно должен жить в Марблхеде, иметь свой дом на берегу моря, пару "Ягуаров" в гараже и яхту на Great-Neck. А поскольку у меня нет ни дома, ни "Ягуара", то какой же я на х... настоящий писатель?

Я отошел от окна синагоги и собрался двинуться прочь, как вдруг новая идея пришла мне в голову. Я усмехнулся. Черт возьми, у меня же есть вопрос к ребе Зальцу! Очень серьезный и неотложный вопрос!

Затоптав ногой сигарету, я открыл тяжелую дверь синагоги.

О, мистер Плоткин!- воскликнул ребе Зальц и повернулся к лысому толстяку.- Познакомьтесь, это наш писатель, он написал книгу "Шабат в еврейской жизни"

Тем самым Зальц дал мне понять, что все остальное, что я написал в своей жизни,- не книги. А вот тоненькая брошюра о субботе...

Но я не обиделся, я знал, что он прав: все, что я написал - действительно дерьмо, и не о чем разговаривать. Между тем лысый толстяк

повернул ко мне свое круглое бритое лицо и стал разглядывать меня своими

маленькими глазками, рыжими, как новенькие пенни.

Познакомьтесь, - сказал мне Зальц, - это ребе Голд из городского раввината.

Очень хорошо,- тут же сказал я решительно.- Значит, мне повезло: вас тут даже не один, а два раввина! Вы можете мне сказать, в чем секрет

семейного счастья?

Они переглянулись в некотором смятении.

Ну...- я попробовал притушить свой требовательный тон. - Я помню, когда я писал свои еврейские брошюры, я где-то читал, что каждый человек

умирает один раз. Но если человек несчастливо женат, то он умирает каждую

ночь...

Это в Торе сказано, - сказал ребе Зальц осторожной чуть откинулся на стуле, как врач на первом приеме шизофреника.

Точно!- сказал я.- Ноя нигде не читал, в чем же секрет семейного счастья. Не может быть, чтобы в еврейской религии не было ответа на этот

вопрос.

А вы почему спрашиваете?- вдруг сказал ребе Голд, обменявшись взглядом с ребе Зальцем.

Просто из любопытства или у вас есть персональная причина?

Ну, и то, и другое...- ответил я нетерпеливо. Накануне ночью, с трудом отодрав от себя черную кошку-пантеру, я проснулся в холодном поту, с жутким сердцебиением и, лежа в постели, стал думать о своей неудавшейся семейной жизни. Почему она развалилась? И я вдруг физически ощутил, что вокруг меня, в звездной черноте марблхедской ночи сотни людей тоже не спят, но они любят друг друга, занимаются любовью, обнимают друг друга, целуют. Так в чем же секрет их семейного счастья?

И тут - я даже сел рывком на кровати - я разом придумал целый кинофильм! СЕКРЕТ СЕМЕЙНОГО СЧАСТЬЯ! Конечно!- воскликнул я мысленно и тут

же схватил сигарету. Почему у меня разбилась семейная жизнь, это никому не

интересно. Но вот почему у других не разбивается - это может быть интересно

миллионам! И значит, нужно пройти с кинокамерой по синагогам, церквам,

костелам, храмам и мечетям и спросить у знатоков национальных традиций: в

чем секрет семейного счастья? Наверняка у каждого народа и у каждой религии

будет свой ответ. И можно проехать по разным странам - Япония, Китай, Тибет

- и записать правила семейной жизни древних народов. А потом взять интервью у знаменитых счастливых семейных пар - Рональд и Нэнси Рейган, Пол Ньюман и его жена, Джордж и Барбара Буш, Роберт Рэдфорд..

Но Зальц не отвечал на мой вопрос, а выжидательно смотрел на Голда, передавая ему, как старшему, право ответа. Так два хирурга стоят над неизлечимым раковым больным, не решаясь приступить к заведомо безнадежной операции, а больной глядит на них в упор и требует: режьте! Мне уже все равно не жить, так режьте же, черт возьми!

И тогда ребе Голд, член городского раввината, потрогал пухлой рыжей рукой воротник своей рубахи и сказал:

Ну- у- у, во-первых, секрет семейного счастья - это секрет! А во-вторых...

Дальше он стал рассказывать, что, по еврейскому закону, нужно ежемесячно 12 дней воздерживаться от половой жизни, и тогда жена приходит к мужу свежая, как невинная девушка. Что, по статистике, в религиозных семьях значительно меньше разводов, чем в нерелигиозных. Ну и все такое прочее, чего я уже не стал слушать, - это я и сам писал, когда редактировал в

"Призыве" брошюры о еврейской религии. А вот ответ раввина, что "секрет

семейного счастья - это секрет", развеселил меня до истерики - он был

последней каплей в психическом перенапряге тех дней. Я вышел из синагоги,

сел на подстриженный газон и стал хохотать, как сумасшедший. Да я и был в те

дни сумасшедшим - чего там! Каждый из нас бывает, одни - минуту, другие -

несколько дней, третьи - всю жизнь. И не говорите себе, что вы не

сумасшедший? никогда не говорите - просто ваша минута еще не пришла...

"Секрет семейного счастья - это секрет!"

Вашу мать!

Я пришел за Откровением, за Спасением, за Словом Божьим, а оказывается

- это секрет! Моя жизнь и так превратилась в ничто: я теряю семью и единственную дочку, я пишу книги, которые уже никто не помнит, кроме

московского КГБ, а когда я придумал сюжет про нормальных людей - это секрет!

Я катался по траве и хохотал, как плакал...

Папа! Папочка!- вдруг услышал я голос дочки.

Я сел на траве, вытирая с лица слезы смеха.

Рядом, в пяти метрах, стояла моя бывшая "Тойота Корола", за рулем машины сидела моя бывшая жена Лиза, а с заднего сиденья через открытое окно выглядывала моя пятилетняя дочка Хана - обе в купальниках и резиновых

плавательных шапочках на головах.

Папа, что ты там делаешь? Ты такой смешной! Ты поедешь с нами на пляж? Мы едем купаться перед сном!

Я смотрел на дочку, пытаясь понять, откуда они тут взялись и о чем она спрашивает. Но Лиза не стала ждать моего ответа. Перед ней на траве газона лежало Ничто - сумасшедший, которого она уже списала из своей жизни.

Презрительно отвернув голову, Лиза дала газ, и машина, шурхнув колесами по асфальту, покатила прочь по Atlantic Avenue. Маленькое белое личико Ханочки удивленно смотрело на меня через заднее стекло.

3

И вот это состоялось - мы складывали вещи. Мы складывали их в картонные фруктовые ящики из Smart- маркета. Я - в своей комнате, а Лиза -

на кухне. Лиза с Ханочкой тоже съезжали из этого "дома любви" - в Salem, в

другую квартиру, дешевую.

Вадим, у тебя есть сигареты?

Да. Вот на столе...

У меня будет маленькая квартира, твои ящики там не поместятся.

Но тут всего пять ящиков с книгами!

Там очень маленькая квартира.

0'кей! О' кей!

Конечно, дело не в пяти ящиках, подумал я. Просто ей не терпится отрезать меня окончательно. И еще ее возмутило, что я не повесился и не утопился, а наоборот, купил себе машину. Да, пошел вчера к диллеру и на Master Card купил себе "Тойоту Терсел". Правда, нормальные люди покупают машину на банковский заем, но я для банка, как и для жены, человек ненормальный: у меня нет постоянной работы. Писатель! Кто в Америке считает это работой? Если ты не Стефан Кинг и не Том Кланси, но называешь себя писателем, то тебе говорят:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33



Похожие:

Эдуард Тополь. Московский полет iconЭдуард Георгиевич Багрицкий [Эдуард Годелевич Дзюбин]

Эдуард Тополь. Московский полет iconЕрмолов (ермолаев) Эдуард Вячеславович
Ермолов (ермолаев) Эдуард Вячеславович, капитан-директор бмрт-347 «Витебск» Мурманского тралового флота в 1979 году
Эдуард Тополь. Московский полет iconИнько эдуард Павлович
Минько эдуард Павлович, капитан на судах Мурманского тралового флота. С конца 1950-х годов ходил в море. В 1965 году возглавлял экипаж...
Эдуард Тополь. Московский полет icon… чем никогда
Но мудрый – это точно. Это я запомнила. И справедливый. Я, когда книжку читала, Эда ещё и в глаза не видела, и не знала даже, что...
Эдуард Тополь. Московский полет iconТополь желтые листья

Эдуард Тополь. Московский полет iconДокументы
1. /Тополь.doc
Эдуард Тополь. Московский полет iconДокументы
1. /Тополь - Китайский поезд.doc
Эдуард Тополь. Московский полет iconДокументы
1. /Тополь - Журналист для Брежнева.doc
Эдуард Тополь. Московский полет iconДокументы
1. /Тополь - Во что верят евреи.doc
Эдуард Тополь. Московский полет iconКристофер Марло Эдуард II

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов