Как умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать» icon

Как умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать»



НазваниеКак умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать»
Дата конвертации13.09.2012
Размер477.43 Kb.
ТипДокументы

Как умирают за веру


Вместо венка на могилу автора «Не могу

молчать» ко дню 100-летия его рождения.


О людях простых и кротких, нравственных, трудолюбивых и любвеобильных, о людях углубленной внутренней жизни и чуткой совести, не способных не только повредить кому бы то ни было, но поистине, подобно Учителю учителей и их учителю, «не могущих трости надломленной переломить и льна курящегося угасить», и, однако же, роковым образом, пока еще не примиренных с миром, о религиозных противниках войны и убийства человека человеком, о скромных крестьянах русских, отказавшихся по своим убеждениям от военной службы, и о их жертве — слово мое...

Такие люди всегда преследовались в России, как почти и во всех странах, но никогда преследования не достигали такой жестокости, как при Советской власти, особенно в первый период ее владычества. Во всяком случае, именно при Советской власти введена была впервые смертная казнь за отказы от военной службы по религиозным убеждениям.

Было это в 1918 — 1920 г. г. Разложивши, в целях захвата власти, старую армию, большевики скоро приведены были к необходимости, для защиты своей власти, приступить к организации новой, разумеется, «красной», сначала — гвардии, а потом и армии. Однако, народ, истощенный войной, не шел в новую армию. Вся крестьянская молодежь уходила в леса и образовывала там, в противовес «красным» и «белым», отряды «зеленых», не желавших принимать участия в гражданской войне ни на той, ни на другой стороне.

Тогда-то большевики решились на крайние меры, и это было, кажется, начало тех невероятных жестокостей по отношению ко всем классам населения без разбора, перед которыми они с тех пор не останавливались, когда надо было спасать себя и свою власть. Они объявили, что у крестьян, родителей не явившихся к призыву молодых людей, будут отбираться избы и скот, сами родители будут арестовываться, а сыновья их, по поимке, расстреливаться... Это было летом 1919 г. Я жил в одной деревни Тамбовской губ. и сам прочел расклеенный на столбах и заборах декрет Совета Народных Комиссаров за подписью Ленина, предписывавший именно перечисленные мною меры.

^ Этого декрета деревня не выдержала. Молодежь опять потекла в казармы. «Революция вооружилась»...

Между тем, еще до того друзьям и единомышленникам Л. Н. Толстого (главным образом, В. Г. Черткову, К. С. Шохор-Троцкому и др.), а также организовавшемуся в Москве Объединенному Совету Религиозных Общин и Групп, в который, кроме «толстовцев», входили представители баптистов, меннонитов, трезвенников, адвентистов и др. течений, удалось добиться от Советской власти издания особого декрета, именно декрета Совета Народных Комиссаров от 4 января 1919 г.. регулировавшего положение отказывающихся от военной службы по религиозным убеждениям.
Согласно декрету, все дела об отказах должны были поступать на рассмотрение Народных Судей, получивших право, в случае признания ими искренности того или иного лица и подтверждения на суде принадлежности его к соответствующему религиозному течению, освобождать такое лицо от военной службы, с заменой ее какими-либо общеполезными работами: службой в заразных госпиталях и т. д. Самому Объединенному Совету Религиозных Общин и Групп поручались декретом функции органа экспертизы, представляющего суду свое заключение по вопросу о характере воззрений отказывающихся, их искренности и т. д.

В общем, декрет 4 января 1919 г. составлял удивительное явление на фоне тогдашней, полной ненависти, мести и грубого насилия, деятельности революционного правительства. Возможность появления его в ту эпоху кажется даже непонятной. И надо признать, что, действительно, едва ли этот декрет мог появиться, если бы не одно совершенно особенное условие, а именно: наличие в тогдашнем составе правительства человека, близко знавшего так называемую «сектантскую» среду и принимавшего к сердцу ее интересы.

Таким человеком был В. Д. Бонч-Бруевич, известный писатель и исследователь сектантства, занимавший пост управляющего делами Совета Народных Комиссаров и пользовавшийся личным доверием Ленина.

Будучи хорошо знаком с психологией сектантства, Бонч-Бруевич отлично понимал то, что могло остаться скрытым для других революционеров, в том числе и для Ленина: что нет таких сил и таких способов государственного принуждения, которые могли бы побудить некоторые разряды сектантов к принятию оружия и к отбыванию военной службы, раз это противоречит их религиозной совести и убеждениям. Все прошлое общение Бонч-Бруевича с сектантами, в частности с духоборами, говорило ему об этом. Вот почему, оказавшись у власти, он пошел навстречу сектантам. Его-то посредничеству между центральной Советской властью и в частности Лениным, с одной стороны, и представителями организованного сектантства, с другой, и обязан, как мне кажется, больше всего своим появлением декрет Совнаркома от 4 января 1919 года.

Разительное противоречие смысла и содержания декрета с государственной или с революционной природой и практикой большевицкого режима сказалось, однако, трагическим образом на первых же порах действия нового узаконения. Грубая действительность, казалось, выпирала неожиданно — гуманное распоряжение Советского правительства, как какое-то чужеродное тело.

В самом деле, во многих местах в провинции местные, и особенно военные, власти отказывались признавать декрет, раскрепощавший религиозную совесть. Да и как им было подчиниться принятому в Москве решению, когда любая «ревтройка», любой «ревтрибунал» в том или ином захолустном уезде необъятной России были в то время ничем иным, как абсолютным и ни в чем не ограниченным, так сказать, «суверенным», правительством для всей округи, жизнь и достояние жителей которой всецело находились в руках такого маленького самодержавного правительства. И «центр», по-видимому, не смел претендовать на вмешательство в подобного рода положение вещей и на его изменение: ведь он сам создал эту систему, присвоив ей пышное наименование «диктатура пролетариата», — наименование, с достаточным основанием перевернутое, весьма быстро и единодушно, большинством российского населения в «диктатуру над пролетариатом».

Да, маленькие провинциальные — смоленские, владимирские и воронежские — царьки и диктаторы несли на себе всю непосредственную тяжесть постоянной борьбы родившегося в буре Октября правительства с управляемым им народонаселением, в особенности с крестьянством. Вот почему в сознании и практике местной власти декрет Совнаркома о беспощадной борьбе со всеми уклоняющимися от поступления в Красную Армию вплоть до расстрела уклоняющихся, вполне победил и, так сказать, покрыл собою декрет того же Совнаркома о гуманном отношении к отказывающимся от военной службы по религиозным убеждениям...

Превратить религиозных антимилитаристов в дезертиров было, разумеется, не трудно. Остальное... остальное пошло так, как повествует нам история.

Мы видим, что провинциальные власти — «ревтройки» по борьбе с дезертирством, «ревтрибуналы» воинских частей и т. д., зная о существовании декрета от 4 января 1919 г., заведомо игнорируют содержание этого декрета и судят религиозных отказывающихся как дезертиров. Нередко издеваются над ними, даже истязают их и, наконец, приговаривают к расстрелу и расстреливают.

А что делает центральная власть? Привлекает истязателей и расстреливающих к ответственности? Нет. Хотя до сведения ее и доводилось своевременно о «противозаконных», ничем не оправдываемых, преследованиях и расстрелах лучших, ни в чем неповинных представителей трудового населения...

Мало того, заметный рост числа «отказавшихся» тревожит правительство и заставляет его прибегнуть, во-первых, к разгрому Объединенного Совета Религиозных Общин и Групп и к устройству в Москве «показательного» суда над некоторыми из его членов, — суда, действительно, показавшего полную безосновательность предъявленных к последним обвинений, — а, во-вторых, к изданию целого ряда особых циркуляров и узаконений, ограничивающих действие декрета от 4 января 1919 г. Сюда относятся: «разъяснение» 8 отдела Наркомюста 1919 года, объявлявшее, что применение декрета от 4 января допустимо лишь по отношению к тем, кто и при старом режиме заявлял о своем отказе от военной службы по религиозным убеждениям и пострадал за это (требование, являвшееся абсурдным по отношению к призывавшимся впервые 18-ти и 19-ти летним юношам); далее, декрет Совнаркома от 14 декабря 1920 г., изданный «в дополнение и замену» декрета от 4 января 1919 г. и, между прочим, уже ничего не упоминавший об Объединенном Совете Религиозных Общин и Групп; и, наконец, особенно циркуляр Наркомюста от 5 ноября 1923 г., согласно которому, между прочим, признаны «не подходящими» даже под действие декрета от 14 декабря 1920 г. представители толстовского, трезвеннического, евангелического, баптистского и др. течений, на том основании, что эти течения, не имея культа, не являются собственно религиозными, а лишь этическими группировками (!), — в действительности же, потому, что как раз именно эти течения выдвигали наибольшее количество «отказавшихся».

И вот эта-то двойственность поведения центральной власти, вместе с ее очевидным желанием убежать от своего собственного, точно случайно проскользнувшего между вальцами, высоко-гуманного декрета, заставляет и ее нести ответственность за расстрелы и казни «отказавшихся».

В 1907 — 1923 г. г. я принимал ближайшее участие в основании и деятельности московского «Общества Истинной Свободы в память Л. Н. Толстого, объединявшего до 2000 единомышленников Льва Николаевича. Это общество работало в тесном контакте со многими десятками других, образовавшихся позднее, одноименных и однородных обществ, — как в городах, так и в деревнях. Кроме того, московское Общество Истинной Свободы в память Л. Н. Толстого имело двух постоянных представителей в Объединенном Совете Религиозных Общин и Групп, — представителей, обязанных отчетом о своей деятельности перед Советом Общества. Наконец, хотя я сам, по соображениям чисто принципиальным (сомнение во внутренне — этической ценности и допустимости формального канцелярского производства вокруг глубоко — интимных, скрытых от постороннего глаза, личных, духовных процессов), и не состоял в Объединенном Совете Религиозных Общин и Групп, но все же нередко, в случаях, для меня несомненных, выступал от имени Совета в качестве эксперта в советских судах по делам об отказах от военной службы по религиозным убеждениям. Все это дало мне возможность быть вполне в курсе движения отказа, дела защиты отказавшихся и случаев трагической гибели многих из отказавшихся. В моих руках скопилось значительное количество документов и сведений, относящихся к истории русского религиозного антимилитаризма за первые годы коммунистической революции, и вот, частью того, что мне известно, я и хочу поделиться в этой статье.

Обходя бесчисленные случаи страданий «отказавшихся» в тюрьмах, штрафных частях и концентрационных лагерях Советского правительства, я хочу здесь остановить внимание читателя исключительно на некоторых из тех представителей русского свободно-религиозного движения, которые заплатили мученической смертью за верность идеалам мира и братства.

По приблизительному подсчету, большевиками расстреляно было до 100 человек за отказы от военной службы по религиозным убеждениям. Большинство казнимых умирало героями. То, что рассказано здесь лишь о некоторых, типично и характерно и для остальных.

Кровь этих праведников вопиет к небу. Вопиет не об отмщении, а об отказе всех братьев — людей от взаимной ненависти и от преклонения перед кумиром насилия, вопиет о признании высшей, безусловной ценности за жизнью каждого, хотя бы самого ничтожного, человеческого существа, вопиет о едином для всех людей законе братства, равенства, свободы и о том, что закон этот может быть осуществлен никак не на путях насилия и мести, а только на путях взаимной терпимости, всепрощения и любви!


—————


От некоторых русских политических и общественных деятелей приходилось слышать, что будто бы «толстовцы» в России, во время большевицкой революции, мало протестовали против революционного террора и насилия, не следуя в этом отношении по стопам их великого учителя, автора «Не могу молчать». Я считаю такое мнение несправедливым. Не только многие из руководителей религиозно — общественного движения, вызванного Толстым, открыто и смело обличали ужасы и неправый путь насильственного и мнимого «освобождения», но то же самое часто делали никому неведомые, скромные рядовые представители так называемого «толстовства», платившиеся иной раз за свои выступления очень жестоко.

Яркий пример такого мужественного обличения представляет поступок Никифора Савельича Логунова, крестьянина с. Бирючева, Московской вол., Воронежских губ. и уезда, погибшего смертью мученика за бесстрашное и правое слово.

Случилось это в июне 1919 года.

32-летний крестьянин Никифор Савельич Логунов, женатый и имевший нескольких детей, мирно проживал в родном селе. Все знали, что Логунов был единомышленником Л. Н. Толстого и даже навещал лично знаменитого писателя в Ясной Поляне, но прощали ему это его «отщепенство», не трогали его, ценя его прямой, великодушный характер, добрую душу и высокое нравственное развитие.

Никифор не прочь был побеседовать по душам с своими односельчанами, развить перед ними свои взгляды, указать на неправду жизни. Местный священник обвинял его в том, что он не ходит в церковь, а разговорами своими «совращает народ». И Логунов, действительно, в церковь не ходил, но только никого «совратить» не старался. Он просто высказывал, как, по его мнению, следует жить христианину: не драться, не воевать, не распутствовать, не обижать никого, а помнить закон любви.

Семейная жизнь Никифора была безукоризненна.

Во время великой войны Логунов был призван в ряды действующей армии, но отказался, по религиозным убеждениям, от несения военной службы, за что был арестован и заключен в тюрьму, где и просидел около года, вплоть до освободившей его февральской революции.

Когда Логунов вернулся из тюрьмы домой, мужики как раз принимались делить забранную у помещика, графа Орлова-Давыдова, землю. На сходе заявили, что Логунову земли не полагается, так как он не принимал участия в революции. «Мы, — говорили мужики, — добыли эту землю кровью, а ты в этом не принимал участия».

Отвращение ко всякого рода насилию ярко сказалось в ответе Логунова.

— Земля не ваша, земля Божья, — сказал он, — и пользоваться ею имеет право каждый человек. Но коли вы ее кровью добывали, так она мне не нужна!

И отказался от земли.

В июне 1919 г., когда уже властвовали большевики, к селу Бирючеву приблизился фронт гражданской войны. Отряды «белых» наступали на Воронеж. Всего каких-нибудь верст десять отделяли Бирючево от линии фронта.

Однажды в селе размещена была рота красноармейцев. Пустой и незначительный сам по себе случай послужил поводом гибели Логунова. Как-то зашел к нему солдат-красноармеец и попросил дать ему косу, накосить травы для казенных лошадей. Он натолкнулся, неожиданно для себя, на твердый отказ. В какой бы то ни было помощи военному отряду Никифор Логунов видел участие в насилии.

Удивленный красноармеец вышел и рассказал своим товарищам о строптивом мужике. Тогда к Логунову пришло уже несколько человек.

— Ты чего же косу не даешь?

Тот пояснил, почему.

— А, так ты саботажник! Ты против Советской власти! Ты, значить, за царя стоишь! Тебе царь нужен! Ты — контр-революционер! и т. д., и т. д.

— Напрасно вы меня царем попрекаете: я и при нем в тюрьме сидел! — сказал Логунов.

— Нет, ты за царя!..

— Да что вы мне о царе рассказываете? — возразил, — должно быть, несколько выведенный из себя и потерявший самообладание, — Логунов, — дело то вовсе не в царе, а в вас самих! Прежде царь, при вашей помощи, насиловал людей и воевал, а теперь то же самое делают комиссары, которых вы слушаетесь: так же насилуют и воюют, и грабят, и кровь проливают.

Несчастная жена Логунова, почуявшая, что муж далеко зашел и что дело может плохо кончиться для него, попробовала, было, оттянуть Никифора за рукав и заставить его замолчать, но тот уже не слушался никаких уговоров и продолжал громить большевиков и красноармейцев...

В тот же день Никифор был арестован, переночевал под арестом одну ночь в родной деревни, а затем, на другой день, отправлен был в штаб Богучарского полка, находившийся в пределах соседней, Данковской волости.

Последовали допрос, издевательства, угрозы заколоть штыком.

— Колите! — произнес Никифор, обнажая грудь. — Я смерти не боюсь!..

А смерть уже висела над его головой.

Голодного, отправили его из штаба в деревню Епифановку, в распоряжение командира одного из батальонов Богучарского полка, по фамилии Иванова, известного своей жестокостью.

Иванов подверг крестьянина-христианина строгому допросу и жестоким истязаниям.

— Будешь ли ты повиноваться Советской власти?!.

— Я не признаю никакой власти, потому что всякую власть, кроме власти Бога, считаю злом.

Тогда командир батальона принялся плетью хлестать Логунова и хлестал его до тех пор, пока не изорвалась плеть. Кроме того, от побоев одна рука у Никифора оказалась вывернутой из локтевого сустава. Это было в праздничный день и народ видел происходившее.

В тот же вечер командир Иванов приказал двум красноармейцам взять Логунова, захватить с собой железную лопату и, вместе с ними, отправился на телеге в поле. В расстоянии около полуверсты от деревни он расстрелял Логунова.

Перед расстрелом Логунову предложено было покориться, «признать» Советскую власть и пойти вместе с ними воевать против «белогвардейцев». Логунов ответил отказом.

Тогда командир приказал ему рыть для себя могилу. Логунов взял лопату и стал рыть. Но вывихнутая рука мешала ему работать. Один из красноармейцев заметил это и сказал Логунову:

— Ну, довольно, папаша! Давай лопату, мы дороем!

— Нет, — ответил Никифор с кроткой улыбкой, — уж я сам дорою... Вы, пожалуй, не угодите мне...

Могила была, готова. Иванов скомандовал стрелять. Взволнованные солдаты выстрелили мимо, и Никифор остался живым. Тогда Иванов вынул револьвер и стал выпускать один заряд за другим. Но рука его дрожала, раны были не смертельны, и Никифор продолжат стоять, в одной и той же позе, сложив руки, как молятся дети, и только повторял: «О, Господи!...»

Наконец, командир попал в грудь, и Логунов упал...


—————


10-го июля 1919 г. на столбцах «Известий Владимирского Совета Рабочих Депутатов» (№ 149) появилось следующее сообщение:

^ От Президиума Владимирской Губернской Чрезвычайной Комиссии.

Владимирским Губернским Революционным Трибуналом 30-го июня с. г. было рассмотрено дело о гр. Василии Егоровиче Таракине, отказавшемся итти на фронт из-за религиозных убеждений, которые, по его же словам, появились месяца три тому назад, т. е. как раз в то время, когда он должен был быть мобилизован. Революционный Трибунал приговорил гр. Таракина за отказ итти на фронт к высшей мере наказания — расстрелу, дав ему сорокавосьмичасовой срок обдумать свое положение и предоставив ему право изъявить свое согласие в продолжение указанного срока итти на фронт для искупления своей вины перед Рабоче-Крестьянской Республикой. Гр. Таракин итти на фронт категорически отказался. 2-го июля он был доставлен в Губернскую Чрезвычайную Комиссию для приведения над ним в исполнение смертного приговора. Чрезвычайной Комиссией гр. Таракину еще раз было предложено итти на фронт. Таракин снова ответил категорическим отказом и в 6 часов 31 минута дня того же 2-го июля был расстрелян, как дезертир.

Настоящим Президиум Владимирской Губернской Чрезвычайной Комиссии сообщает в дополнение к заметке, помещенной в местных Известиях от 4-го июля за № 144.

Председатель Комиссии ^ П. Громов. Секретарь Президиума Н. Розогин».

Так говорит оффициальный документ: сообщение об убийстве — «революционного» органа, совершившего это убийство.

Но за холодным, равнодушным к самому содержанию сообщаемого, документом, стоить живая, теплая, многообразная и многокрасочная жизнь — действительность. Что говорит она?

Великая трагедия произошла во Владимире! И герой ее — по истине святой мученик за Христа.

...В деревеньке Каличье, Всегодиченской вол., Ковровского уезда, Владимирской губ., проживала мать с шестью детьми, шестью сиротами, — крестьянка Авдотья Таракина. Старшему сыночку ее, Васе, было всего 14 годков, когда, шесть лет назад, Господь взял к себе ее мужа Егора Ефимыча. Вася за большака остался. И что же? Сберег, вскормил всю семью. Пахал землю, крестьянствовал, а, кроме того, выучился портновскому делу и по зимам портняжил.

Был он юноша не такой, как все, а особенный. И особенность эта заметна была с измальства. И тогда еще, бывало, — вспоминала после его мать-старушка, — он все закидывал взрослых вопросами, «откуда все произошло, да почему, и зачем?» Будучи школьником, Васятка с жадностью читал все, что под руку попадалось, брал книги у учителя и, как вырос, «не отставал от этой привычки». «Всякую свободную минуту, всякую сбереженную копейку, — рассказывала мать, — тратил он только на книги, читал прямо запоем. Другие парни, бывало, туда-сюда: и гармошка, и принарядиться чтобы почище; а у него одна забава, одно занятие: книги»... Очень хорошо был знаком Вася Таракин, между прочим, и с произведениями Л. Н. Толстого.

Началась мировая война. Вася очень тяжело принял ее. «Что это? зачем люди убивают друг друга? нешто хорошо так-то? Вот я, как подрасту, придет мой черед, — ни почем не пойду воевать! Не пойду — и шабаш»!..

Война затянулась. Разразилась революция, а за нею и новая, гражданская война.

«Ан — тут и Васеньке очередь подступила, — слушаем мы дальше бесхитростный рассказ многострадальной матери. — Он ко мне: «Ну, матушка, иду страдать за Христову веру!»...

— «Гляди, сынок, теперь ведь строго, как бы не расстреляли!»

— «Что делать, маменька! Может, и придется умереть. А так и знай, если услышишь, что расстреляли, — знай, что умер за Христову веру... И никто меня с этого не сдвинет». Как сказал, так и сделал. Ну что-ж, я-то ничего не могу. Я его характер знаю: воды не замутить, словом никого не попрекнет, а уж что решить, то решит накрепко... И я ему верила, потому — он у меня был особенный, не такой, как другие. А работник — во какой заботливый! А уж покорный и уважительный ко мне — таких и не видано! Бывало, вернется с работы, а меня еще дома нет, так он и к столу не сядет без меня. Дети молока просят, а он: «подождите, вот мать придет, без нее нельзя». А приду я, он тогда и попросит: «что, маменька, можно почать молочка?» Вот он какой был!..»

Явившись в Ковровский военный комиссариат, Василий Таракин, юноша, еще не достигший полных 20 лет, заявил о своем отказе от военной службы, по религиозным убеждениям. Военный комиссар арестовал его и посадил на гауптвахту, а затем отправил в губернский город Владимир на-Клязьме, где Таракин содержался в течение семи недель, на гауптвахте 215-го полка, вместе с дезертирами. И даже там привлекал он к себе все сердца. Сначала, было, товарищи по заключению пробовали подтрунивать, подсмеиваться над юношей и над его убеждениями, но его кротость и серьезность заставили их изменить свое отношение к нему. Все время, в заключении, Василий проводил в чтении духовных книг, и тут окончательно сложилось и окрепло как его миросозерцание — последователя Христа, так и решение остаться верным себе в отказе от убийства и от приготовления к убийству на войне братьев-людей.

Василий понимал, что он должен быть готов ко всему, и ему хотелось, чтобы и близкие его ко всему приготовились.

27-го июня 1919 года пишет он из-под ареста к себе домой, в деревню:


«Здравствуйте, мои дорогие родные: мамаша, сестры Маланья, Мария и Клавдия, и Елена, и брат Михаил. Уведомляю я вас, что, по воле Отца нашей жизни, я жив и здоров, и вам желаю того же всем своим сердцем, всею душою.

Милые мои родные! Вы, вероятно, ждете меня домой. Я знаю, что и вам очень трудно, как теперь наступает скорая трудовая пора, а мне приходится это время сидеть без всякого дела. Может быть, придется пострадать своим телом за имя Иисуса Христа. Ведь сказано: «будете ненавидимы всеми народами за имя Мое, претерпевший же до конца спасется. И я, как следователь Его учения, буду на все готов.

Затем до-свидания, желаю я вам наилучшего блага от Отца нашей жизни.

Брат ваш В. Таракин».


Вопреки содержанию и смыслу декрета Совнаркома от 4-го января 1919 г., Ковровский военный комиссар передал дело Таракина на рассмотрение не Народному Судье, а во Владимирский Губернский Революционный Трибунал, т. е. в военный чрезвычайный суд. Этим-то судом, 30-го июня 1919 г., и приговорен был Василий Таракин к расстрелу.

Таракину дано было, впрочем, Трибуналом право, в течение двух дней, обдумать свое положение, и, взяв назад свой отказ, пойти в Красную Армию и на фронте «искупить свою вину» (!) перед рабоче-крестьянской республикой. И люди, постановлявшие этот приговор, могли еще надеяться обратить юношу в воина!.. Впрочем, вернее предположить, что они ровно ни на что не надеялись.

— Так вот, — сказали Таракину, по объявлении приговора: если не одумаешься через 48 часов, то будешь расстрелян!

^ Я уже давно обдумал, что не пойду убивать брата-человека, — ответил юноша.

И 1-го июля, на другой день по выслушании приговора и ровно за день до мученического конца, Василий пишет домой прощальное письмо:

«Здравствуйте, мои милые родные!

Желаю я вам всего наилучшего от Отца нашей жизни — Бога, Того, кто нас послал жить. И мы, признавая свою зависимость от Него, должны служить только Ему. А служить Ему мы должны так, как это сказано, выражено в Евангелии Иисусом Христом, — что мы должны любить каждого человека, а еще больше врагов своих — тех, которые гонят нас по своему непониманию жизни. Христос сказал, что будете ненавидимы всеми за имя Мое, претерпевший же до конца — тот спасен будет.

Милые мои родные, я теперь нахожусь, по воле Отца нашей жизни, в добром здравии, чего и вам желаю. Я теперь отдался воле Бога и слушаю Его, что Он от меня хочет, своим разумом и совестью. И исполняю, что мне говорит мой разум. Может быть, мне придется погибнуть за идею Иисуса Христа, на то воля Отца нашей жизни. Так хочет Он, так и должно быть.

Не знаю, придется ли мне быть с вами вместе, но прошу вас и буду просить вникнуть в учение Иисуса Христа. Во что вы верите — это не есть вера. Христос не учил нас этому. Церковь завела нас в заблуждение, и мы, веруя в нее, отошли от жизни истинной, верьте, что жизнь истинная в настоящем, и мы можем познать ее только любовью. Если мы будем любить друг друга и вообще все живое и будем признавать свою зависимость только от Отца нашей жизни — Бога любви, то тогда Он нам открывается. Только любовью живите.

Затем до-свиданья!

Верьте, что вера моя спасет меня. Иначе ничто, как вера в жизнь.

До-свиданья! Кланяюсь всем и целую всех. Прошу вас, любите друг друга.

Василий Таракин».

2-го июля 1919 г., в 6½ час. вечера, Василия Таракина вывели на расстрел. И когда солдаты уже готовились стрелять в него, Василий, обращаясь к ним, воскликнул:

— Знайте, братья, и помните навсегда, что, расстреливая мое тело, вы убиваете свою душу! Я умру телом, но душою буду жить, потому что я умираю за любовь и братство!

Слова эти произвели настолько потрясающее впечатление на красноармейцев, что они отказались стрелять в Таракина.

Тогда кинулся к нему распорядитель расстрела, председатель Губернской Чеки Громов, раздел Таракина и хотел завязать ему глаза, но тот отказался от этого.

Приставив свой револьвер вплотную к груди Таракина, Громов выстрелил. Юноша упал, обливаясь кровью...

По словам очевидцев, все, кто только наблюдал эту сцену, плакали: не выдержали и люди Чеки!


—————


Крестьянин дер. Баранихи, Шуйского у., Иваново-Вознесенской губ., Николай Алексеевич Зайчиков, 29-ти лет, служил в солдатах во время войны с немцами. После февральской революции ему довелось ознакомиться со взглядами Л. Н. Толстого (запрещавшиеся прежде книжки Льва Николаевича именно тогда широко проникли в народ), и в его внутреннем мире произошла большая перемена: он сделался приверженцем свободно-христианского мировоззрения в духе Л. Н. Толстого. При этом изменился и его взгляд на войну и на вопрос о дозволительности участия в ней. И то, и другое Николай Зайчиков считал уже противоречащим своим христианским убеждениям.

А, между тем, время было самое неспокойное, военное. Ко всем оно предъявляло свои грубые, жестокие требования, и Зайчиков, уже изменившись во взглядах, сначала не находил в себе силы решительно противостоять этим требованиям: исполнял необходимые формальности, откликался на военные переписи и т. д. Но вот, весной 1919 г., он снова получил повестку о явке на регистрацию. Зайчиков почувствовал, что он созрел духовно и что он уже не сможет выполнять все, что от него требовалось военными властями.

— Теперь я готов, — сказал он своему другу, также крестьянину-«толстовцу». Чувствую, что все перенесу. У меня нет тех противоречий, какие были раньше.

Он отправился в уездный город Шую и заявил в военном комиссариате, что отказывается принимать какое бы то ни было, прямое или косвенное, участие в войне. От него потребовали письменное заявление. Зайчиков сказал, что пришлет его. Вернулся домой, написал заявление и послал.

— А что же ты не пошлешь копии заявления в Объединенный Совет в Москву? — спросили у Николая его друзья.

Посылка копии в Объединенный Совет Религиозных Общин и Групп требовалась, по смыслу декрета от 4-го января 1919 г., для того, чтобы Объединенный Совет мог своевременно принять те или иные меры для защиты отказавшегося, в случае признания его искренности. Зайчиков, конечно, прекрасно знал о таком порядке.

Но на вопрос друга он равнодушно ответил:

— Для чего?

— Как для чего?! Тебе оттуда могут прислать удостоверение, что ты, действительно, отказываешься по религиозным убеждениям!

— Но разве могут они знать, что я отказываюсь по религиозным убеждениям?

— Ну... ты можешь это им доказать... Изложи свое жизнепонимание... Укажи причину отказа!

— Ну, а дальше что будет? — спросил Николай, усмехнувшись. — Будет то, что они все-таки не смогут узнать моей искренности. Разве человек не может писать одно, а думать другое? Если я, действительно, религиозный человек, то мне никаких бумаг, «удостоверяющих» мои взгляды, не нужно. Если же нет, то тем преступнее пользоваться ими.

— Но ведь это будет противоречить твоей совести, — начал друг-дипломат. — Зачем же ты будешь сам вредить самому себе? Защищаясь этой бумагой, ты не нарушишь своих убеждений, а только избавишься от многих ненужных страданий — и больше ничего!..

Но ничто не могло переубедить Зайчикова.

— Нет, — ответил он уверенно и твердо. — Эти мертвые бумаги не могут спасти и освободить живую душу человека. В это я глубоко верю.

Друг не напрасно так старался повлиять на Николая Зайчикова. Бумага от Объединенного Совета Религиозных Общин и Групп на практике, действительно, если не всегда, то часто имела решающее значение, и, наоборот, отсутствие ее могло оказаться роковым для отказывающегося. И, тем не менее, не только Зайчиков, но и многие из отказывающихся от военной службы по религиозным убеждениям нередко наотрез отказывались прибегать к помощи Объединенного Совета, считая такое обращение выражением непоследовательности и непростительной слабости со стороны религиозного человека. Замечание, высказанное и Зайчиковым, что нельзя свидетельствовать на бумаге «искренность» религиозных убеждений того или иного лица, членам Объединенного Совета нередко приходилось выслушивать именно от наиболее убежденных «отказавшихся». Тут создавалась неразрешимая коллизия. Этот религиозный максимализм был, разумеется, вполне последователен и понятен. Но и Объединенный Совет без особой радости исполнял свои обязанности и «свидетельствовали» на бумаге убеждения: трудно было отказаться от исполнения этой функции, — разумеется, исполнявшейся по совести (тем, в ком сомневались, вовсе не выдавалось никаких «удостоверений»), — когда вопрос зачастую шел, в буквальном смысле, о жизни или смерти человека.

Николай Зайчиков спокойно прожил в своей деревне до 23 августа 1919 года. В этот день прибыл в Бараниху «карательный отряд по борьбе с дезертирством» и забрал как Зайчикова, так и его друга, ведшего с ним дискуссии.

Пять дней друзья просидели, вместе с другими арестованными, на гауптвахте в г. Шуе. «Точно предчувствуя свою смерть, — рассказывал после о Николае Зайчикове его друг, — он там мучился и страдал. Хотел попроситься в одиночную камеру: «надо еще поработать над собой», — говорил он»...

29-го августа арестованных переслали в г. Владимир, и Зайчикова, как отказавшегося записаться добровольно в роту, снова посадили на гауптвахту. Затем, как проявлявшего упорство, его предали суду Владимирского Губернского Революционного Трибунала, — того самого, который в июне месяце приговорил к расстрелу Василия Таракина.

На суде Николай Зайчиков заявил о своем отказе подчиниться тем или иным принудительным обязанностям, заменяющим военную службу. Отказался он также доказать свою принадлежность к тому или иному религиозному течению, посредством определения Народного Суда. Он сказал, что не считает этого нужным.

Суд приговорил Николая Зайчикова к расстрелу. «Ну, что же, тело убьют, а дух то ведь не в ихних руках!» — произнес Николай, в беседе с друзьями, уже после объявления приговора.

8-го сентября 1919 года он был расстрелян.


—————


Интерес к учению Л. Н. Толстого среди широких слоев народа, вызванный усиленным распространением книг Толстого в течение краткого периода действительной и полной свободы слова в России, от момента февральского переворота и до момента переворота октябрьского, в некоторых местах был особенно силен. Так, особенно силен этот интерес был в Смоленской губ., в которой основано было, между прочим, несколько «Обществ Истинной Свободы в память Л. Н. Толстого»: в самом городе Смоленске, в г. Белом, на ст. Донец, в дер. Драгуны, Демидовского уезда, и т. д. Из этих Обществ деревенские были гораздо своеобразнее и деятельнее, чем городские. Они выдвинули замечательных деревенских деятелей просвещения — крестьян Якова Драгуновского и братьев Пыриковых, которые усердно и с большим успехом распространяли свободно-христианское жизнепонимание в народе.

Немудрено, что когда гражданская война разлилась по лицу России, среди смоленской молодежи нашлось много таких, которые не побоялись противопоставить свое убеждение принуждению властей и открыто заявляли о своем отказе от военной службы.

В декабре месяце 1919 года властями, в разных деревнях Духовщинского уезда Смоленской губ., арестовано было 18 молодых людей — «толстовцев», подлежавших явке по мобилизации. Многие из арестованных перед тем выполнили формальности, связанные с легальным (т. е. на основании декрета Совнаркома от 4-го января 1919 г.) отказом от военной службы по религиозным убеждениям: подали соответствующее заявление в военный комиссариат, возбудили дело об освобождении от военной службы в Народном Суде, о чем имели справки на руках, получили удостоверение в искренности от Объединенного Совета Религиозных Общин и Групп и т. д. Согласно циркулярной депеше заместителя председателя Революционного Военного Совета Р. С. Ф. С. Р. Склянского от 29-го апреля 1919 г., наличие на руках одной только справки от Народного Суда уже освобождало от ареста до разбора дела. Арест представителей духовщинской религиозной молодежи, таким образом, являлся незаконным. Но духовщинские власти не обнаружили ни малейшего желания считаться с законом. Мало того, также незаконно, арестованные преданы были суду Смоленского Губернского Революционного Трибунала. Приговор «суда» был ужасный: из 18 человек восемь, наиболее стойких приговорено было к смертной казни. Далее, 7 человек приговорены были к переводу в «штрафную роту» («дисциплинарный батальон» старого режима), 1 — к высылке в пределы расположения анти-большевистской армии генерала Деникина — «для проповеди контр-революционерам идеи непротивления», и, наконец, двое отпущены были на свободу, как инвалиды.

«И все это было сделано, — писал один смоленский крестьянин в Москву, — именем Российской Республики. Этим же именем был издан декрет о свободе совести и что стрелять за эту свободную совесть не будут. Что это все, как не капкан? И капкан, устроенный людьми не для диких и кровожадных людей, а для кротких, трудолюбивых, никому не желающих зла людей. Я всех их знаю, как братьев по духу, но некоторых знаю уже давно, и образ жизни их знаю, как образ примерный. А их судили не как людей, отказывающихся по религиозным убеждениям, а как помощников армии Деникина и Колчака. Но с этими людьми ничего подобного не было и трибунал возвел на них страшную клевету и по этой клевете судил! Им совестно было судить по правде, потому что они правду бросили под ноги»...

Обстановка суда была потрясающая. «По моим наблюдениям, — пишет один из подсудимых, не приговоренных к смерти, — происходило все то же, что и с Христом на суде: кто жалел нас, кто плакал, кто плевался и ругал нас. И особенно так было с приговоренными к смерти: их повязали, пораздели, а одежды их разделили между собою, кому что: кому шапка, кому валенки, сапоги, одним словом, кому что... Настроение, слава Богу, у всех хорошее. Будем переносить все тяжести и невзгоды на нашем пути и согласны лучше умереть, чем поднять руку на брата».

24 декабря 1919 года, — 24 декабря — накануне дня, когда половиной человечества празднуется память прихода в мир Сына Божия, Спасителя мира, возвестившего закон всеобщей любви и братства, — накануне этого дня все восемь приговоренных к смерти, за любовь и братство, христиан выведены были за город... Перед этим им предлагали помилование, при условии, что они отрекутся от своих взглядов и «добровольно» зачислятся в Красную Армию: все, как один, отказались...

Ночь... Стужа... Молодые люди, «совершенно раздетые» (как передают их друзья, со слов очевидцев), выстраиваются в ряд. Сейчас смерть.

Но следует новое лицемерное предложение: отрекитесь от себя и от Бога — «примите оружие!..» Такой же неуспех, как и в первый раз, постигает это предложение.

Палачи готовятся сделать свое дело, ружья берутся на прицел, а оголенные, переживающие последние минуты земного существования, скромные духовщинские мужички по внешности и пророки и апостолы новой, истинно-братской и коммунистической жизни по внутреннему значению своего подвига, простодушно и беззлобно, как того покойный народный обычай и глубокая вера требуют от всех отходящих надолго или навсегда, кланяются солдатам «рабоче-крестьянской республики» и говорят:

^ Простите нас, братцы! И мы вас прощаем!..

До сердец двоих из расстреливающих достигают эти слова: рискуя сами страшным наказанием, они отказываются стрелять в своих братьев. Видно, не захотели, «расстреливая их тело, убить свою душу». Но остальные — не доросли до этого.

Залп — и восемь молодых людей, полных сил и здоровья и мощи душевной, восемь лучших представителей русского трудового народа клонятся долу, чтобы уже никогда не подняться... Один оказался недобитым: он, упав в яму, корчился и стонал. Его закопали живым...

Когда все уже было кончено и весть о духовщинской трагедии дошла до Москвы, единомышленники расстрелянных отправили в Духовщину свою представительницу, женщине, полную самоотвержения, посвятившую себя целиком, в это тяжелое время, красно-крестной помощи всем, страдающим в борьбе за свободу совести. Надеялись у самого истока страшного события расследовать его обстановку и, главное, попытаться выяснить, каким же образом могло быть поступлено против духовщинских братьев «вопреки закону».

Представительница москвичей и друг погибших принята и выслушана была всюду, не исключая и зловещих кабинетов Духовщинской Чеки. Но чего это чистое существо могло добиться в берлогах зверей. Там находили, что все произошло так, как должно было произойти, совершенно естественно.

Можно было даже позубоскалить. Один из чекистов, участвовавших, по его словам, в суде над духовщинскими крестьянами и чуть ли даже не бывший председателем этого суда, заявил представительнице московских «толстовцев»:

— Это были какие-го идиоты, они улыбались, когда я им читал смертный приговор!..

Какие это были «идиоты», показывают следующие данные о некоторых из расстрелянных в Духовщине. Семену Абрамовичу Драгуновскому, крестьянину дер. Долгомостье, Духовщинского у., было всего 19 лет, когда он погиб, расстрелянный за отказ от военной службы. Он был приверженцем свободно-христианского жизнепонимания в духе Л. Н. Толстого и числился членом местного «Общества Истинной Свободы в память Л. Н. Толстого».

Уже приговоренный, в числе восьми, Смоленским Губернским Революционным Трибуналом к расстрелу, Семен Драгуновский писал своим родным:

«Дорогие мои родители..., нас уже военным трибуналом приговорили к расстрелу, и нам дали только 24 часа: может быть, освободят, а может быть, и расстреляют»...

Юноша начинает, по деревенскому обычаю, вписывать имена своих родственников, которым ему хочется послать поклон, — но сердце не выдерживает:

«Как только стал писать поклоны сестрицам и племянничкам, то я очень огорчился и заплакал. Мне очень стало жаль, так, что я не могу дальше писать»...

Но собрался, все же, с духом.

«Смерть мне не страшна, только очень жаль... Дорогие мои родные, простите меня за то, что я, может быть, обидел вас... Прошу я вас, мои дорогие родители, вы обо мне не заботьтесь и не печальтесь, ибо я сам избрал этот путь Христов. Когда Христа вели на смерть, то Он говорил: Отче, прости им, ибо они не знают, что делают! Так и я: что хотят, то пущай со мною и делают, а я прощу им и буду терпеть за имя Христово. Да, я уповаю на то, что Христос сказал: не бойтесь убивающих тело, а бойтесь, кто тело и душу погубит. Ибо тело — прах, само по себе может погибнуть. Оно, как из земли взято, так в землю и пойдет. Но душа, как она дана от Бога, так она к Богу и пойдет, она зря не погибнет без воли Бога».

Перед расстрелом Семена Драгуновского, отцу его удалось увидаться с ним. Абрам Драгуновский не сочувствовал взглядам сына, крепко гневался на тех, кто привил, по его мнению, сыну эти взгляды, в частности на родного брата Якова. Но последнее свидание с сыном перевернуло душу Абрама и заставило его иначе отнестись ко всему делу.

Сеня был очень добр и нежен и, по словам отца, все уговаривал его «ни на кого не сердиться за приговор к смерти», так как «он сам избрал этот путь». — «Да при том, — говорил юноша, — Христос ведь не обманывал своих последователей, а даже предупреждал их, говоря: меня гонять и вас будут гнать!»...

В заключение беседы сын стал торопить отца расставаньем.

— Поезжай-ка домой: тебе легче будет!..

Отец не знал, что недалек был уже час казни.

— Я этих его последних слов никогда не забуду! — говорил после Абрам Драгуновский, вспоминая свою прощальную беседу с 19-летним сыном. — Слова эти и в то время сделали мне как-то легко на душе, и теперь так же действуют!..

Крестьянин Сидор Филиппович Колянов, 32-х лет, семейный, происходил из дер. Ново-Диво, Духовщинского уезда. Он был убежденным и последовательным сторонником свободно-христианского мировоззрения в духе Л. Н. Толстого и состоял членом «Общества Истинной Свободы в память Л. Н. Толстого».

Родители Сидора Колянова тоже не сочувствовали его взглядам, а между тем сами, как и младшие братья Сидора, иной раз определенно подпадали его духовному влиянию.

1-го января 1919 г., т. е. еще до издания декрета от 4-го января 1919 г., Сидор Колянов составил заявление об отказе от военной службы. Будучи готов отвечать за свой поступок перед целым светом и желая действовать с наивозможной открытостью, он, по собственной инициативе, разослал свое заявление во все стороны: в высшие государственные учреждения — В. Ц. И. К. Советов и Совнарком, вождям революции тов. Ленину и тов. Троцкому, а также в те из местных правительственных учреждений, которых мог касаться его отказ, именно — в областной и уездный исполнительные комитеты советов и уездный и волостной военные комиссариаты. Жест был широкий!

В декабре месяце 1919 г. Сидор Колянов был арестован, судим Смоленским Губернским Революционным Трибуналом и приговорен к «высшей мере наказания».

Когда конвойные окружили восемь духовщинских крестьян, чтобы сопровождать их к месту казни, Сидор Колянов заметил, между людьми с винтовками, одного своего знакомца, местного же крестьянина, которому он не раз даже оказывал разные услуги.

— Неужели и ты подымешь на меня руку? — обратился он к нему. — Что же я тебе сделал худого?.... А если что и сделал, то — прости!

Слова эти так тронули и пристыдили насильно, как и большинство, завербованного красноармейца, что он отстал от своих и не пошел расстреливать отказавшихся. Сам он со слезами, и рассказал потом об этой последней своей встрече с Коляновым жене убитого.

Перед смертью Сидор Колянов успел написать прощальную записку домой, сохранившуюся у его близких. Вот — текст этой записки:

«Здравствуйте, жена и дети, братья и сестры, папа и мама! И весь миришка христианский! Простите меня, братцы! Любите друг друга. И чужих, как своих. Настал час расстаться с вами, друзья и братья. Вы знаете, за что нас убьют. Прощайте, братцы!

Сидор Колянов».

Однофамилец предыдущего, Кузьма Яковлевич Колянов, 26-ти лет, происходил из крестьян деревни Маркаты, на Духовщине. Разделял взгляды Л. Н. Толстого и состоял в «Обществе Истинной Свободы в память Л. Н. Толстого». Среди восьми — скромная, но твердая фигура.

При объявлении мобилизации он возбудил в Народном Суде 5-го участка Духовщинского уезда ходатайство об освобождении его от военной службы. «Я, по своим религиозным убеждениям, — писал Кузьма Колянов в своем заявлении Народному Судье, — в военной службе и во всех других делах, соприкасающихся с войной, принимать участья не могу. Моей душе близко учение Христа, изложенное Л. Н. Толстым и отрицающее какое бы то ни было и над кем бы то ни было насилие».

На суде Губернского Революционного Трибунала Кузьма Колянов заявил о своем согласии нести санитарную службу на войне, взамен строевой. Он принадлежал к той разновидности «толстовцев», представители которой не считают помощь раненым на войне делом противохристианским и потому готовы, — без всякой сделки со своей совестью, — оказывать эту помощь. Но если бы там же, на войне, их стали принуждать взять в руки винтовку и защищать силой хотя бы свой собственный санитарный отряд, то они, наверное, не сделали бы этого или, вернее, оказались бы к этому неспособны, по тому твердому протесту против насилия, какой они носят в своей душе.

Трибунал не внял, однако, заявлению Кузьмы Колянова и приговорил его к расстрелу.

Ефим Павлович Леонов, крестьянин дер. Дегтяри, Духовщинского уезда, 29-ти лет, служил первоначально милиционером. Состоя на службе, он познакомился с широко распространившимися после февральского переворота религиозно-философскими писаниями Л. Н. Толстого. Под влиянием Толстого, в душе его происходить глубокий переворот. Заново определяется его отношение к насилию.

Несмотря на то, что служба в милиции освобождала Ефима Леонова от несения обязанности по воинской повинности, он счел, что, со своими новыми взглядами, он не может служить и в милиции, так как и при этой службе нередко приходится прибегать к насилию над отдельными лицами. Леонов оставляет службу милиционера и одновременно подает Народному Судье ходатайство об освобождении его от военной службы.

В декабре 1919 г. Леонов, вместе с другими, был арестован, предан суду Смоленского Губернского Революционного Трибунала и приговорен к расстрелу.

24-го декабря 1919 г. он был расстрелян.

Вот предсмертное письмо этого бывшего милиционера, ныне мученика за веру, его жене:

«Дорогая супруга Мария Тимофеевна, прошу тебя, не плачь обо мне. Передаю тебе мое завещание: люби всех ближних своих, не имей никакого зла, живи со всеми моими родными в согласии, научай этому детей моих и твоих.

В настоящий день, 24-го декабря, мне очень томно, потому что последние часы моей временной жисти. Но я все-таки бодрствовал, потому что знаю, что умираю за правду.

Благословляю я детей своих духом, желаю им от Бога счастья. Не гневайся на меня за прошедшую жисть.

Затем, прощайте! Целую вас всех!

Ефим Леонов».


Таковы были люди, аттестованные «идиотами» духовщинским чекистом.

Остается только прибавить, что расстрел восьми произвел огромное впечатление в народе и едва ли содействовал усилению престижа «рабоче-крестьянской» власти. О несправедливости расстрела судили и рядили открыто, там и тут. Однажды дошло даже до публичного обвинения власти за напрасные и жестокие казни на большом, оффициальном собрании, именно на уездном съезде советов в г. Духовщине, имевшем место вскоре после того, как разыгралась трагедия.

Вот что рассказывал о происшедшем на съезде инциденте один из крестьян — участников этого съезда:

— Собралось более полуторых тысяч делегатов от всего уезда. И мы, после речи одного представителя власти, прибывшего из 16-й Армии и обдавшего всех присутствующих крестьян обычными угрозами и требованиями беспрекословного, слепого повиновения, выступил оратор со стороны крестьян и сказал: «Что это стала за жизнь? Здесь, в этих стенах, нас запугивают словами, а за стенами этого здания расстреливают мирных людей, вызывая тем всеобщее возмущение! Ведь расстреливают уже не преступников, а идейных людей, таких, которые всех людей считают братьями, и не только в своем государстве, но и во всем мире. Свою веру они и доказывают отказом от убийства. И вот за эту-то веру в братство и любовь их и расстреливают, что было у нас применено к восьми человекам!..» И оратор дальше ничего не мог сказать из-за слез, которые полились у него из глаз.

Да, одно можно прибавить к рассказу крестьянина: это то, что в произведенных в Духовщине и в других местах расстрелах за любовь и братство русского народа, морально, не было с расстреливающими.


—————


Совершенно исключительный и глубоко трагический случай представляет судьба отказавшегося Устинова.

Крестьянин дер. Городище, Чистопольского у., Казанской губ., по происхождению, Матвей Сергеевич Устинов числился членом Российской Коммунистической Партии (большевиком). Несмотря на свои молодые годы, (ему было только 27 лет), он проделал уже солидный «боевой» стаж, как в мировой войне, так и в войне гражданской. Это был без сомнения, один из тех, сравнительно не столь многочисленных, искренних коммунистов, кто пошел в партию, действительно, под влиянием самых идеалистических соображений и побуждений.

«Тов. Устинова» ценили в партии, доверяли ему. К моменту, когда для него самого и для окружающих выяснилось окончательно его внутреннее отпадение от партии, он занимал должность политрука (политического руководителя) 12 роты 23 запасного стрелкового полка.

И вот, этот «боец» неожиданно сломился. Глубокая внутренняя неудовлетворенность, на ряду с не менее глубоким душевным переворотом, заставили его искать выхода из «одной единственной», правящей российской партии и полного отстранения от военного дела.

28 мая 1920 г. Устиновым было подано соответствующее заявление в президиум коллектива 23-го запасного стрелкового полка, в каковом заявлении он, между прочим, писал:

«После десятилетнего искания и сложной, долгой работы мысли, я пришел к такому религиозному убеждению, что всякое участие в насилии и убийстве считаю несовместимым с своим нравственным убеждением. Руководствуясь этим, я заявляю, что не могу больше состоять в какой бы то ни было политической партии, если они, партии, допускают, участвуют, поддерживают и оправдывают, насилие и убийство. Заповедь Христа: непротивление злу — я признал единственным способом прекращения всякого зла. И посему я признаю закон Бога выше всяких законов человеческих».

«...Заповедь Христа — непротивление злу я признал единственным способом прекращения всякого насилия», — такова была странная и поучительная эволюция члена боевой, воинствующей, сверх-революционной партии!

В качестве бывшего члена партии, отлично знакомого с ее порядками, Матв. Серг. Устинов, конечно не мог не сознавать, какой опасности он себя подвергает, выступая с своим заявлением: в самом деле, «дезертирство» из Красной Армии усугублялось еще «дезертирством» из партии. Заявление Устинова, поистине, должно было произвести впечатление разорвавшейся бомбы на его товарищей.

8-го июня 1920 г. Матвей Устинов был арестован и 24-го июня, по постановлению коллегии Симбирской Губернской Чрезвычайной Комиссии, расстрелян.

Партия была отомщена.

Одним самоотверженным, годным на многое хорошее, человеком, стало меньше.


—————


Имена двух расстрелянных за отказ крестьян Костюка и Тацохина заставляют вспомнить об одной удивительной организации, заложенной в голы революции, крестьянами же, на их родине, в селе Семеновке, Новозыбковского у., Черниговской губ. А именно: о «Всемирной Религиозной Общине «Истинное Жизневедение».

Как Костюк, так и Тацохин состояли членами этой общины. Основателем же и председателем ее являлся местный крестьянин, философ и поэт, Иван Мирошников. Я встречался с ним лично: это был высокий, бледный молодой человек с горящими черными глазами.

Община, которая, по мысли основателя, должна была «прежде всего являться совокупляющим органом тех людей, которые родиной своей считают весь земной шар и для которых нет ничего того, что является результатом национальных и территориальных разделений между людьми и что получило различные названия, как: Россия, Италия, Индия, Китай, Испания и т. д.», — община эта не была многочисленна: число ее постоянных членов едва ли превышало полтора-два десятка. Но за то как пышно и широко она была задумана!

Из длинного, «философического» устава общины стоит, быть может, привести две-три краткие цитаты, которые могли бы, косвенно, характеризовать и мировоззрение двух очередных, названных нами, мучеников за веру.

«Мы знаем, что истина заключает все свои начала в едином бесконечном разумном существе (Боге), которое вечно проявляет свою сущность во всех тех видах разнообразия, которое представляет основу видимого и невидимого нам мира... Исследования настоящих условий жизни служат основой веры в то, что мы находимся при заре нового возрождения человечества и что поднимается солнце этого возрождения и понесет все лучи истины, правды и любви, которые окутают мир новым светом и понесут исцеление всем страждущим, отдохновение измученным, восстановление падшим и успокоение разбитым.

«...Миссия наша состоит в том, чтобы стремиться к бесконечному самоусовершенствованию и укреплению себя в житейских бурях и невзгодах и всеми силами стараться дать понять окружающим нас людям-братьям о том, какими путями приблизиться к такому совершенству и достигнуть стойкости в делах искушения. Признавая необходимым условием человеческого общежития единение, мы также признаем одним из наиважнейших средств для этого тот закон, чтобы «не делать другому того, чего себе не желаешь». Для того, чтобы в жизни осуществилось действие этого закона, мы стараемся исполнять все то, что содействует ему, и отвергаем все прямые или косвенные противоречия и несовместимости с этим законом. К несовместимостям этим принадлежат: убийство, власти и разделение между людьми.

«...Убийство мы отрицаем всякое, под каким бы видом оно ни совершалось: под видом ли массовых вооружений, эксплуатации одних существ другими или с той целью, чтобы одним других пожирать.

На учредительном собрании общины (в начале 1920 г.) решено было принимать в члены ее только тех, «в ком разум и совесть господствуют над низшей стороной природы».

Вот к таким людям, «в ком разум и совесть господствуют над низшей стороной природы», и принадлежали крестьянин Костяк и Тацохин.

Будучи призваны на военную службу, оба они отказались от нее. Революционный суд — Гомельский Губернский Революционный Трибунал — не оказался, — и это можно утверждать без малейшей тени иронии, — на высоте мировоззрения новозыбковских философов — крестьян. Что для большевика — члена Губревтрибунала — «истинное жизневедение»?!.

Костяк и Тацохин приговорены были к расстрелу. Первого расстреляли 29 июля, второго — 1 августа 1920 г., — в с. Семеновке, в месте нахождения «Всемирной Религиозной Общины «Истинное Жизневедение».

«Замечательна стойкость Тацохина, — писал из Семеновки друг убитых. — Ему предложили взять винтовку, он отказался. Соглашался на все работы, только говорил, что не могу быть убийцей. Ему дали на обдумывание 24 часа, в течение которых его жена со слезами упрашивала его согласиться идти на фронт. 1-го августа ему в последний раз предложили идти на фронт, он отказался. Тогда ему связали руки, и так крепко, что они накипели кровью. В таком состоянии он прожил еще день и вечером 1-го августа умер от пули».


—————


Еще более страшная, — по крайней мере, по количеству жертв, — чем в Духовщине, трагедия разыгралась в августе месяце 1920 г. в Калачевском уезде, Воронежской губ. Удар кровавой «революции» обрушился на этот раз также исключительно на представителей крестьянского трудового населения России, только принадлежавших не к «толстовцам», а к баптистам и к «духовным христианам» — молоканам. Тридцать четыре человека, приверженцев этих сект, заарестованы были властями в разных местах уезда. «Гуманный» декрет, предписания которого лойально выполнялись простодушными людьми, едва ли снова не обратился в «капкан», при своеобразном толковании и применении его местными органами «диктатуры пролетариата». В самом деле, несмотря на то, что все арестованные имели на руках справки от Народного Суда о возбуждении ими дела о легальном освобождении от военной службы, с ними опять-таки поступлено было противолегально: вместо того, чтобы предоставить им дожидаться разбора их дела в Народном Суде, все они были арестованы и преданы суду заседавшего в г. Калаче Революционного Военного Трибунала 40-й дивизии.

Приговор, без сомнения, предрешался арестовывавшими. Истребляли «крамолу»: пассивное сопротивление в народе.

Все тридцать четыре приговорены были носителями «новых идей» к расстрелу.

Но приговорить легко, — надо было выполнить приговор! И вот, в первую ночь расстреливаются палачами двадцать, а в следующую — оставшееся не добитыми и прожившие, из-за усталости убийц, еще один лишний день на свете четырнадцать.

Какой безумный кошмар! Что только может быть подсказано хоть не совсем мертвым воображением тому, кто взялся бы представить себе эти две ночи «революционных» калачевских гекатомб?! Какие картины разыгрывались в тюрьмах и где-нибудь за городом, в поле, в эти теплые южные августовские ночи!..

Пусть, кто хочет, пишет и до сих пор, после этого, слово «революция» с большой буквы! Пусть обожествляет кровожадность, варварство, преступление и садизм потерявших облик человеческий людей!


—————


Яков Игнатьевич Строкалов, 22-х лет, крестьянин дер. Комягино, Вяземского у., Смоленской губ., принадлежал к последователям Л. Н. Толстого и состоял членом Толстовского Общества Истинной Свободы в память Л. Н. Толстого *).

*) В Московском Обществе Истинной Свободы, как в центральном, числилось много иногородних членов, именно жителей тех мест, где отсутствовали собственные «толстовские» кружки и общества.


12-го июня 1919 г. Я. И. Строкалов подал в Новосельский волостной военный комиссариат заявление об отказе от военной службы по религиозным убеждениям. В заявлении говорилось:

«...Военную службу я служить не буду и учиться военному делу не желаю, потому что считаю военную службу не «военной службой», а службой убийства братьев-людей, детей одного со мною Отца-Бога. Служить и учиться этому делу — человекоубийству — не только грешно, но и преступно, и не достойное дело каждого человека, хотя немного знающего закон Христа».

Копию этого заявления Строкалов послал в Московский Объединенный Совет Религиозных Общин и Групп, откуда получил вскоре (после того, как Советом собраны были о нем надлежащие справки) удостоверение в искренности.

Минули лето, осень, зима. Строкалов все оставался дома. Можно было думать, что о нем как будто забыли или решили его не трогать.

Внезапно, 29-го марта 1920 г., юноша был арестован и затем, на основании заочного постановления Смоленской Губернской Комиссии по борьбе с дезертирством, приговорен к семи годам тюремного заключения с принудительными работами.

Узнав об этом постановлении, Объединенный Совет Религиозных Общин и Групп обращается к Комиссии по борьбе с дезертирством с просьбой об освобождении Строкалова под поручительство Совета и о передаче его дела на пересмотр в Народный Суд, на основании декрета Совета Народных Комиссаров от 4 января 1919 г. Но Комиссия отказывается исполнить это требование, побивая ссылку на декрет новым, оказывающимся в ее руках, юридическим козырем. Центральное правительство, к тому времени уже начавшее бить отбой в своем первоначальном гуманном порыве, как раз издало, для сведения и руководства провинциальных властей, свой первый циркуляр, резко ограничивающий, всевозможными формальными уловками применение декрета от 4 января 1919 г. Циркуляр этот, инспирированный игравшим в то время значительную роль агентом советской инквизиции, шпионом по религиозным делам чекистом Шпицбергом и известный под именем «разъяснения» 8-го Отдела (по отделению церкви от государства) Народного Комиссариата Юстиции, оказался роковым документом, стоившим впоследствии не одному отказавшемуся не только свободы, но и жизни. На это-то «разъяснение» 8-го Отдела Наркомюста и сослалась Смоленская Губернская Комиссия по борьбе с дезертирством в своем отказе направить дело Якова Строкалова в предписываемом декретом о религиозных отказах порядке, оставив за собой, таким образом, право рассматривать поступок Строкалова. как акт простого дезертирства.

Между тем, содержащийся в тюрьме Строкалов отказывался от выполнения принудительных работ. Это было явление нередкое среди религиозной молодежи, присуждавшейся к принудительным работам, взамен военной службы. Такие молодые люди (к ним принадлежал и Строкалов) считали не только военную службу, но и всякое вообще подчинение насильственным требованиям с чьей бы то ни было стороны — противоречащим их религиозной совести. Это были, так сказать, «крайние» среди отказывающихся. Декрет 4-го января 1919 г. (составлявшийся, как я уже указывал, при участии людей, знакомых с психологией сектантства) предусматривал подобные случаи, и поэтому один из его пунктов (3-й) говорил о возможности полного освобождения таких лиц, хотя и на основании особо в каждом отдельном случае испрашиваемого постановления Президиума В. Ц. И. К. Советов, т. е. высшей правительственной и государственной инстанции. Но провинциальные Чеки и Трибуналы, поставленные, в сущности, выше закона, постоянно старались обходить этот пункт. Тем более не пожелала ему подчиниться Смоленская Губернская Комиссия по борьбе с дезертирством, раз она, вообще, признавала Якова Строкалова не подпадающим под действие декрета.

Создалось снова безвыходное положение.

Строкалов писал друзьям из тюрьмы:

«...На работу меня еще не назначали. Но я все равно на работу не пойду, потому что я не хочу нести иго и бремя власти, а хочу нести иго и бремя Христа. И я не хочу быть как раб в доме хозяина, а как сын в доме Отца. Я себя чувствую спокойно и бодро. Я не тужу, что сижу за решеткой и под замком. Христос говорил людям, что кто последует моему учению, того мир будет ненавидеть, и будут гнать вас и будут убивать, думая, что этим делают угодное Богу. Пускай делают со мной, что хотят. Я им все прощаю».

Комиссия же по борьбе с дезертирством требовала исполнения ее постановления.

Трагический исход коллизии не замедлил воспоследовать. Разобрав вопрос о неподчинении Строкалова, Комиссия постановила передать его дело на рассмотрение Смоленского Губернского Революционного Трибунала, т. е. заранее осуждала Строкалова на смерть. Дело было заслушано в Трибунале, в присутствии обвиняемого, 11-го августа 1920 г. Строкалов настаивал на своем намерении и праве уклоняться от исполнения принудительных работ. Приговор к расстрелу был ответом на эту стойкость.

12-го августа, за два дня до казни, Яков Строкалов пишет из тюрьмы домой следующее письмо, которое мы приводим полностью:

«Дорогие родные! Меня и Алексея *) 11 августа водили на суд. Мы отказывались от всех ихних предложений, которые противны нашей совести и закону Бога. Но люди, заблудшие наши братья, не поняли нас и осудили нас к расстрелу.

*) Алексея Фомина, друга Строкалова, смерть которого описана дальше.


Я, дорогие родные, в настоящее время сижу в одиночке. А также и Алексей. Ожидаем того часа, и той минуты, когда будет расставаться тело с моей собственной душой. Но я, дорогие родные, чувствую себя спокойно, но не мирским спокойствием, которого ищут мирские люди, а спокойствием духа.

Дорогие родные, прошу вас, не огорчайтесь же и вы моей телесною смертью, потому что страдания и смерти избегнуть нельзя, они наш удел, вот мы как раз не того и боимся. Зло не в смерти и не в страданиях, а в малодушии перед ними. Правду сказать, что мы, как дети, устроили себе какое-то чучело, размалевали его пострашнее и потом сами же пугаемся. Как дети боятся пугала, ими самими же устроенного, так и мы устроили себе пугало из страданий и смерти и боимся его. Но вы подумайте, дорогие родные: что такое смерть? Подойдите поближе к этому страшилищу, рассмотрите его хорошенько, — и вы увидите, что это — только размалеванное пугало. Дорогие родные, ведь необходимо же душе моей расстаться с моим телом, как бы крепко и ни были они соединены от моего рождения, ведь придется же мне умереть, — не сегодня, так завтра. Тогда зачем же огорчаться, когда наступает смерть?

Дорогие родные, первых христиан тоже угнетали и так же убивали, но они были уверены, что идут по пути совершенной правды и несут миру истинный, вечный закон. Они не чувствовали никакой тяжести. Все преграды, поставленные им людьми на их пути, были легко преодолеваемы. Они знали, что высшего закона, чем «люби ближнего, как самого себя», нет, и что сия заповедь есть самая сильная и важная. А потому они, идя по этому пути, не отступали, а, угнетаемые, не сердились на угнетающих, говоря: несчастные братья наши! будет такой день, когда вы будете каяться в своих нынешних ваших делах! Родные, видя это, я им прощаю. Мой долг — остаться к каждому с одинаковою великою любовью.

Письмо писал утром 12-го августа.

Затем, до-свиданья! Больше не считайте живым в этом мире.

Остается любящий вас Яков Строкалов.

Смерть будет 12 августа. Осудили расстрелять в 24 часа».

14 августа 1920 г. Яков Строкалов был расстрелян.


—————


Однодеревенец и друг Якова Строкалова, несколько старший его возрастом, 32-х летний Алексей Фомич Фомин принадлежал также к единомышленникам Л. Н. Толстого и к членам Московского Общества Истинной Свободы в память Л. Н. Толстого.

Еще в 1918 г., состоя на железнодорожной службе, Алексей Фомин отказался, по религиозным убеждениям, проходить курс Всевобуча (Всеобщего военного обучения). В 1919 г., когда объявлена была мобилизация всех железнодорожников, не достигших 40-летнего возраста, Фомин перед призывной комиссией снова заявил о своих убеждениях и о невозможности для него отбывать военную службу. Заявление это встречено было определенным недоверием. Фомину разъяснили, что самое зачисление в Красную Армию не обозначает еще непременного участия в непосредственных действиях против неприятеля, и назначили его в запасный саперный батальон.

До весны 1920 г. Алексея Фомина не привлекали к отбыванию назначенной ему службы. Все это время он проживал дома, не скрываясь, и по-прежнему открыто, при каждом случае, заявлял о невозможности для него несения военной службы, из-за противоречия ее с его убеждениями.

В конце марта его вызывали в Уездную Комиссию по борьбе с дезертирством и подвергали допросу. Протокол допроса переслан был в Смоленскую Губернскую Комиссию по борьбе с дезертирством. Губернская Комиссия, 10-го апреля 1920 г., заочно приговорила Фомина, «как злостного дезертира», к трем годам тюрьмы с принудительными работами. Фомин был арестован и доставлен в Смоленскую Губернскую тюрьму № 2.

Узнав о случившемся и поняв грозившую Фомину опасность, Объединенный Совет Религиозных Общин и Групп предъявил в Центральную Комиссию по борьбе с дезертирством свое поручительство за Фомина и ходатайствовал о пересмотре этого дела в Народном Суде. На это ходатайство последовал отказ, мотивированный ссылкой на пресловутое разъяснение 8 Отдела Наркомюста.

В тюрьме Ал. Фом. Фомин тяжело болел, но духом не падал. Ухаживая добровольно за больными в тюремной больнице, он в то же время от всяких принудительных работ твердо отказывался.

О взглядах и настроениях его можно судить по следующему письму к близким, посланному из тюрьмы:

«...Я пожелал иметь истинное жизнепонимание, убедился искать в мыслях истинного, живого Бога, усомнился верить в суеверие церковное и в мертвых богов, к которым нас с детства приучали отцы наши духовные, уверявшие, чтобы люди воевали и что если кого не убьют на войне, то — пособник вере и отечеству, а если убьют, — то в Царство Небесное. А я отказался и не желаю быть таким православным, как они, а хочу быть христианином и познавать живого Бога и верить добрым поучениям Христа. Если человек любит брата-человека, выполняет добрые дела, имеет дух добрый и познает Бога-Отца, — значит — сын Божий. И я пожелал увидеть из темноты свет, почитавши несколько книг из жизнепонимания Л. Н. Толстого, и иду к свету. Желаю идти на мучения и смерть за правду, но не согласен поклоняться мертвым богам и пособничать убийствам, а также и порабощать себя. Я не хочу быть рабом и господином, хочу быть в братстве и равенстве. И я борюсь со злом, но не противлюсь злу насилием».

В виду «упорства» А. Ф. Фомина, дело о нем передано было в Смоленский Революционный Трибунал. В Трибунале дело это было рассмотрено 11 августа 1920 г., в один день с делом Якова Строкалова. Алексей Фомин приговорен был к расстрелу.

На другой день после приговора, ожидая приведения его в исполнение, Фомин, подобно Строкалову, обращается к родным и близким с пространным, замечательным по силе убеждения и глубине мысли, письмом.

Вот это письмо:

«Дорогие друзья, пишу я вам письмо, находясь в одиночной камере на последних часах своей жизни, и прощаюсь с вами навеки!

Дорогие друзья, мы с Яшей осуждены на смерть, нам был пересудок в Трибунале Смоленском. Мы, конечно, не отступили от своих идеалов правды Христа и не решились идти на войну, за что нас приговорили Трибуналом расстрелять в 24 часа, без применения кассации. Осудили 11 августа, а получаем смерть 12 августа.

Быть гонимыми за правду, т. е. на чем только держится жизнь, это — самое отрадное утешение. Дорогие друзья, я рад, что удостоился этих гонений и страданий, а также и смерти, и знаю, что мои идеалы не потонут и правда воцарится над миром. Я не могу теперь обижаться ни на кого. Я чувствую, сам знаю, за что переношу все, с радостью, и знаю, что чем ближе к небу, тем холоднее, т. е. чем выше человек поднимается в духовном отношении, тем более ему приходится страдать. Но, с страданиями этими, нужно помнить и знать те чувства, что душе никто не может повредить, а только телу. Но тело — это как скорлупа, которая не сегодня, так завтра сгниет. Ведь всякое дерево не весной и не летом, не в пышной и благоухающей цветом, а в печальной и терзающей жизни приносит свой плод, — так и в жизни человека: для того, чтобы его стремления приносили плоды, ему за эти же стремления приходится страдать и не огорчаться. Нужно знать, что мы не одни, а кругом нас и около нас много таких наших братьев — борцов за лучшую жизнь и правду Христова учения о братстве, любви.

Затем прощайте навеки!

Отходим в жизнь вечную, где нет болезни и печали, а радость и жизнь бесконечного начала наших душ.

Прощайте, братцы!

От духа любящий ваш брат А. Фомин.

Простите нас, Христа-ради! Мы всем простили, — и нас грешных простите!

Утешайте вы наше семейство и утешайте себя. Не сомневайтесь, не будьте, прошу, маловерны. Крепко верьте откровенно Евангелия правды и в чистую совесть и любовь человечества.

Простите навеки! Фомин».

Сохранилось и еще одно предсмертное письмо Фомина, в котором находим следующие строки:

«Я верю, что, как Христос сказал, я не умру, но отхожу к Отцу своему и Отцу вашему, и Богу моему и Богу вашему. Радуюсь своим идеалам, что за правду получаю смертную казнь, и с радостью иду за Христом, ибо я не умру, но жив».

14 августа 1920 г. автор этих строк был расстрелян.


—————


Крестьянин с. Кирилловки, Кокчетавского у., Акмалинской обл., Александр Петрович Лопатин, 26-ти лет, был сын старых штундистов, — представителей этого «русского протестантства», разбитого на ряд толков, иногда чисто рационалистических, иногда уклоняющихся в мистику. Сам он принадлежал к «евангельским христианам» (течение, близкое к баптизму и впоследствии, уже в годы революции, соединившееся с ним). Мы видим, таким образом, в лице Александра Лопатина как бы соединение старой и крепкой религиозной традиции с личной убежденностью.

Находясь в начале гражданской войны, по ту сторону Урала, в стане «белых», колчаковцев, и будучи призван в ряды «контр-революционных» войск, Лопатин, не из политических, а из религиозных побуждений, отказался взять в руки оружие, за что был подвергнут телесному наказанию и длительному заключению в Челябинской и Курганской тюрьмах.

По примечательной иронии судьбы, ему удалось освободиться лишь с падением Колчака и по приходе в Сибирь большевиков, — тех самых большевиков, которые впоследствии расстреляли его, за то же, за что его держал в тюрьме Колчак.

Будучи, вслед за «белыми», призван «красными» властителями родного края, Лопатин, естественно, снова заявил о своем отказе от военной службы. Оп проживал тогда в г. Симбирске, и дело о нем было передано в Народный Суд по важнейшим делам г. Симбирска. Рассмотрение дела, в присутствии Лопатина, состоялось 29 июня 1920 г. Лопатин заявил, что он мог бы согласиться на замену ему военной службы только обязательной сельско-хозяйственной работой в деревне; никакой другой замены он, по принципиальным соображениям, принять не может. Суд признал искренность его убеждений, но назначил ему, взамен военной службы, санитарную работу в гражданском госпитале. Вот это-то, логически не вяжущееся с мнением суда о личности подсудимого, упрямое «но» и погубило Лопатина.

По истечении кассационного срока со дня приговора, Александр Лопатин сам явился к судье и заявил, что в работе, к которой его принуждают насильно, он принимать участия не будет и что поэтому, если хотят его арестовать, то пусть арестовывают, или же пусть не мешают ему жить по заповедям Божиим, как он их понимает.

Судья арестовал Лопатина и передал его в распоряжение Симбирской Губернской Чрезвычайной Комиссии. В Чеке предъявили к Лопатину обвинение в неподчинении распоряжениям Советской власти, а также в том, что он «поступком своим мог бросить зерно разложения в рядах Красной Армии». Лопатин остался равнодушен к этим обвинениям, и, между прочим, отказался даже от подписания протокола допроса.

— Мое дело — не участвовать в бесплодных делах тьмы, — сказал он, — а ваше — судить и приговаривать за это. Пишите, что хотите, мне все равно. Это меня не касается.

20 августа 1920 г. коллегия Губчеки вынесла Лопатину смертный приговор, — «исходя из того, что изменникам, шкурникам, предателям рабочего класса нет места в Советской Республике», как это было сказано в приговоре.

21 августа 1920 г. Александра Лопатина не стало.

В начале сентября 1920 г. дошли до Москвы сведения о расстрелянном, — по-видимому, во второй половине августа, — за отказ от военной службы, крестьянине Пречистенской вол., Духовщинского у., Смоленской губ., Стратоне Кузьмиче Кузьмине, «евангельском христианине» по убеждениям.

Кузьмин был схвачен и судим, — как «дезертир», разумеется, — случайно нагрянувшим на Духовщину летучим Трибуналом. На суде он заявил о своем отказе служить на военной службе. Приговор был: расстрелять.

Когда вели мученика на расстрел, совершавшийся открыто, среди бела дня, большая толпа народа, явно сочувствующего ему, сопровождала его, а он, в экстазе, всю дорогу пел духовную песнь: «Мы воины рати Христовой».

На месте расстрела двое из приведших Кузьмина конвойных отказались стрелять в него и тотчас арестованы были за это сами.

Нашлись, однако, руки, которые могли поднять винтовку на ни в чем неповинного человека, и Стратон Кузьмин отошел в другую жизнь.


Вал. Булгаков.

Прага, 10 сентября 1928 г.


"Современные записки", XXXVIII, Париж, 1929, стр. 189-224.




Похожие:

Как умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать» icon-
«Перекресток» и записав около 300-т собственных альбомов не могу более молчать по поводу происходящего в последние годы с Авторской...
Как умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать» iconМы не смеем унывать Каждый помогает своему товарищу и говорит своему брату: «крепись!»
Лучше молчать, чем высказывать заранее наши опасения. Если же сердце наше полно радостного упования, выскажем громко и веру, и радость...
Как умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать» iconЛица: СавваГеннадичВасилько в
Говорит слегка на "о", употребляет поговорки, принадлежащие жителям городов среднего течения Волги: "когда же нет" вместо "да"; "ни...
Как умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать» iconИ малая вера спасет
Забыл, что вера сильнее разума, сильнее увлечений сердца, сильнее всего? Зачем ты усомнился? Зачем ты бросил прежнюю простую благодатную...
Как умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать» iconДокументы
1. /Ярославский. Е. М. Как родятся, живут и умирают боги.doc
Как умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать» iconПравила поведения в библиотеке правила обращения с книгой
Здравствуйте, дорогие ребята! Сегодня мы приглашаем вас в удивительный город, где вместо широких проспектов и улиц ряды книжных шкафов...
Как умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать» iconЯ, как и все, могу давать стране надои

Как умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать» iconБорьба укрепит веру
Христа и в пустыне, и на горе, и во Святом Граде. Так и нас повсюду ожидает искушение: в свете, в уединении, в церкви и вне церкви....
Как умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать» iconЗвучит странно, но это так. А я «обычный» полухранитель, полуведьмак
Тьма. Красные всполохи. Боль и страх. Я пытаюсь бежать, но не могу, пытаюсь кричать, но не слышу своего голоса. Вокруг кровь моя...
Как умирают за веру Вместо венка на могилу автора «Не могу молчать» iconЛ. Е. Балашов как мы думаем ? (Введение в философию мышления)
Книга посвящена философии мышления. По мнению автора, ни логика, ни психология не рассматривают мышление в его тотальности, как вид...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов