В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга icon

В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга



НазваниеВ. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга
страница1/8
В. П. МАКАРЕНКО<><> <> <>ПРОБЛЕМА ОБЩЕГО ЗЛА:<><> <> <>расплата
Дата конвертации04.09.2012
Размер1.23 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8

В. П. МАКАРЕНКО

ПРОБЛЕМА ОБЩЕГО ЗЛА:

расплата за непоследовательность

Москва

Вузовская книга

2000

ББК 60.55 M 69

Макаренко В.П. Проблема общего зла: расплата за непоследо­вательность. - М.: Вузовская книга, 2000. - 96 с. ISBN 5-89522-10I-7

В книге анализируются узловые пункты концепции А. Хиршмана — одного из главных представителей «исторической школы» в социологии, экономической теории, политологии, теории организации и управления. Эвристический потенциал теории «неожиданных последствий» будет ин­тересен для студентов и специалистов всех гуманитарных дисциплин.

© Макаренко В.П., 1999
ISBN 5-89522-I01-7 ©«Вузовская книга», оформление, 2000

Предисловие

После распада СССР и краха «мировой системы социализма» генезис, функцгонирование и перспективы капитализма опять стали главной темой политических дебатов и академических дис­куссий. В частности, теоретико-социологические аспекты про­блемы обсуждались на одном из «круглых столов» журнала «Со­циологические исследования»1. Дискуссия сконцентрировалась вокруг доклада Ю.Н. Давыдова. Его позиция могла быть сведена к следующим основным положениям.

По мнению коллеги, генезис термина «капитализм» связан со взглядами мелкобуржуазных социологов середины прошлого века. Он означал определенную экономическую систему. Тогда как в марксизме «капитализм» никогда не был экономическим понятием, а мировоззренческой категорией. Эта категория на протяжении второй половины XIX в. отождествлялась с поняти­ем «современность». Причем, такое отождествление было ти­пично как для радикалов (социалистов и коммунистов), так и для либералов. Ю.Н. Давыдов полагает, что взгляды либералов более продуктивны в теоретическом отношении. Например, М. Вебер был национал-либералом по своим политическим ори-ентациям. И на рубеже XIX-XX вв. он предложил разделить ка­питализм на «архаичный» и «современный». Только второй из указанных идеальных типов капитализма связан с генезисом множества факторов, определивших культурно-историческую уникальность европейского капитализма.

Различие между указанными типами капитализма сущест­вовало на протяжении двух третей XX в. Однако в 1970-е гг. сно­ва произошло отождествление капитализма и современности. Понятие капитализма опять выполняет мировоззренческую роль. Ю.Н.Давыдов с этой тенденцией не согласен. Со ссыл­кой на труды Ф. Броделя он трактует нынешний европейский ка­питализм как «паразитический нарост» на отношениях обмена. Эта болезнь присуща капитализму в той степени, в которой нарушаются правила эквивалентного обмена. В Европе давно

3

существуют слои «честных капиталистов» и «мошеннических ути­лизаторов».
Последние всегда «деформировали» позитивные ре­зультаты спонтанного развития рыночной экономики.

Ю.Н.Давыдов считает, что руководство России при выра­ботке программы социально-экономических преобразований за­имствовало опыт европейских мошенников. В результате в стране сегодня господствует дикий, разбойничий, авантюрис­тический, торгово-ростовшический капитализм. В нем можно обнаружить все признаки «архаичного» капитализма. Поэтому для оценки ситуации в современной России Веберрвская кон­цепция капитализма более продуктивна, нежели взгляды Марк­са и современных левых теоретиков.

Позиция Ю.Н.Давыдова изложена в многочисленных публи­кациях. За последние годы она стала популярной не только в социальной науке, но и в публицистике. Кстати, все участни­ки «круглого стола» поддержали идею о «современном» или «нормальном» капитализме. Правда, из нее следуют противоре­чивые выводы.

С одной стороны, в России никогда не было и нет до сих пор «нормального» капитализма. К тому же все участники дис­куссии согласны с тем, что заимствованные на Западе «образ­цы» социально-экономического развития никогда ни к чему хо­рошему не приводили. С другой стороны, в современном мире вмешательство государства в экономику является «нормой». А Россия здесь издавна чемпион...

Короче говоря, точка зрения Ю.Н.Давыдова порождает больше вопросов, чем предлагает ответов и аргументов. Но в этой небольшой книжке я не буду даже пытаться их системати­зировать. Меня интересует единственный вопрос: существует ли в современной социальной науке концепции, позволяющие дистанцироваться от представления о «нормальном» капи­тализме, с которым могут сравниваться все остальные? Этот вопрос может быть разбит на несколько соподчиненных про­блем: можно ли концепцию М. Вебера считать продуктивной при оценке социально-экономических трансформаций? являют­ся ли интересы и социальные институты, сложившиеся в усло­виях европейского капитализма, наиболее надежной формой таких трансформаций?

^ 4

Глава 1 Реальная проблема и ложная дилемма

В одной из предыдущих статей я уже упоминал теорию нео­жиданных последствий при обсуждении вопроса о связи группо­вых интересов с властно-управленческими процессами1. Однако диапазон указанной теории значительно шире. В частности, Б.Г. Капустин называет «блестящими и глубокими» работы А. Хиршмана, посвященные проблеме становления рыночной экономики2. Но эти работы в социальных науках России оста­ются практически неизвестными. Я попытаюсь восполнить этот пробел.

А. Хиршман развивает свою концепцию в противовес глав­ным направлениям социальной мысли Нового времени. В его трудах обосновано принципиальное положение: ни рыночная, ни централизованная, ни смешанная экономика не являются эффективными средствами решения социальных проблем. Ни один из указанных видов экономики не может считаться образ­цом для подражания.

Однако в массе интеллектуальной продукции, в практичес­кой политике и публицистике господствуют до сих пор противо­положные подходы. Здесь можно напомнить пресловутую поле­мику между «купцами и кавалеристами» (А. Стреляный) или «идеалами и интересами» (А. Нуйкин) в начале «перестройки» в СССР. В сегодняшней России тоже существуют адепты рыноч­ной управляемой сверху, и смешанной экономики. Этот факт свидетельствует о кризисе всей системы социального знания. Социальные науки в целом пока не в состоянии описать губи­тельные последствия развития экономики в любых соци­альных системах — капиталистических, социалистических, сме­шанных. Анализ таких последствий и определяет содержание исследований А. Хиршмана.

Не менее того в современном социальном знании распрост­ранено противопоставление Вебера и Маркса. Оно приобрело статус стереотипа. Действительно, эти мыслители различаются между собой в оценке относительного значения экономических и внешнеэкономических факторов. Но есть и моменты сходства позиций Маркса и Вебера:

- анализ генезиса капитализма и рождения его духа как борь­бы с прежними идеалами и социальными отношениями;

5

- общее убеждение в коренной противоположности между «традицией» и «современностью»; для обоснования данной противоположности Маркс создал теорию общественно-экономических формаций, а Вебер — концепцию идеальных типов экономики, социальной структуры, господства и образов жизни;

  • описание социальных изменений (в том числе генезиса и функционирования капитализма) в категориях рождения новой социальной системы;

  • убеждение в том, что новые этосы или идеологии возника­ют более или менее параллельно процессу упадка прежней сис­темы отношений.

Указанные гносеологические и мировоззренческие установки присущи как Марксу, так и Веберу. В результате ни тот ни дру­гой не обращали внимания на способы воспроизводства старого в новом или рассматривали эту проблему как второстепенную.

А. Хиршман ставит перед социальными знаниями более сложную задачу — выявить и описать процессы становления и из­менения идеологий как длительный эндогенетический процесс, повлиявший на субординацию всех (внешних и внутренних) факторов при генезисе новой социальной системы. Для этого надо установить последовательность взаимопереплетения идей, принадлежащих к совершенно противоположным идеологиям — либеральной, консервативной, социалистической. Речь идет о построении таких теорий экономики, общества, политики, идеологии и культуры, которые были бы свободны от всех (или хотя бы главных) исторических форм, идеалов и институтов, типичных для идеологий Нового времени.

Однако ни одна школа социальной мысли XX в. этого сде­лать не смогла. Нынешнее поколение ученых во всех сферах социальных знаний все еще движется в кильватере духовных вож­дей, создавших главные идеологии современности. А сами вож­ди, обычно, не осознают или равнодушны к проблеме непред­виденных последствий собственной системы взглядов. Если бы такие следствия были известны заранее, — не исключено, что Локк и Бентам отказались бы от либерализма и утилитаризма, Берк и Токвиль — от консерватизма, а Маркс — от социализма.

Почему же такое осознание невозможно по определению? Потому что для всех идеологий Нового времени отношение меж­ду идеями (идеалами) и интересами было и остается по сей день центральной проблемой социального знания и практической по­литики. Акцент на идеи или интересы породил целую гамму те-

6

орий. В любой из них связь между идеями и интересами трак­товалась либо как отношение детерминации (прямой или об­ратной), либо как отношение констелляции. Ни одно из направлений социальной мысли даже не пыталось отбросить дан­ную альтернативу целиком. А ее идейные предпосылки пока еще изучены недостаточно. А. Хиршман прослеживает специфичес­кую «логику» становления данных предпосылок.

*"В докапиталистических обществах был наиболее распростра­нен героический этос (с мотивом и идеалом славы)· Затем его заменил буржуазный этос со всеми добродетелями протестантс­кой этики. В какой же момент времени торгово-промышленная деятельность начала рассматриваться как занятие, достойное че­ловека? Ведь на протяжении более тысячи лет — т.е. в период идейного оформления, институционализации и распространения христианства — в торговле и промышленности видели воплоще­ние пороков в жадности, скупости и жестокости. Затем вдруг тор­гово-промышленной деятельности начали приписывать положи­тельные свойства. Причем, эта модификация не заключалась в упадке традиционных ценностей: «Критика героического этоса нигде не сопровождалась пропагандой нового буржуазного этоса»3. Исторические, психологические и культурные причины столь неожиданного изменения оценок до сих пор являются предметом дискуссии.

С чего же все началось? С попыток создать новую теорию го­сударства. Она должна была усовершенствовать искусство поли­тического управления в рамках существующего порядка. Маки­авелли заложил основы этой теории. Он не пытался создать новый этический кодекс. А предложил рассматривать человека таким, каким он есть на самом деле. Люди руководствуются страстями, а не верой и не разумом. Это порождает бесконеч­ную цепь жестокостей, из которых и состоит человеческая исто­рия. Требования христианской морали, включая угрозу осужде­ния на вечные муки, нисколько не улучшили человеческую природу. Значит, надо найти более эффективные средства для совершенствования людей и управления обществом. Начался интенсивный поиск средств, образующих альтернативу христи­анской морали.

В этом контексте было сформулировано три рецепта:

  • применять насилие;

  • сдерживать страсти путем убеждения;

  • использовать страсти для достижения «общего блага».

7

Эти рецепты были преобразованы в проекты социального развития. Они существуют до сих пор как наиболее распростра­ненные варианты идеологии, социальной теории и политики, порождая бесчисленные комбинации.

Первые два средства были, известны издавна и новизной не обладали. Третье привело к повороту всей ориентации социаль­ной мысли. Да, жадность и своекорыстие — главные человечес­кие страсти, но на их основе может быть построен справедливый социальный порядок. Главный аргумент для доказательства это­го положения сформулировал Мандевиль. Божественное прови­дение использует человеческие страсти для обеспечения общего блага и потому надежды на лучшую жизнь терять не следует!

Первоначально слова «страсти» и «жадность» были нагруже­ны отрицательным смыслом. Постепенная эволюция языка при­вели к тому, что они были заменены нейтральными терминами «польза» и «интерес». Тогда как идея о возможности использо­вания страстей для достижения общего блага стала главным эле­ментом либерализма и парадигмой политической экономики. Если вспомнить Н. Лескова, эта «сиянс-госпожа» сразу стала претендовать на статус «главной» социальной науки.

Одновременно указанная идея повлияла на выработку пред­ставления о закономерном характере социальных процессов. На его основе были созданы гегелевская, марксистская и позитивистская концепции социально-экономических законо­мерностей. Все они восходят к метафоре «хитрость разума». Эта метафора выражала убеждение: хотя люди живут страстями, на самом деле они служат достижению некой высшей общечелове­ческой цели, которая непостижима для индивидуального созна­ния. Метафора «хитрость разума» была введена в социальную философию Вико и Гердером, а окончательную легитимизацию получила в философии истории и философии права Гегеля. Как известно, немецкий ученый колпак положительно оценил стра­сти, поскольку в них непосредственно проявляется и воплоща­ется «хитрость разума»..

Короче говоря, модификация моральной оценки страстей с отрицательной на положительную предшествовала становлению социальной теории. Затем происходила легитимизация страстей как предмета теоретического анализа.

Предполагалось, что все люди руководствуются тремя глав­ными страстями — эгоизмом, жаждой власти и богатства. Эти страсти противостоят как вере (условиям христианского спасе-

8

ния), так и разуму. Они порождают войну, голод и мор — три главных несчастья человеческого рода. Одновременно страсти свирепы по отношению друг н другу. В целях их теоретической легитимизации были обоснованы идеи о взаимопожирании (Ф. Бекон и Спиноза) и равновесии (Юм) страстей: «Мысль об управлении социальным прогрессом посредством продуманного установления одной страсти против другой стала распространен­ным занятием интеллектуалов XVIII века»4.

В XVII в. идея взаимопожирания страстей вытекала из обще­го пессимистического взгляда на человеческую природу и убежде­ния в том, что страсти опасны и деструктивны. В XVIII в. про­изошла полная реабилитация страстей. Она выражала оптимисти­ческие представления (прежде всего французских материалистов) о возможности «улучшения и исправления» человеческой приро­ды. Гельвеций первым снабдил термин «интерес» положитель­ным смыслом. Он обозначил этим термином только те страсти, которым приписывались уравновешивающие функции.

Таким образом, история социальной теории есть процесс пре­вращения моральных оценок в онтологические основы и гносеоло­гические принципы социального знания. Отсюда вытекает тоталь­ная аберрация мышления, которая еще далеко не закончилась.

«Отцы-основатели» США и вожди Французской революции пали первыми жертвами преобразования моральных оценок в политические постулаты. Те и другие начали использовать идею равновесия страстей как идеологические оружие для обоснова­ния и практической реализации принципов разделения власти и социального договора. Американские демократы и французские революционеры полагали, что оба института не задевают чело­веческую природу и являются универсальными свойствами об­щества. На самом деле в основании принципа разделения влас­тей и теории социального договора лежит представление о животной природе человека.

«Примечательно, — пишет А. Хиршман, — что при обосно­вании принципа разделения власти эта идея была переодета в другую одежду. Сравнительно новая мысль о контроле властей путем их взаимного сдерживания и уравновешивания стала убе­дительной благодаря представлению ее в форме общеизвест­ного и общепринятого принципа равновесия страстей»5. Иначе говоря, практика демократического конституционализма и революционного преобразования общества опираются на одни и те же теоретические основания

9

Теория социального договора стала элементом достижения равновесия. Гоббс во всех своих сочинениях лишь один раз со­слался на равновесие страстей. Без этой ссылки он не мог сфор­мулировать теоретическое обоснование государства. Причем та­кого, в котором раз и навсегда решены все проблемы, вытека­ющие из человеческих страстей. Однако большинство либералов и демократов не замечают собственной непоследовательности и применяют указанную стратегию постоянно. Она является ре­зультатом еще одной идеологической аберрации — противопос­тавления интересов и страстей. На этих иллюзиях — разделения власти в социальном договоре — до сих пор держится вся теория и практика демократии и связанная с нею парадигма социальной мысли Нового времени.

Природа указанных иллюзий состоит в том, что интересы начали отождествляться с материальной выгодой и пользой ин­дивидов и групп. Этот смысл до сих пор является главным в повседневной жизни, политическом языке и словаре соци­альных наук. На протяжении XIX—XX вв. выражения «государ­ственные», «классовые», «национальные», «групповые» и тому подобные интересы стали общепринятыми и уже не вызывают никаких возражений. Однако вплоть до XVII в. под интересом понималась совокупность человеческих намерений и связанных с ними размышлений. На протяжении последних 300 лет проис­ходило сужение данного смысла с одновременной универса­лизацией единственного мотива человеческой деятельности — стремления к материальной выгоде и пользе.

В рамках данного процесса А. Хиршман выделяет две тенденции.

Первая восходит к Макиавелли и связана с отождествлением интересов с «государственным разумом» (принципами существо­вания государства): «Эти понятия должны были вести борьбу на два фронта. С одной стороны, в них явно декларировалась неза­висимость от правил и требований христианской морали, обра­зующих основание политической философии до Макиавелли. С другой стороны, они должны были определить рациональную волю, не замутненную страстями и ежеминутными порывами. Именно такая воля становилась для Князя путеводителем»6. Од­нако доктрина Макиавелли ограничивала властвующих лиц ни­чуть не меньше, чем прежняя христианская мораль.

Властвующие обязаны были доказывать, что все их поведе­ние определяется исключительно «высшими государственными

10

соображениями», свободными от личных страстей, произвола, династической политики, комбинаций политической игры и т.п. Но никто из людей, стоящих у кормила власти не собирал­ся меняться в соответствии с доктриной. Поэтому отождествле­ние интересов с «государственным разумом», (принципами существования государства) вскоре обнаружило свою бесплод­ность: «Если традиционные христианские стандарты доброде­тельного поведения были труднодостижимыми, то не менее трудно было определить интерес»7. Тем самым использование понятия интерес для обозначения властвующих лиц и структур государства (класса, нации, группы, вероисповедной общнос­ти и т.д.) становилось крайне размытым и могло обозначать любое случайное содержание. Но этот случайный про­извол теперь выступал в маске необходимости и приобретал «теоретический» статус. Данная традиция существует до сих пор в социальной и политической практике и теории.

Вторая тенденция в истолковании интересов заключалась в отождествлении их с поведением индивидов и социальных групп: «Связь эгоизма и расчета стала квинтэссенцией поведения в со­ответствии с собственным интересом. Она показалась многообе­щающей в дебатах об искусстве управления»*. В начале XVII в. концепция интереса определялась в контексте династической внешней политики. Но под влиянием революции и гражданской войны в Англии эта концепция начала использоваться для иден­тификации проблем внутренней политики. Они определялись отношениями между вероисповедными группами пресвитериан, католиков, квакеров и т.д. После стабилизации политической ситуации и установлении религиозной толерантности под инте­ресом начали понимать стремление «делать деньги». Оно стало эквивалентом всеобщего интереса. А. Смит придал этому поня­тию теоретическое содержание, полагая улучшение благососто­яния главным мотивом поведения людей.

Аналогичный процесс шел во Франции. Здесь исходный смысл интересов определялся вопросом Макиавелли: что требу­ется для роста влияния, власти и богатства государства? По стандартам героического этоса для этого надо иметь честь и сла­ву. Теперь социальный и моральный смысл интересов начал за­меняться материальной выгодой. Первоначально такой мотив поведения был типичен для евреев-ростовщиков. Под влияни­ем данной социально-вероисповедной группы материальные ин­тересы начали считаться универсальным мотивом поведения.

11

Тем более что у большинства простых людей не было никаких иных доказательств достойного существования, кроме матери­ального благополучия.

В результате указанных процессов внимание возникающей социальной теории начало концентрироваться не на поведении властвующих лиц, а на поведении подвластных. Так возник еще один узел для связи социальной науки с произволом властвую­щих элит. Эта традиция тоже сохраняется вплоть до настоящего времени.


^ 12

Глава 2 Интерес как новая парадигма социальной мысли

А. Хиршман показывает, что интеллектуальная история по­нятия интересов парадоксальна: сужение смысла понятия шло параллельно с универсализацией его одной стороны.

Первоначально интерес означал способность рационально­го, расчетливого и дисциплинированного руководства эгоиз­мом, жаждой власти, богатства и противопоставлялся страстям. Тем самым с помощью интереса в поведение людей вводились элементы расчета и предусмотрительности. Но в результате та­кого противопоставления возникло убеждение: одну группу стра­стей (жадность, алчность, скупость, своекорыстие, любовь к деньгам) можно использовать для усмирения других страстей (тщеславия, плотских и властных желаний). Неожиданное след­ствие заключалось в том, что этот смысл интереса соответство­вал традиционным ценностям Отсюда вытекало: люди (чело­веческая природа) не обязаны меняться ни по ре­лигиозным, ни по рационалистическим рецептам.

Следовательно, любые ссылки на любые интересы в после­дующем развитии социальной и политической мысли и практи­ки содержат в себе значительную долю традиционализма и кон­серватизма. Хотя этот момент обычно не осознается ни либеральными, ни социалистическими апологетами интересов.

Так была создана важная интеллектуальная предпосылка для связи илеи равновесия страстей с идеей их неизменности. Теперь эта неизменность выступала под прикрытием интересов. Обе эти идеи восходят к Макиавелли. Но конечный результат заставил бы его перевернуться в гробу: алчность становилась главной и привилегированной страстью, на которую к тому же возлагалась задача обуздывать другие страсти! И этот противоестественный и ядовитый симбиоз приобретал статус «вклада» в искусство уп­равления государством и социальное знание...

Раньше алчность оценивалась отрицательно. Теперь «дела­ние денег» было названо интересом. А само понятие интереса стало претендовать на оценочную нейтральность, объективность и теоретический статус. Однако в основе столь «нейтрального теоретизирования» лежит до сих пор положительная оценка са­мой мерзкой человеческой страсти. К тому же подобная аберра­ция связывалась с надеждой на возможность и научного руковоства обществом. Эта возможность была первоначально

13

реализована в просвещенном абсолютизме. В его основе как системы политического устройства лежит самое грязное своеко­рыстие. Зато теперь оно могло прикрываться соображениями о «государственных интересах».

Интересы стали новой парадигмой социальной философии и политики. В конце XVII в. максима «Интерес не подведет» была преобразована в теоретический постулат «Миром правят интересы». Но в первом случае имелась в виду способность ра­ционального руководства страстями. Во втором — одна страсть становилась господствующей. И никто вначале не вдумывался в эти тонкости. Понятие интереса казалось самим собой понят­ным. Никто не пытался дать строгого определения интересов и выяснить их отношение к страстям и разуму.

Со времен Платона категории страстей и разума доминиро­вали при анализе мотивов человеческого поведения. Однако ис­торический опыт показал что страсти деструктивны, а разум бессилен. Вера тоже не смогла исправить человечество. Такие результаты делали весьма мрачной перспективу существования человеческого рода. Но большинство людей отличается легко­мыслием и не склонны задумываться о трагизме собственного существования. Тогда как большинство политиков и государ­ственных мужей не желают учиться у Марка Аврелия — един­ственного философа на троне.

И европейские интеллектуалы в очередной раз пошли на пово­ду у большинства. Они умудрились «прописать» интересы (с ука­занной модификацией) между страстями и разумом. Эта процеду­ра базировалась на воспроизводстве традиционной христианской ценности Надежды. Правда, теперь Надежда выступила в наряде социальной теории. Теория обещала: жить станет лучше и весе­лей, если люди будут руководствоваться интересами. Философы предпочли оптимистическое обещание беспощадному анализу мотивов человеческого поведения, из которых вытекали и вытека­ют до сих пор убийственные перспективы. Почти никто из мысли­телей не желал создать такую социальную философию и теорию, в которых бы содержалось еще большее осуждение человека по сравнению с христианской религией. Речь идет о том мотиве христианства, в котором содержится абсолютное и бе­зусловное отбрасывание мира и обвинение человеческого рода.

Интерес стал новой гибридной и противоестественной фор­мой человеческого поведения. И ее начали считать свободной от разрушительных страстей и бессильного разума. Прежде жад-

14

ность, пиетет перед деньгами и материальным благополучием вообще считался свойством рабов, евреев, лакеев и простонаро­дья. Теперь из этой страсти сделали залог «светлого будущего»: «Доктрина интереса в данное время была воспринята как действи­тельный завет спасения»'.

Правда и в XVII в. более проницательные философы и про­сто умудренные жизнью люди не дали себя увлечь новой доктри­ной. Одни (Боссюэ) отвергли ее целиком, другие (Спиноза) сомневались в параллелизме страстей и интересов, понятых как «разумный ' эгоизм», третьи (маркиз Галифакс) полагали, что люди не в состоянии распознать собственные интересы. Однако оптимистические ожидания победили трезвую мысль. Надежда на спасительную роль интересов стала первой и главной интел­лектуальной модой нового времени. И социальная мысль и по­литика до сих пор находятся под ее гипнозом!

Потребовалось совсем немного времени для горького похме­лья. В XVIII в. интересы подверглись сокрушительной крити­ке. А страсти были реабилитированы как потенциально положи­тельная сила. Одни доказывали, что принцип «Люди руковод­ствуются только интересами» полагает мир хуже, чем он есть на самом деле. Другие выдвигали принцип «Люди живут страстя­ми». Мир, в котором господствуют страсти, тем самым пола­гался лучшим по сравнению с миром, в котором доминируют интересы. Действительно, едва интерес был сведен к своекоры­стию, мир потерял привлекательность. Постулат «Интересы правят миром» превращался в жалобу или обвинение мира, в котором, кроме цинизма, ничего не существует. Поэтому Юм развил концепцию, согласно которой страсти могут улучшить мир, управляемый интересами. Реабилитация страстей соответ­ствовала оптимистическим идеалам Просвещения. Оно оконча­тельно отбросило типичный для Возрождения трагичный образ человека и мира.

Надо учитывать, что сами термины «оптимизм» и «песси­мизм» появились в философском и социальном словаре лишь в XVIII в. В этом контексте использование данных терминов для обозначения любого поведения, взгляда на мир или продукта ду­ховного творчества означает либо косвенное согласие со всей це­пью описанных преобразований, либо элементарное бессмыслие.

Короче говоря, вся мысль Нового времени кружила вок­руг нормативных постулатов, связывая с ними познаватель­ные концепции. Вначале страсти оценивались отрицательно, а

15

интерес положительно. Затем произошла перестановка оценок. Страсти вошли в симбиоз с интересами и начали оцениваться положительно. С таким симбиозом связано становление полити­ческой экономии и, опосредованно, всей системы социальных наук. Эта связь и определила все главные просчеты и поражения социальной мысли на протяжении последних двухсот лет. Она до сих пор не смогла освободиться от морально-мировоззренчес­ких постулатов.

Реабилитация страстей ничего не добавляла в их традиционное содержание. Зато максима «Интересы правят миром» вызвала зна­чительное интеллектуальное оживление: наконец-то найдена ре­алистическая основа для жизнеспособного социального строя!

Интересам начали приписывать достоинства предвидимости, неизменности и постоянства. То есть, как раз те качества, которые раньше фиксировались только в природном мире. Предполагалось, что если человек руководствуется лишь собственными материальными интересами, то не только ему, но и другим людям будет хорошо. А если действия мотивированы интересами, то их можно предвидеть подобно тому, как нетруд­но предсказать поступки добродетельного человека. Тем самым жадный и алчный человек превращался в идеал истинного хри­стианина! Облегчалась и задача властвующих: «По сравнению с теорией экономики теория политики раньше обнаружила шансы взаимной пользы, достигаемой с помощью интереса»2. Однако и политическая экономия вскоре отправилась в лакейскую Каноссу!

Дело в том, что сфера международной политики была и ос­тается неподконтрольной ни христианским принципам, ни дик­тату разума. В этой сфере обычно выступают взаимоисключаю­щие интересы. Каждое государство стремится к расширению собственного влияния, власти и богатства. В этом смысле ни одно из государств не является самостоятельным: «Интерес дан­ного государства является зеркальным отражением интересов его главного противника»3. Непредвидимость и непредсказуемость — существенные компоненты международной политики. В ней и воплощаются самые зверские человеческие страсти. Предло­жить что-либо новое в этой сфере философия не смогла. Поэто­му она облегчила себе задачу.

Представление о равновесии страстей и интересов было перенесено в сферу внутренних конфликтов государства. Оно положило начало живой до сих пор концепции «равновесия

16

сил». Наибольшую пользу от предвидимого поведения начали усматривать в экономической деятельности. Локк обосновал идею о том, что неопределенность поведения индивидов и групп есть главный внутренний враг государства. И этот враг должен быть побежден любой ценой!

В результате всякое непостоянство стало рассматриваться как важнейшая помеха для создания такого социального строя, в котором решены главные моральные, социальные и полити­ческие проблемы. Тем самым в либерализме не были заложены теоретические основания свободы. Либерализм стал источ­ником всеобщей регламентации социальных процессов. С этой регламентацией, в свою очередь, связан рост значения репрес­сивных институтов в обществе. Другие направления социальной мысли и практики — социализм и консерватизм — без всякого труда могли заимствовать эту идею, прикрывая ее лозунгом «свободы».

Так завязывались узлы между политикой и экономикой. Интерес отождествлялся с любовью к деньгам как вполне ле­гальной и главной страстью. Причем эта страсть оценивалась по­ложительно лишь в той степени, в которой накопление денег становилось самостоятельной целью, а не средством «красивой жизни». Данный момент обстоятельно проанализирован М. Ве-бером. А. Хиршман подхватывает эстафету, но обращает внима­ние на парадокс: раньше алчность квалифицировалась как наи­более опасная страсть; теперь она становилась добродетелью, поскольку связывалась с постоянством поведения индивидов. «Для того, чтобы столь радикальное изменение оценки стало убедительным, надо было снабдить алчность безвредностью»4. И эту задачу тоже выполнили философы!

Превращение материальных интересов в постоянные страсти вело к тому, что они начали сметать все на своем пути. Сто лет спустя осознание этою факта нашло наиболее полное выражение в «Манифесте Коммунистической партии». Как известно, ста­новление капиталистического общества сопровождалось всеоб­щей коррупцией. Деньги начали рассматриваться как наиболее сильная социальная связь. Она не шла ни в какое сравнение с кровнородственными отношениями, честью, дружбой и любо­вью. Представление о деньгах как сильнейшей социальной связи было и остается до сих пор самой распространенной и опасной формой идеологии. К тому же она не нуждается в доказательстве именно в силу своей повсеместности. Никакая политика, даже

17

самая революционная, не смогла сломить это убеждение. Боль­шинство политиков и теоретиков даже не ставили перед собой такой задачи. В результате развитие общества и социального знания пошло по совершенно другому пути.

Стремление к удовлетворению собственных материальных интересов было признано множеством мыслителей невинным и безвредным занятием. Однако это признание — непредви­денное следствие длительного господства идеалов аристократии. Она всегда питала презрение к ростовщикам, купцам и промыш­ленникам. Это — грязные, серые и неинтересные люди, соци­альные отбросы и маргиналы. Аристократическое презрение породило убеждение в том, что торгово-промышленная деятель­ность лежит за пределами добра и зла, является этически нейт­ральной и потому не может играть важную социальную роль. «В определенном смысле победа капитализма, — пишет А. Хиршман, — как и победа множества современных тиранов, многим обязана всеобщему презрению к купцам и промышленникам. Это презрение не способствовало серьезному отношению к дан­ной группе и не позволяло поверить в ее способность к великим делам и свершениям»5.

Для обозначения парадоксального синтеза презрения и не­винности был изобретен специальный термин «douceur». Он оз­начал мягкость, покой, комфорт и наслаждение — в отличие от непостоянства, стремительности, порыва и беспокойства, по­рождаемых другими страстями. Предполагалось, что погоня за деньгами и торговля смягчают и облагораживают нравы людей. Этот смысл и вошел в выражение «благородные народы». Оно противопоставлялось «диким и варварским народам». Указан­ные метафоры стали первой попыткой осознания дихотомии, которая в XIX—XX вв. приобрела вид противоположности меж­ду «историческими» и «неисторическими», «развитыми» и «от­сталыми» нациями. Эта противоположность сохраняется по сей день в различных вариантах философии истории, теориях соци­ального развития, модернизации и цивилизации.

Корни указанного термина связаны с некоммерческим зна­чением коммерции. Оно означало не только торговлю, но и приятную беседу и другие формы любезного общения людей, в том числе между мужчиной и женщиной. Но даже филологичес­кий смысл выражения «doux-commerce» поражает апологетикой и несоответствием действительности. Облагораживание коммер­ции происходило в XVIII в. На этот период как раз приходится

18

пик коррупции и работорговли. Да и обычная торговля была крайне жестоким, рискованным и опасным предприятием. Иначе говоря, все аргументы в пользу торговли содержат идео­логические конотации.

И все же в конечном счете «делание денег» начало рассмат­риваться как стабильная и спокойная страсть. Она переплелась с достижением частных интересов. Мирная жажда обогащения (в отличие от жадности) требовала действий с опорой на разум. Такое понимание интересов утвердилось в XVII в. Расчетливая погоня за деньгами осознавалась как сильная, но спокойная страсть, способная победить бурные, но слабые страсти. Свое­корыстие начало противопоставляться стремлению к наслажде­ниям. Особый акцент на этом сделал Юм: «Ведущий философ эпохи прославлял капитализм потому, что он должен был ожи­вить полезные склонности людей за счет вредных и подавить, а то и уничтожить, деструктивные и губительные свойства чело­веческой природы»6.

Лишь только после осуществления указанных семантических и идеологических процедур начала культивироваться надежда на то, что развитие экономики позволит решить все проблемы и улучшить социальный и политический строй. Таким образом, возникающая социальная наука так и не смогла освободиться от христианского принципа Надежды. Правда, теперь он выступал в виде экономикоцентризма — наиболее распространенной ил­люзии последних двухсот лет.

19


  1   2   3   4   5   6   7   8




Похожие:

В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга iconА. С. Макаренко автора кн. Педагогическая поэма
Председатель. – Товарищи, разрешите вечер, посвященный творчеству Антона Семеновича Макаренко, считать открытым. [Апл.]
В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга iconПротопресвитер о. Михаил Помазанский
Писаний. Величественность сказания о сотворении мира. Утро человечества, по Библии. Грехопадение. Проблема зла. Библейская история...
В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга iconРаспоряжение Правительства Российской Федерации от 18 октября 2007 г. N 1447-р г. Москва
Чреждениями субъектов Российской Федерации и муниципальными образовательными учреждениями, реализующими общеобразовательные программы...
В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга iconB. II. Макаренко технократические мамелюки
Макаренко в. П. Технократические мамелюки: социополитические аспекты концепции А. Макинтайра. Ростов н/Д: Изд-во скнц вш, 2000. 60...
В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга iconЛубский А. В
Лубский А. В. Легитимность политической власти как методологическая проблема // Волков Ю. Г., Лубский А. В., Макаренко В. П., Харитонов...
В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга iconМосква 2001 новый совместный проект института «Открытое общество» и Министерства общего среднего и профессионального образования РФ «Учебная литература нового поколения»
Книга предназначена для преподавателей и учащихся средней школы, гимназий, лицеев, а также для всех, кто интересуется историей религии....
В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга iconST. petersburg
И. Н. Верещагина, Щ. В. Афанасьева Английский язык: книга для чтения./ Москва, «Просвещение», 2008
В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга icon2 «В», 3 «А», 6 «Б»), подготовительная работа к мероприятиям (8-е классы)
Макаренко Л. В.), 10 «Б» класс (кл руководитель Гребенюк Г. П.), 11 «А» класс (кл руководитель Макаренко Е. Д.). Всем классам были...
В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга iconКнига: Михаил Шолохов
Они сражались за Родину. Судьба человека. Слово о Родине" Издательство "Художественная литература", Москва, 1983
В. П. Макаренко проблема общего зла: расплата за непоследовательность Москва Вузовская книга iconЕ. Я. Басин искусство и эмпатия москва 2010 ббк 87 и 86 Евгений Яковлевич Басин искусство и эмпатия бфргтз "слово" М., 2010. 294 с. Книга
Книга состоит из брошюры «Творческая личность художника» (ранее опубликованной) и хрестоматии. В хрестоматию вошли высказывания об...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов