Лубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007 icon

Лубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007



НазваниеЛубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007
Дата конвертации04.09.2012
Размер236.34 Kb.
ТипДокументы

Лубский А.В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. 6. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007.


В начале XXI в. заметно усилилось присутствие государства во всех сферах жизни российского общества, что было связано с преодолением кризиса российской государственности и постепенным возвращением России к «государствоцентричной матрице» развития, потенциал которой, казалось, был уже исчерпан в 80-х гг. прошлого века [1]. Причем возвращение к «государствоцентричной матрице» – это не только курс, провозглашенный властвующей элитой и направленный на «восстановление государственности» и «усиление вертикали власти» в качестве основного рычага экономической либерализации и интеграции общества сверху на стабильной основе, но и следствие актуализации соответствующих нормативно-ценностных ожиданий, связанных с потребностью населения в сильном государстве.

В этой связи важное значение приобретает вопрос о специфике того нормативного типа личности в России, который «жаждет» жить в сильном государстве, но при этом подальше от него.

Понятие «нормативный тип личности» применяется для обозначения совокупности устойчивых социально значимых личностных черт, характерных для индивидов, прошедших социализацию в рамках определенной культуры путем интериоризации ее универсалий. Эти универсалии являют собой общезначимые (базовые) представления, ценности и установки, по поводу которых индивиды, как правило, не рефлексируют, и поэтому общезначимые черты, характерные для нормативной личности, с трудом поддаются изменениям. В этом смысле нормативный тип личности – это как бы идеальный тип личности, основу которой составляет культурный архетип в целостности его когнитивных, аксиологических и конативных аспектов.

Жизненные интенции нормативного типа личности в России в значительной степени сформировались под влиянием окружающей среды, особая роль в которой принадлежит российской государственности. Различные черты этого типа личности уже рассматривались в работах, посвященных изучению российской идентичности и характера русского народа, российской ментальности и русского культурного архетипа [2]. Также рассматривалось влияние русского национального характера на становление российской государственности [3]. Однако специальных исследований, посвященных выявлению влияния государственности на формирование нормативного личности в России, еще не проводилось.

В научной литературе существуют различные представления о том, что такое «государственность» и какова ее специфика в России. В научном обиходе понятие государственности часто отождествляют с понятием государства, хотя «различие между ними, – как подчеркивают специалисты, – в определенных отношениях существенно» [4].

Можно выделить несколько подходов в трактовке понятия «государственность».
В рамках системного подхода государственность рассматривается как «важнейший элемент общественной структуры, включающий в себя не только те или иные государственные учреждения, но и значительно более широкие моменты, такие как идеология, взаимоотношения государства и общества, связи с другими государствами и т.п.» [5].

В русле реляционистского подхода государственность понимается как отношение между «верховной властью и союзом людей» [6], а сама государственность «отражает в себе основные пси­хологические черты нации-строительницы» [7]. В русле этого подхода М.А. Чешков рассматривает государственность как атрибут цивилизации, имея в виду прежде всего «государство в его отношении к социуму» в определенном культурном контексте [8].

Государственность изучается также в рамках деятельностного подхода, при котором внимание акцентируется на практической деятельности государственных институтов или на способах решения государством исторически сложившихся в развитии общества проблем [9].

В русле исторического подхода государственность рассматривается как продукт развития общества и государства, в ходе которого исследователи выделяют три стадии развития государственности: «госу­дарство-класс», «государство-бюрократия», «государство-нация». При этом «государство-нация» рассматривается как высшая точка развития государственности, как рубеж, где становление государственности заканчивается отделением государства от общества и индивида в качестве самостоятельного субъекта [10].

В научной литературе по-разному понимается специфика российской государственности. Одни исследователи эту специфику видят в особенностях верховной власти в России как власти единоличной (ответственной), сильной (авторитетной), справедливой (нравственной), существующей для народа, но «служащей не народу, а Правде» [11]. Другие усматривают ее в особенностях функционирования «государственного механизма», во «взаимодействии в истории России традиций и заимствований» [12].

По мнению А.Б. Венгерова, российская государственность окончательно складывается незадолго до эпохи реформ Петра I. Именно в это время, полагает ученый, отчетливо формулируются такие специфические для России вопросы, как крестьянский, национальный, геополитический, питейный и модернизационный. Эти вопросы и попытки их решения и составляют содержание особенностей российской государственности на протяжении последних трех столетий [13]. Кроме того, к другим особенностям российской государственности, имеющим исторические корни, ученый относит «манию величия» и «манию преследования» [14].

А.С. Ахиезер, рассматривая социокультурные основания российской государственности, ее специфику связывает в первую очередь с расколом общества. В связи с этим он пишет, что «специфические проблемы российской государственности заключаются в том, что она является продуктом высоко дезорганизованного общества. Высокий уровень дезорганизации таит в себе опасность потери государством своих функций и дискредитации в обществе, что, согласно опыту истории, может привести к его разрушению» [15]. Парадокс российской государственности исследователь усматривает в оппозиции вечевого (традиционного) и либерального идеалов ее развития, а также в «движении» российской государственности от авторитарно-вечевого идеала к авторитарному, авторитарно-утилитарному, авторитарно-либеральному, авторитарно-христианскому, авторитарно-демократическому, советско-социалистическому, либерально-демократическому [16].

Митрополит Иоанн называет российскую государственность соборной, выделяя такие ее черты, как: 1) единство религиозно-нравственного начала, положен­ного в основание державного строительства, государственной идеологии, общественного устройства, семейного быта и лич­ного поведения граждан; 2) единство государственной власти – надклассовой, надсословной, – ограниченной в своем повелевающем действии лишь верностью народным святыням, соответствием общест­венным идеалам; 3) единство духовной власти; 4) симфония властей как залог справедливости общественного устройства, властей – государственной и церковной, духовной и светской в деле их совместного служения на поприще общественного развития, понимаемое, по слову Священного писания, как Божие тягло [17].

Рассматривая практику современной российской государственности, С.А. Авакьян отмечает, что в России имеются все институты, характеризующие государственность, и этим мы формально, с конституционно-правовой точки зрения, не отличаемся от западных стран. Однако существуют такие отрицательные предпосылки, влияю­щие на практику российской государственности, как: «двойной стандарт» в оценке деятельности институтов власти; политическая нетерпимость; взаимное неуважение властей; нерегламентированность процедур властной деятельности; слабая экономическая обоснованность разработки правовых актов; отсутствие уважения к праву; особенности российского самосознания [18].

Особую роль в становлении и развитии российской государственности Н.А. Бердяев усматривал во «власти пространства над русской душой» [19]. А.А. Контарев акцентирует внимание на геополитическом положении России между Востоком и Западом и идее «Москва – третий Рим» как основе российской государственности [20]. A.M. Яковлев считает, что на развитие российской государственности серьезное влияние оказали социокультурная традиция российского правосознания, идеология самодержавного абсолютизма и российский вариант марксизма. В силу этого специфика российской государственности усматривается исследователем в том, что через всю ее историю в различных формах вос­производился единый принцип: государственная воля – все, права человека – ничто, лишь государство обладает свободой (произволом) создавать и укреплять империю, строить коммунизм и т.д. [21].

На наш взгляд, специфика российской государственности обусловлена в первую очередь тем, что она выступает матрицей российской цивилизации, доминантной формой ее социальной интеграции. Российская государственность, являясь доминантной формой интеграции, с одной стороны, политическим «обручем» скрепляет разнородные земли, народы и культуры, а с другой – формирует единый для цивилизационного ареала нормативно-ценностный порядок, или символический универсум. Этот порядок представляет собой генерируемые государственной властью духовные принципы национального единства, или то, что получило название «национально-государственной идеи», задающей «общее дело».

В этом плане государственность можно рассматривать как государственно-организованную форму общества, включающую государственно-правовые институты, национально-государственную идею и практику ее реализации. Государственно-правовые институты, осуществляющие управление обществом, выполняют интеграционную, мобилизационную и регулятивную функции. Национально-государственная идея – это система представлений об идеалах и долговременных целях развития, а также принципах взаимодействия государства с обществом, человеком, окружающей средой и внешним миром.

Особенность российской государственности заключается в том, что ее институты складывались в русле форсированного создания вначале «военно-национального» и «вотчинного», а затем «полицейского» и «интервенционистского» государства. Специфика «военно-национального» государства, сформировавшегося в период приобретения Россией государственного суверенитета в конце XV в., заключалась в том, что это государство было многонациональным, а государственный суверенитет приходилось отстаивать, постоянно воюя с западными, восточными и южными «соседями».

Особенности российской государственности были обусловлены и своеобразием «вотчинного государства», возникшего в XVI в. в эпоху Московского царства. Московские князья, а затем русские цари, обладавшие огромной властью и престижем, были убеждены, что русская земля принадлежит им, а страна является их «собственностью», ибо строилась и создавалась она по их повелению. Такое убеждение предполагало, что все живущие в России люди являются «государевыми слугами», находящимися в прямой и безусловной зависимости от царя, и поэтому не имеющими права претендовать ни на собственность (в европейском смысле слова), ни на какие-либо неотъемлемые личные «права». Московские государи обращались со своим царством примерно так же, как их предки обходились со своими вотчинами. Поэтому идея государства в европейском смысле слова вообще отсутствовала на Руси вплоть до середины XVIII в. Поскольку в России не было идеи государства, то не было и идеи общества: государство признало права различных сословий и социальных групп на юридический статус и на узаконенную сферу свободной деятельности лишь в царствование Екатерины II.

Предлагая национально-государственную идею, государственность выступала в России в роли «демиурга» ее истории и социального бытия, задавая цели развития общества, а также единый в нем символический универсум, или нормативно-ценностный порядок. При этом государственность то превращала Россию путем реформ в великую державу, то становилась непосредственной причиной ее национально-государственных катастроф [22].

Реформы, проводимые в России в рамках «догоняющего развития», осуществлялись в ситуации социокультурного раскола, обусловленного целерациональным типом мышления российских реформаторов и ценностно-рациональным стилем мышления управляемого большинства. Этот раскол, первоначально сопровождаемый общественной эйфорией от «захватывающих дух» целей преобразований, приводил в конечном счете к «отторжению» реформ на уровне культурного архетипа, как только обнаруживалась социальная неэффективность их результатов. Действуя в рамках мобилизационного развития, российская государственность испытывала постоянные «перегрузки», перманентно ставя такие задачи и раздавая такие обещания, которые невозможно было решить и выполнить.

Специфика российской государственности заключается также в содержании национально-государственной идеи и практики ее реализации. Национально-государственная идея, задавая «общее дело», ставит перед обществом определенные задачи и намечает способы их решения, и в этом плане она выступает интегрирующим фактором российского социума. Национально-государственная идея определяет также общие принципы отношения государства с обществом, человеком, окружающей средой и внешним миром.

Основу национально-государственной идеи в России составляют «полицеизм» и «интервенционизм», воплощенные в вере в возможность достижения прогресса путем насилия, прочно утвердившиеся в России в эпоху Петра I. На государственном уровне «полицеизм» и «интервенционизм» проявляются в бюрократически «заботливом» отношении ко всем сторонам не только общественной, но и частной жизни людей, постоянных социальных экспериментах, а также бюрократических замыслах построить идеальное общество. Вместе с тем «полицеизм» и «интервенционизм» – это не только политическая теория и практика, но и стиль жизни, культурно-архетипическая установка населения.

Полицейско-интервенционистский пафос есть пафос учредительный и попечительный. В контексте взаимодействия государства с обществом «полицеизм» и «интервенционизм» в России – это государственный патернализм, попечительски заботливый по отношению к обществу и настроенный решать его социальные проблемы, а также готовность к контролю за всеми сферами общественной жизни и наведению в обществе необходимого порядка.

В контексте отношений государства с человеком «полицеизм» и «интервенционизм» – это патриархальный этатизм, основанный на вере в «чудо» со стороны государства, персонифицированного в «хорошем» хозяине умеренно-авторитарного толка. Этатизм ориентирует человека не на «диалог» с государственной властью, а на «подчинение» ей или ее «ниспровержение». Этатизм ориентирует государство на принятие государственно-политических решений без учета общественного мнения и интересов человека. Любые решения, начиная с древнейших времен, принимались в России по одной и той же схеме: единолично или «единогласно» узким кругом «дворцовых» фаворитов. Власть при этом не только не руковод­ство­валась законами, но и не считала нужным, хотя бы ради приличия, как-то объяснять принятые решения.

В отношениях государства с окружающей средой «полицеизм» и «интервенционизм» – это прежде всего экстенсивизм и монументализм, обусловленные огромными колонизуемыми пространствами России и ее богатыми сырьевыми ресурсами. Экстенсивизм и монументализм порождали постоянное стремление к расширению производства, а не к качественному его преобразованию. Монументализм как потребность в грандиозных формах самовыражения напрямую был связан с государственной разработкой впечатляющих проектов «покорения природы».

В отношениях российского государства с внешним миром «полицеизм» и «интервенционизм» обнаруживался в монументализме и мессианизме. Монументализм в отношениях с внешним миром был связан со стремлением к величию и могущественности: в русском языке слово «великий» означает не только «большой», но и «могущественный». Отсюда склонность к постоянному использованию в российском государственно-политическом лексиконе таких эпитетов, как «великий» и «могучий» (советский союз, русский народ). Мессионизм как принцип взаимодействия с внешним миром базировался на идее исключительной роли России как хранительницы истинной веры или идеологии и был направлен на их распространение. На заре становления российской государственности это нашло свое выражение в теории «Москва – третий Рим». В ней Москва представлялась по существу последним «православным царством», «святой землей», где еще сохранялась истинная Вера. Исходя из этого перед Московской Русью впервые на уровне национально-государственной идеи была поставлена задача всемирно-исторической миссии спасения, возрождения и распространения по всему миру православия. В советское время мессионизм получил воплощение в идее III Интернационала, созданного для осуществления мировой социалистической революции, «локомотивом» которой должна была стать советская Россия.

Эти идеи играли большую роль в консолидации вначале российского, а затем и советского общества. Вместе с тем реализация этих идей подрывала силы и мощь российской государственности, поэтому «полицеизм» и «интервенционизм» в отношениях ее с внешним миром сопровождался пульсирующим циклом «расширения-сжатия» государственной территории России.

Постоянная потребность в обороне, расширении сфер влияния и увеличении традиционных ресурсов развития сопровождалась в России внутренней централизацией, которая обеспечивала ее территориально-государствен­ную целостность и блокировала тенденции к дезинтеграции. Но это происходило в первую очередь за счет авторитета власти и насилия, с помощью которых российская государственность принуждала население принимать любые лишения при решении задач мобилизационного развития. Массированный потенциал насилия, которым обладала государственная власть, выдвигал политические факторы на первое место среди прочих источников этого развития и служил источником перманентной конфликтогенности в России.

Особенностью российской государственности являлось также то, что характер российского общества определяется не договором или соглашением между людьми и государственной власти об обоюдном соблюдении законов, а молчаливым сговором подданных и государства об обоюдной безнаказанности при их нарушении. Поэтому в России, где стороны перманентно нарушали закон, государство выступало не «примиряющим», а «усмиряющим» началом, а подданные – «безмолвствующим большинством» или «бунтарями».

Существует мнение, что государственность в России является разновидностью государственности традиционного, восточного типа. Однако надо отметить, что если роль государства на Востоке и в России была огромной, то формы государственности и ее исторические функции были различными: на Востоке  сложилась деспотическая государственность, а в России – этатистско-патерналистская. Кроме того, на Востоке государственность и нормативно-ценностный порядок, задававшийся религиозными системами, были автономными. Государственность являлась часто искусственной формой национальной интеграции, а религия задавала нормативно-ценностный порядок для всего цивилизационного ареала. В России нормативно-ценностный порядок задавался государственностью, которая сливалась с этим порядком в этатистско-патерналистской форме. Поэтому в России этатистско-патерналистская государственность была объединяющим началом, а деспотическая государственность на Востоке – усмиряющим.

Особая роль государственности, задававшей единый нормативно-ценностный порядок в России, привела к формированию в ней такого нормативного типа личности, который метафорически можно назвать «человеком политическим». Эта метафора, являясь моделирующей идеей, с одной стороны, нацеливает на холистское восприятие нормативной личности в России, а с другой – представляет собой синкретическую ее реконструкцию. «Человек политический» – это такой тип нормативной личности, в культурном архетипе которого доминируют политические ценности, а также установки перемещать решение всех жизненных проблем, в том числе и приватных, в государственно-политическую сферу [23].

«Человек политический» как тип нормативной личности является историческим продуктом развития российской цивилизации и государствоцентристского общества, в котором человек оказался «поглощенным» государством. «Человек политический» скорее ощущает, чем осознает, что вне государства и той социальной ниши, которую он занимает, ему нет места в этом мире. Поэтому единство государствоцентристского общества заключается в том, что у «человека политического» нет иного выбора, кроме как принадлежать государству и выполнять предписанные ему социальные роли. И это не принцип, провозглашенный государством, а культурно-архетипическая установка и даже нравственный императив нормативной личности в России.

В основе ценностей и установок «человека политического» лежат этатистско-патерналистские представления о том, что государство, являясь «творцом» всех общественных отношений, должно опекать российское общество. И если деятельность органов государственной власти по отношению к обществу соответствует культурно-архетипическим представлениям и социальным ожиданиям, то «человек политический» испытывает перед государством священный пиетет, если – нет, то он впадает в фрустрацию или охлократизм.

Для «человека политического» характерным является культ государственной власти, преклонение перед ней как воплощением силы и господства. Такая фетишизация государственной власти порождает этатизм, основывающийся на том, что российское государство наделяется сверхъестественными возможностями и воспринимается как «демиург» российской истории и главный «стержень» всей общественной жизни, поэтому государству надо безусловно подчиняться и при этом лучше находиться подальше от него.

Такое восприятие государственной власти складывалось на основе воспроизводства патриархальной идеи отношения человека и государства как отношения детей и родителей, подразумевающей «хорошее», «отеческое» и справедливое правление доброго «хозяина-отца». Поэтому в культурном архетипе «человека политического» государство отождествляется с большой семьей, откуда вытекает понимание общенародного единства как духовного родства и стремление русского человека заменить бездушные правовые нормы нравственными ценностями. В этом плане «человек политический» ставит государственная власть выше закона, что формирует у него такую установку, как неверие в закон в качестве воплощения справедливости и средства борьбы со злом.

Культурный архетип «человека политического» в качестве идеала государственной власти санкционирует прежде всего власть единоличную, сильную и справедливую. Этот «образ» власти ориентирован на умеренный авторитарный идеал, который сочетается у «человека политического» с коллективным демократизмом охлократического толка. В силу этого отношение «человека политического» к авторитету носит бинарный характер. С одной стороны, это – вера в авторитет, который обычно наделяется харизматическими чертами, и соответственно, ожидание от него «чуда», сопровождаемое постоянной готовностью подчиняться авторитету. С другой – это убеждение в том, что авторитет сам должен служить «общему делу», национально-государственной идее. Отсюда стремление «человека политического» постоянно контролировать деятельность авторитета через соотнесение ее с «общим делом», которое сообща переживается людьми. Если эта деятельность начинала идти вразрез с этими переживаниями, то образ авторитета мерк, и его, как правило, свергали, а иногда и жестоко с ним расправлялись.

Одной из основных ценностей в культурном архетипе «человека политического» выступает патернализм. Государственная опека общества и попечительство рассматриваются как «благо» и обязанность властей перед народом. Поэтому государственный патернализм в России – это не столько внешняя, сколько внутренняя реальность, не столько строй, сколько стиль жизни. Это – не только политическая теория, разработанная государством, но и социально-психологическая установка в обществе. Встречные потоки административно-нормативной регуляции всепоглощающего, интервенционистского государства и социокультурного «подданнического оппортунизма» создавали в России уникальные социально-политические ситуации, где «Отец отечества», деспот вынужден был заботиться о своих «неразумных детях», а последние хотя и не могли терпеть своего «родителя-тирана», но и прожить без него оказывались не в силах. Такая ситуация не могла быть создана только с помощью насилия со стороны государственной власти, нужна была и определенная духовная солидарность «человека политического» с государством.

Вместе с тем государственный патернализм, порождая иждивенческие настроения в обществе и приучая «человека политического» к пассивному выжиданию и восприятию внешних мер, ослаблял и парализовывал самостоятельную энергию частных лиц, вносил однообразие в проявление общественной и умственной деятельности, и этим подрывал жизненные силы общества и государства.

Перманентная военная угроза и потребность в обороне, сопровождаемые постоянными войнами на западе, внешнеполитической экспансией и громадным расширением российского государства на востоке, формировали в культурном архетипе «человека политического» в России такие ценности и установки, как державность, патриотизм и настойчивость в борьбе с врагами.

Державность как ценность – это ориентация на могущественность и величественность России и ее особую миссию в мире. Истоки этой державности коренятся в специфике «военно-национального» государства. Эта специфика обусловливала геополитическими соображениями необходимость в России сильного государства и мощной армии. Поэтому державность насаждалась преимущественно в милитаризованной форме и активно поддерживалась всей мощью символического капитала государственной власти. Интервенционистский характер российской государственности, определявший отношения России с внешним миром на принципах мессионизма, формировал у «человека политического» представление об исключительности России и особой ее роли в мировой истории. Державность выступала также символом единства многонационального сожительства, скрепленного общегосударственным началом.

Державность формировала предрасположенность «человека политического» к монументализму, грандиозным проектам самовыражения, поэтому доминантами его культурного архетипа выступают такие установки, как склонность к размаху, «широте души», вплоть до «размашистости» и невнимания к деталям и «досадным мелочам» жизни.

У «человека политического» в России национальным символом, предметом сакрализации, лежащим в основе всей системы ценностных ориентаций, стало государство, которое, превратившись в эпоху Петра I в предмет нового культа, заметно потеснило христианство, поставив религиозные ценности на службу государственным интересам. Для того чтобы «быть русским», уже недостаточно было одного православного вероисповедания, надлежало еще проявить себя и «слугой Отечества». Отсюда в культурном архетипе «человека политического» укоренилась такая черта, как патриотизм.

Ориентация российской государственности на решение всех проблем развития за счет большой территории и громадных природных богатств порождала у «человека политического» определенную беспечность (пока гром не грянет) и закрепляла в его культурном архетипе такие установки, как ориентация на экстенсивные формы деятельности и игра в удачу (надежда на авось). Особую ценность приобретали также кратковременные формы интенсивной коллективной деятельности (навалиться всем миром).

Примат государственной власти над законом порождал у «человека политического» в России, с одной стороны, склонность к правовому нигилизму и политическому произволу, а с другой – терпимость и «страсть» к порядку, но не внутреннему порядку как организации индивидуального жизненного опыта, а внешнему как системе приказов, инструкций и предписаний.

Порядок является одним из важнейших ключевых понятий в русской повседневной и политической жизни [24]. В государствоцентристском обществе, наряду с установкой «быть как все», доминирует принцип «запрещено все, что не разрешено». В силу этого «человек политический» в России чувствует себя комфортно лишь в ситуации определенности, где существуют конкретные предписания, что и как делать. Ситуация неопределенности, в которой «разрешено все, что не запрещено» и допускается свобода выбора и свобода действий, раздражает «человека политического» или по крайней мере заставляет чувствовать себя «неуютно». Такую ситуацию «человек политический» рассматривает как «непорядок».

Таким образом, «порядок» в культурном архетипе «человека политического» ассоциируется с наличием определенных социальных предписаний, как жить и что делать в той или иной жизненной ситуации. Отсюда отсутствие у «человека политического» того, что называется «проектной культурой» [25], т. е. способности определять жизненные стратегии и выбирать жизненные практики, разрабатывать и реализовывать жизненные проекты, соотносить инициативу с наличными возможностями и желанными следствиями, а также предвидеть реакцию общества или ближайшего окружения на эту инициативу.

Социальные предписания существуют в любом обществе, однако в государствоцентристком обществе они носят тотальный и универсальный характер. Для «человека политического» эти предписания наделяются еще и политическим смыслом: тот или иной способ жизнедеятельности должен быть стандартизирован и регламентирован, разрешен «сверху» приказами, инструкциями и предписаниями. Причем эти предписания должны касаться всех сторон жизни человека: чем больше предписаний, чем шире сфера их действия, чем сильнее они охватывают каждого человека, чем меньше у него свободы выбора – тем больше порядка в обществе.

В культурном архетипе «человека политического» социальный порядок неразрывно связан с государственной властью, которой отводится главная роль в наведении порядка в обществе. Чем больше государственная власть издает разного рода приказов и инструкций, принимает постановлений и решений, чем детальнее регламентируют они все стороны жизни общества и индивида, тем тверже и надежнее кажется «человеку политическому» порядок в обществе. Поэтому «страсть к порядку», сопряженная у «человека политического» с этатизмом, порождает в его культурном архетипе, с одной стороны, антиличностную установку, а с другой – готовность всегда поддерживать государственную власть в деле «наведения порядка» сверху. Тем самым в культурном архетипе «человека политического» порядок из средства функционирования общества превращается в политизированную цель – «порядок ради порядка».

Таким образом, решение проблемы порядка в обществе «человек политический» связывает с установлением социальной дисциплины сверху путем регламентации его жизнедеятельности со стороны органов государственной власти. Поэтому в его культурном архетипе возможность наведения порядка в обществе правовыми средствами не представляет особой ценности.

В государствоцентристском обществе особую природу имеет дуализм общественного бытия, который выражается в таких конфликтных тенденциях, где одной из сторон всегда выступает универсальная и автономная государственность. Это – конфликт между государственностью (универсализмом) и регионализмом (локализмом), между государственностью и национальными культурными традициями, между государственностью и социальными общностями. Отсюда и своеобразие представлений «человека политического» о свободе: это прежде всего свобода как самозащита от всевозможных проявлений государственной власти, которой невозможно доверять. Поэтому, характеризуя представление о свободе в России, Н.А. Бердяев писал, что «русский народ как будто бы хочет не столько свободы в государстве, сколько свободы от государства» [26]. Такое представление о свободе, как отмечают исследователи, является результатом отождествления государства с доминированием и подавлением [27].

В этом состоит одна из особенностей представления «человека политического» о свободе, которая трактуется как «свобода от...», т. е. она направлена против всего того, что ограничивает эту «свободу». Такое представление «человека политического» о свободе делает ценностью для него не столько саму свободу, сколько борьбу за нее [28]. Тем самым свобода в культурном архетипе «человека политического», по мнению некоторых авторов, имеет в России деструктивный характер и ассоциируется не с созиданием, а с разрушением. Российская интерпретация этого понятия символизирует, как отмечал Г.П. Федотов, «все иррациональное, слепое в русской жизни», которое проявляется в бунте и нигилизме, в то время как «русская государственность – непрерывное и мучительное преодоление хаоса началом разума и воли» [29].

Если представить, что свобода «по-русски» может рассматриваться как свобода от каких бы то ни было ограничений, то она вполне может быть проассоциирована с понятием «воля». Поэтому свобода, понимаемая как воля, не может быть ограничена, по мнению некоторых исследователей, ни властью, ни свободой других [30]. Отсюда свобода как воля – это свобода для себя и подавление других, признание только собственного права на выбор и отказ другим в таком же праве, а следовательно, и в свободе. Поэтому «человек политический» в России всегда дорожит своей «свободой-волей», поскольку она позволяет ему жить, не стесняя себя никакими социальными узами [31]. Русский идеал такой воли находит свое выражение, по мнению Г.П. Федотова, прежде всего в культуре бунта и тирании [32]. Отмечая эту особенность в характере русского народа, Н.О. Лосский писал, что «могучая сила воли относится к числу первичных основных свойств русского народа... Отсюда понятна страстность русских людей, проявляемая в политической жизни... Максимализм, экстремизм и фанатическая нетерпимость суть порождения этой страстности» [33].

Такое представление «человека политического» о свободе как воле придает особый характер социальным конфликтам в России. В их ходе стороны не просто отрицают друг друга, а стремятся стать единственной социальной целостностью, что приводит к глубокому социальному расколу в обществе. Причем этот раскол нельзя «снять» путем соглашений или компромиссов, его можно преодолеть, только уничтожая одну из противостоящих сторон.

Таким образом, российская государственность оказала большое влияние на формирование «человека политического» в России как ее нормативного типа личности. Культурно-архетипические начала этого типа личности, с одной стороны, выступают ценностно-смысловым основанием российской идентификации, а с другой – «незримо» определяют модели поведения россиян, с большей или меньшей устойчивостью воспроизводящиеся в обществе на протяжении многих веков, хотя и принимающих в зависимости от доминирующей символики весьма различные конкретные воплощения.

Примечание

1. Ворожейкина Т.Е. Государство и общество в России: исчерпание государствоцентричной матрицы развития // Политические исследования. 2002. № 4. С. 60.

2. Бердяев Н.А. Судьба России М., 1990; Бороноев А.О., Смирнов П.И. Россия и русские. Характер народа и судьба страны. СПб., 1992; Вьюнов Ю.В. Русский культурный архетип. Страноведение России. М., 2005; Касьянова К. О русском национальном характере. М., 1994; Лебедева Н.М. Архетип личности в русской культуре // Трибуна русской мысли. 2003. № 2; Лосский Н.О. Характер русского народа. М., 1990; Лурье С. В поисках русского национального характера // Отечественные записки. 2002. № 3; Сергеева А.С. Русские: стереотипы поведения, традиции, ментальность. М., 2005; Швец А.В. Базовая личность в России: социально-философское исследования: Автореф. дис. ... канд. философских наук. Ростов н/Д, 2006; Шубарт В. Европа и душа Востока. М., 2000.

3. Селиверстов А.В. Национальный характер русских и его влияние на становление современной российской государственности: Этносоциологический аспект: Автореф. дис. ... канд. социoл. наук. М., 1997.

4. Венгеров А.Б. Будущее российской государственности // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 18. Социология и политология. 1997. № 1. С. 19.

5. Воронин А.В. История российской государственности. М., 2002. С. 3; Исаев И.А. История России: Традиция государственности. М., 1995. С. 3.

6. Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С. 27–31.

7. Солоневич И.Л. Народная монархия. М., 1991. С. 19.

8. Чешков М.А. Государственность как атрибут цивилизации: кризис, угасание или возрождение? // Международная экономика и международные отношения. 1993. № 1. С. 29–31.

9. Авакьян С.А. Практика российской государственности // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 18. Социология и политология. 1997. № 1. С. 44.

10. Пастухов В.Б. От государственности к государству: Европа и Россия // Политические исследования. 1994. № 2.

11. Тихомиров Л.А. Указ. соч. С. 452–462.

12. Исаев И.А. Указ. соч. С. 3.

13. Венгеров А.Б. Будущее российской государственности. С. 22–23.

14. Венгеров А.Б. Патология государственности // Общественные науки и современность. 1991. № 5. С. 19–27.

15. Ильин В.В., Ахиезер А.С. Российская государственность: истоки, традиции, перспективы. М., 1997. С. 296–297.

16. Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или начало? М., 2005. С. 5–9.

17. Митрополит Иоанн. Русь соборная: очерки христианской государственности. СПб., 1995. С. 14–16.

18. Авакьян С.А. Указ. соч. С. 44–54.

19. Бердяев Н.А. Судьба России. М., 1991. С. 59.

20. Контарев А.А. Проблема самобытности российской государственности. Ростов-н/Д, 1998. С. 5–11.

21. Яковлев A.M. Российская государственность (историко-социологический аспект) // Общественные науки и современность. 2002. № 5. С. 78–85.

22. Артамонов В.А. Катастрофы в истории российской государственности // Общественные науки и современность. 1994. № 3; Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. Указ. соч. С. 5–8.

23. Ильин В.В., Панарин А.С., Бадовский Д.В. Политическая антропология. М., 1995. С. 108–109.

24. Лапкин В.В., Пантин В.И. Русский порядок // Политические исследования. 1997. № 3.

25. Пузанов В.И. Проектная культура Америки: образование // США: экономика, политика, идеология. 1993. № 6. С. 13–20.

26. Бердяев Н.А. Указ. соч. С. 12.

27. Курильски-Ожвэн Ш. Правовое государство и гражданин: сравнительный анализ индивидуальных представлений во Франции, России и Венгрии // Конституционное право: восточноевропейское обозрение. М., 1997. № 3–4. С. 47.

28. Горяинов Д.А. Проблема свободы в русской культуре// Философские науки. 1997. № 3–4. С. 146.

29. Федотов Г.П. Судьба и грехи России. СПб., 1992. Т. 2. С. 146.

30. Курильски-Ожвэн Ш. Указ. соч. С. 47.

31. Болотоков В.Х. Нация и ее национально-психологический мир (Опыт исследования в философии русского зарубежья). Нальчик, 1996. С. 201.

32. Федотов Г.П. Указ. соч. Т. 2. С. 286.

33. Лосский Н.О. Условия абсолютного добра. М., 1991. С. 263.




Похожие:

Лубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007 iconЛубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005

Лубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007 iconА. В. Лубский альтернативные модели исторического исследования
Л 106 Альтернативные модели исторического исследования / Отв ред. Ю. Г. Волков – М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2004....
Лубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007 iconЛубский А. В
России // Роль идеологии в трансформационных процессах в России: общенациональный и региональный аспекты: Материалы международной...
Лубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007 iconЛубский А. В
Лубский А. В. Политология в России: состояние и возможности политической концептологии // Государственное и муниципальное управление:...
Лубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007 iconА. В. Лубский конфликтогенные
Конфликтогенные факторы на Юге России: Методология исследования и социальные реалии / Отв ред. В. В. Черноус. – Ростов н/Д.: Изд-во...
Лубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007 iconЛубский А. В. Модернизация: смена парадигм // Модернизация: Россия и Европа: Сборник материалов. Т. – Ростов н/Д: Изд-во Рост ун-та, 2005

Лубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007 iconЛубский А. В. Государственная власть в России (исторические реалии и проблемы легитимности) // Российская историческая политология. – Ростов н/Д: Феникс, 1998

Лубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007 iconДополнительная программа по социальной психологии для кандидатского экзамена по специальности
Специфика социально-психологического подхода к пониманию личности. Развитие проблематики социальной психологи личности. Социальная...
Лубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007 iconФилософские проблемы социо-гуманитарного знания Типология гуманитарного знания
Гуманитарные науки-науки о духе. Общее для всех них слово. И в истории и современном состоянии гуманитарные науки имеют в качестве...
Лубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007 iconЛубский А. В. Цивилизационная специфика становления федерализма в России // Россия – Германия: проблемы федерализма (политологический сборник). Дортмунд – Ростов н/Д. 2000

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов