Лубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005 icon

Лубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005



НазваниеЛубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005
Дата конвертации04.09.2012
Размер396.52 Kb.
ТипДокументы


Лубский А.В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. 4. – Ростов н/Д: Изд.-во Ростовского ун-та, 2005.


В начале XXI в. в России заметно усилилось присутствие государства во всех сферах общественной жизни, а истоки этой тенденции специалисты усматривают «не только и не столько в самой власти, сколько в природе общества, делающей востребованным именно такой тип власти» [1].

Государственники видят в этом естественный процесс, знаменующий собой возвращение к единственно воз­можному в нашей стране типу развития, обусловленному ее природными условия­ми, географическим положением, масштабами территории, историческими традициями, этническим многообразием и особенностями социально-психо­логического склада населения. Рыночники оценивают усиле­ние роли государства как неизбежную, хотя и не вполне согласующуюся с либеральной теори­ей, плату за модернизацию, основным субъектом которой в России выступает «высшее политическое руководство». Демо­краты считают, что в российском социуме отсутствуют акторы, сопоставимые по силе с государством, и поэтому усиление государства рассматривают как объективно обусловленную реакцию центральной власти на все­властие олигархии и авторитарный произвол на региональном уровне.

В связи с этим некоторые исследователи полагают, что речь «идет о едином и достаточно последовательном процессе приспо­собления политической сферы к такому типу развития, при котором государ­ство (власть) играет центральную роль в структурировании экономических, политических и социальных отношений» [2]. Для определения такого типа разви­тия ученые используют понятие «государствоцентричная матрица» [3].

Это понятие было разработано в зарубежной научной литературе 90-х гг. ХХ в. на латиноамериканском материале [4]. Однако для отечественной интеллектуальной традиции идеи, лежащие в основе этого понятия, не являются чем-то принципиально новыми. Еще во второй половине 50-х гг. XIX в. в исторической науке сложилась государственная школа, представители которой решающую роль в историческом развитии России отводили государству. Глава этой школы Б.Н. Чичерин, рассматривая государство как высшую форму общежития, «органический союз народа, соединение всех общих его интересов», воплощение «сознания и воли народа как единого целого», видел в государстве творца истории и высшее достижение общественного прогресса [5].

Наиболее полно, по мнению Б.Н. Чичерина, руководящая роль государства проявилась в истории России, в которой сам народ был создан государством и все преобразования в общественной жизни направлялись государственной волей «сверху». В связи с этим теоретическое осмысление государства, его генезиса, развития и особенностей в России становится основой концепции русской истории государственной школы.
«И не только в силу преимущественного внимания историков-либералов к политической и юридической стороне общественной жизни, но и по той причине, что, с их точки зрения, российская история как целостный процесс народной и общественной жизни объективно выступает в форме государственной исторической жизни» [6].

В конце XIX в. представления государственной школы об особой роли государства в русской истории и его влияния на развитие русского общества были положены П.Н. Милюковым в основу теории «контраста» между историей России и Запада. Согласно этой теории общество и государство в Западной Европе строились «снизу вверх», а в России, где государство возникло значительно позже, чем на Западе, наоборот, – «сверху вниз». Возникновение сильной государственной власти в России П.Н. Милюков объясняет необходимостью борьбы с внешними врагами. Поэтому сложившееся в конце XV в. Московское государство он называет военно-национальным.

В это время Москва, пишет П.Н. Милюков, становится «настоящим военным станом, главным штабом армии», «война и финансы – эти два вопроса с конца XV в. надолго поглощают внимание центральной власти. Все другие существенные реформы, особенно реформы государственного управления, в конце концов, всегда вызывались этими двумя нуждами». В связи с этим государство в России стало самодовлеющей силой, закрепив за собой вначале военно-служилый класс, занявший место слабой земельной аристократии, а затем и крестьянство [7]. В этом П.Н. Милюков видел причину непрочности «нижних этажей» в России для перестройки общества.

В конце XIX – начале ХХ в. в общественно-политической мысли России сложилось консервативно-либеральное течение, которое основывалось на идее порядка, прогресса и свободы. Представители этого течения (Б.Н. Чичерин, П.Н. Милюков, П.И. Новгородцев, П.Б. Струве, С.Л. Франк) пути развития России связывали с укреплением государственной власти и либеральными реформами, а ее будущее – с сильной государственностью, обеспечивающей принципы личной свободы.

Основу консервативно-либерального течения в России составляла «либерально-государственническая идея». При общей либеральной направленности этой идеи ее отличительной чертой было наличие в ней консервативных элементов. Согласно этой идеи, которая отвергала либеральный принцип lasses-faire, государство должно проводить активную политику вмешательства в дела промышленности и торговли, в том числе и в плане ограничения частного произвола. В условиях модернизации России идеалом «либералов-государственников» становится сильное «правовое государство». Выступая за правовое регулирование отношений государства и личности, они рассматривали такое регулирование в качестве основы справедливости, в рамках которой закону и праву придавался нравственный смысл, а сами отношения трактовались в контексте нравственно-правовых ценностей.

В начале XXI в. значительная часть политической элиты в России также рассматривает «восстановление государственности» и «усиление вертикали власти» в качестве основного рычага экономической либерализаци и интеграции общества сверху на стабильной основе. Отечественные и зарубежные наблюдатели отмечают, что, с одной стороны, «большинство представителей политического класса России по-прежнему говорит на языке государственников, в основе которого лежит убеждение в уникальности России, которой самой судьбой предначертано двигаться по собственной полуавторитарной орбите» [8], с другой – и «российские либералы не возражают против президентской идеи сильной нации. Однако, по их мнению, Россия, как и другие европейские государства, может добиться успеха только в том случае, если разовьет свободную рыночную экономику, основанную на соблюдении законности и конструктивных связях с соседними государствами» [9].

Кредо «либерального государственничества» в современной России М.Н. Афанасьев выразил словами Б.Н. Чичерина: «либеральные меры – сильное правительство». При этом он подчеркнул, что в идеологическом плане «либеральное государственничество» представляет как раз то из нашего наследства, «от чего не только не нужно, но и не возможно отка­зываться реформаторам, поскольку государственный либерализм суть главное в российской модернизации, в ее трудной эволюции от внешних и насильственных форм к органичности, ее постепенной национальной идентификации». В политическом плане «либеральное государственничество» – это основа для консолидации просве­щенных и ответственных гражданских сил, альтернатива контр­реформистскому, реакционному и потому ложному государствен-ничеству коммунистов и «державников». В социальном плане «либеральное государственничество» дает «содержательный ответ на острую общественную потребность, соответствует массовым ожиданиям».

В связи с этим М.Н. Афанасьев пишет, что «разум­ное, действительное государственничество – это творческая задача, а не цепляние за омертвелые и мертвящие социальные формы». Решать эту задачу следует, исходя из трех общих предпосылок. Во-первых, сильное государство нужно не вместо либеральных реформ, а для реформ. Во-вторых, без сильного государства либеральные реформы в России не­возможны. В-третьих, сильным российское государство может стать только на пути последовательного, действенного республиканизма, создающего современные национальные политические формы, адекватные сложному, многообразному обществу [10].

Чем можно объяснить регенерацию в настоящее время государствоцентричной матрицы развития России и соответствующей ей «либерально-государственнической идеи»? Тем более, что к концу 1980-х годов эта матрица развития, казалось, полностью исчерпала свой потенциал в отечественной истории. На это указывали такие индикаторы, как потеря государством контроля над эконо­мической сферой (феномен «бюрократического рынка»), широкое распро­странение патрон-клиентских отношений, обветшание «механизмов» соци­ального и идеологического воздействия государственной власти на общество. Если в сталин­ский период государство было в состоянии проникать в общество, регулировать социальные отношения и перераспределять ресурсы, то в 1970–1980-е гг. разросшееся, неповоротливое и перегруженное функциями, советское государство посте­пенно утрачивало способность к достижению поставленных целей и успешно­му осуществлению намеченных стратегий. «Стержневая для данного типа вза­имоотношений между государством и обществом проблема – управление об­щественным развитием – все меньше поддавалась решению. Это и стало, как подчеркивают исследователи, од­ним из факторов кризиса середины 1980-х – 1990-х годов» [11].

Моделей объяснения регенерации в современной России государствоцентричной матрицы развития и «либерально-государственнической идеи» может быть несколько. Все зависит от масштаба рассмотрения проблемы. В масштабе hiс et nunc («здесь и сейчас») регенерация «либерально-государственнической идеи» была обусловлена тем, что 90-е гг. прошлого века в России – это время, с одной стороны, нарастающего кризиса, а с другой – очередного витка догоняющей модернизации в рамках мобилизационного развития, в котором государству отводилась решающая роль.

В кризисной ситуации опасности подвергается сама государственность, а вместе с ней и ценностные основания общества. В такой ситуации ни идеи либерализма, ни идеи социализма не смогли предложить необходимые рецепты, чтобы справиться с этой опасностью. В кризисном обществе в соответствии с законом «силового регулирования власти», сформулированным еще Б.Н. Чичериным, усиливается консервативное, «охранительное» начало [12]. Встраиваясь в структуру либеральных ценностей, оно порождает либерально-консервативную идею, в рамках которой государству отводится решающая роль по выводу вывода страны из кризисного состояния, в том числе и путем ограничения личностного начала. «Горький опыт, – писал Б.Н. Чичерина, – научает народы, что без сильной власти обойтись невозможно, и тогда они готовы кинуться в руки первого деспота. Отсюда то обыкновенное явление..., необходимость управлять на деле раскрывает все те условия власти, которые упускаются из вида в оппозиции. Либерал, облеченный властью, поневоле будет принужден делать именно то, против чего он восставал, будучи в оппозиции» [13].

Кроме того, распространение либеральных ценностей в трансформирующейся России привело к тому, что уже в конце ХХ в. стало ясно: идеи свободы и прав человека в стране не могут быть реализованы вне контекста порядка, обеспеченного сильным государством.

В последнее время при объяснении преобразований, осуществляемых в России, наряду с теорией модернизации, все шире стала использоваться цивилизационная парадигма. В современной России интерес к ней был актуализирован в связи с изучением влияния массового сознания на трансформационные процессы в обществе и роли российского государства в процессе модернизации.

В масштабе рассмотрения России как цивилизации регенерацию «либерально-государственнической идеи» можно объяснить особым культурным архетипом, который исторически в ней сложился. Этот архетип на неосознанном уровне проявляется не только в повседневной жизнедеятельности, но и в элитарном творчестве. Базовыми элементами этого архетипа являются этатизм – вера в государство как демиурга российской действительности и справедливость – вера в изначальное равенство всех людей перед богом, трансформированная у либералов-государственников в равенство перед законом.

В масштабе истории регенерацию «государствоцентричной матрицы» развития России в настоящее время можно рассматривать как возвращение к ее нормальному цивилизационному развитию, нарушенному в период реализации того проекта модернизации, который С. Хантингтон назвал «догоняющим развитием», сочетающим элементы классической модернизации и вестернизации [14].

В конце ХХ в. Россия стала напоминать Витязя на распутье. В национальном самосознании эта метафора актуализировалась в вопрос: куда идет Россия? Ответ на него вначале пытались дать в русле теории модернизации и парадигмы транзита. Однако, эти теории, созданные в русле методологии однолинейного прогрессизма и монистической интерпретации истории, порождали в интеллектуальном сознании синдром безальтернативности.

Следствием этого синдрома стало, в частности, появление в конце 80-х гг. ХХ в. работы Ф. Фукуямы «Конец истории», в которой констатировалось, что история как движение и борьба закончилась, ибо после окончания «холодной войны» образ Запада стал определяющим в современном мире. Однако процессы, развернувшиеся в конце ХХ в. вне пределов западного мира, поставили под сомнение этот вывод. Они обнаружили, что в эпоху глобализации мир становится не столько однородным и единым, сколько иерархичным и фрагментарным, а сама глобализация сопровождается социальным эффектом поляризации и культурной локализации.

В современном мире отчетливо проявляются две тенденции – глобализации и локализации. Глобализация как становление мироцелостности обнаруживает себя в формировании единого экономического, политического и информационного пространства. Глобализация, втягивая в это пространство различные по уровню экономического развития и социокультурной специфике локальные сообщества, порождает острые проблемы их модернизации. При этом, как показал Ш. Эйзенштадт, в условиях глобализации находящийся в трансформации Запад не может быть по-прежнему универсальным образцом развития. Каждое общество само решает, в каком типе модернизации оно нуждается. Появляется множество «модернизмов», складывающихся на локальном уровне [15]. Все это, как отмечают исследователи, актуализирует проблему поиска национальной модели модернизации, соответствующей интересам такой основной геополитической единице современности, как национальное государство.[16].

В конце ХХ в. в интеллектуальном сообществе развернулась критика теории и практики глабализации, стали говорить также о кризисе модернизационных теорий и конце парадигмы транзита [17]. Применительно к России о таком кризисе можно говорить прежде всего в связи с трудностями реформирования страны в русле неолиберальной концепции модернизации. Реформы 90-х гг. прошлого века, интерпретируемые в рамках теории модернизации и парадигмы транзита, так и не дали ответа на вопрос: куда идет Россия? Стало ясно, что прежде чем ставить вопрос о том, куда идет Россия, надо вначале ответить на вопрос: кто Мы?

Поиск ответа на этот вопрос активизировал в России цивилизационное самосознание и актуализировал в интеллектуальном дискурсе проблему специфики России как цивилизации. В последнее время появилось довольно значительное число работ, посвященных этой проблеме [18]. Однако в силе пока остается замечание, высказанное В.М. Межуевым несколько лет назад. Понятие «цивилизация», писал философ, взятое применительно к России, еще не по­лучило сколько-нибудь разработанного и концептуального значения [19].

В более широком контексте актуализация цивилизационного дискурса была обусловлена те­мой социокультурного плюрализма человечества, возвращающегося от униформизма к специфике. В этом дискурсе получило укоренение представление о России как самостоятельной цивилизации. Однако при этом сложились различные образы России как восточнохристианской, православной, русской, русско-славянской, российской и евразийской цивилизации.

Чем же обусловлено такое многообразие цивилизационных образов России в современном дискурсе? Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, надо вначале рассмотреть ту методологическую ситуацию, которая сложилась в современной общественной мысли.

Во-первых, это многообразие вполне вписывается в тот постнеклассический когнитивный контекст, в рамках которого происходит переход от монистической интерпретации социальной реальности к плюралистической, а методологический плюрализм становится нормой познавательной деятельности. Во-вторых, многообразие цивилизационных образов России обусловлено тем, что в настоящее время существует широкий разброс значений и смыслов, в которых употребляется само понятие «цивилизация».

Цивилизация как предмет изучения, по мнению некоторых исследователей, оказался настолько сложным, а «теоретические проблемы, связанные с выяснением специфики конкретных цивилизаций, настолько глубокими, что «машина» создания новых цивилизационных схем стала заметно пробуксовывать. Подчас создается впечатление, отмечает И.Н. Ионов, что «си­туация в области цивилизационных реалий, переплетения процессов глобализации и регионализации в мире сейчас усложняется быстрее, чем изобретаются новые тео­ретические подходы для ее анализа» [20].

Проблема разработки этих цивилизационных схем осложняется еще и тем, что, изучая историю или современную социальную реальность, ученый всегда имеет дело не только с предметом своего исследования, но и с соответствующей научной литературой, с текстами которой он находится в постоянном диалоге. В результате его цивилизационные построения имеют отношение не столько к самой действительности, сколько к языку. Это наводит на мысль, что понятие «цивилизация» принадлежит к понятиям особой природы. Впервые на это обратил внимание, по-видимому, английский философ и историк Р.Дж. Коллингвуд, который полагал, что за понятием «цивилизация» не стоит какая-либо эм­пирическая реальность. «Цивилизация» принадлежит к тем понятиям, которые называют­ся «философскими», «метафизическими», или, по Канту, «трансцен­дентальными», возникающими в силу «рефлектирующей способности суж­дения», независимой от эмпирического материала [21].

Представление о «цивилизации» как «философском», «метафизическом» понятии, возникающем в силу «рефлектирующей способности суж­дения», независимой от эмпирического материала, позволяет выявить гносеологическую природу существования в цивилизационном самосознаний самых разных образов России и при этом признать их самоценность.

В настоящее время сложилось «узкое» и «широкое» толкование понятия «локальная цивилизация». В русле «узкого» (однофакторного) толкования можно выделить следующие подходы к интерпретации локальной цивилизации с учетом доминирующих в них факторов: культурологический, этнопсихологический, экологический и социологический. В русле «широкого» (многофакторного) толкования понятия локальной цивилизации сложился «синтетический» подход, представители которого считают, что основу локальной цивилизации составляет не какой-либо один фактор, а взаимодействие самых разных факторов.

Образы России как восточнохристианской, православной, русской, русско-славянской цивилизаций сложились в рамках «узкого» (однофакторного) толкования понятия цивилизации, поскольку в них доминируют определенные факторы, выступающие в качестве цивилизационной матрицы, – религиозный или этнический. Образы России как российской и евразийской цивилизаций сложились в рамках «широкого» (многофакторного) толкования понятия цивилизации, поскольку в них в качестве основы цивилизации выступают сразу несколько факторов: географический, политический, этнопсихологический.

Восточнохристианская и православная цивилизации – это образы цивилизаций времени. Такие цивилизации формируются или путем исполь­зования информации (достижений) предшествующей цивили­зации, а также в результате «культурной эстафеты», или путем синтеза этой информации с культурной самобытностью. Русская, русско-славянская, российская и евразийская цивилизации – это образы цивилизаций пространства. Эти цивилизации формируются в качестве ответа или на вызовы природы, или на вызовы окружающего мира.

Сложившиеся в цивилизационном самосознании образы России обладают определенным эвристическим потенциалом, поскольку они «схватывают» существенные черты цивилизационного развития России. Однако признание когнитивной самоценности рассмотренных выше образов России в цивилизационном самосознании не исключает, а наоборот, предполагает исследование цивилизационной специфики России на основе универсальных методологических конструктов, которые могут быть созданы на основе многомерной интерпретации понятия локальной цивилизации.

Один из таких многомерных «мыслительных» конструктов может быть создан на основе трехмерного видения локальной цивилизации, базирующегося на спатиальном, темпоральном и конативном параметрах. Это позволяет построить такую эвристическая модель локальной цивилизации, структуру которой составляют: 1) матрица, или доминантная форма интеграции; 2) социотип развития; 3) культурный архетип. Для каждой локальной цивилизации эти структуры являются уникальными.

Выделение «цивилизационной матрицы», как отмечают исследователи, дает возможность рассматривать цивилизацию не как меха­ническую сумму составляющих элементов (стран, на­родов или регионов), а с учетом приобретенного ею нового системного качест­ва в процессе «интегрального эффекта» [22].Специфика российской цивилизации заключается в том, что ее матрицей выступает государственность.

В исследовательской практике понятию «государственность» в зависимости от методологических позиций приписывается разное значение. Один из первых исследователей специфики российской государственности Л.А. Тихомиров подчеркивал: «Несмотря на тысячелетние наблюдения различных проявлений государственности, несмотря на то, что определения ее делались иногда умами чрезвычайной проницательности и точ­ности, – содержание государственности оставляет и до сих пор место для различных толкований и споров» [23].

Исследователи отмечают также, что в современном российском политическом лексиконе слова «государственность» и «государство» выглядят синонимами. «В России говорят о сохранении государствен­ности, подразумевая создание государства, и о кризисе государства, имея в виду разрушение отжившей свое государственности». Однако, как подчеркивают специалисты, сейчас уже ясно что понятие «государственность» отнюдь не совпадает с понятием «государство», «различие между ними в определенных отношениях существенно» [24].

В определении государственности можно выделить несколько подходов: системный, реляционистский, деятельностный, исторический, психологический. В рамках системного подхода государственность представляется «сложным государственным организмом». И.А. Исаев во введении к работе, посвященной традиции российской государственности, пишет: «В книге речь пойдет о рождении и развитии российской государственности – ее принципов, идео­логии властвования, ее структур и аппарата. Мы по­старались максимально лаконично описать эти проце­ссы, показать преемственность в развитии главных идей и институтов, заимствования и специфику, которые имели место в истории государства» [25]. В русле этого подхода А.В. Воронин подчеркивает, что «государственность понимается как важнейший элемент общественной структуры, включающий в себя не только те или иные государственные учреждения, но и значительно более широкие моменты, такие как идеология, взаимоотношения государства и общества, связи с другими государствами» [26].

Такое представление о государственности является характерным и для А.Б. Венгерова, который отмечает, что «государственность – это определенное состояние общества, государство, взятое в эволюции. Государственность, которая на разных этапах истории выступает в разных формах государств того или иного этноса, народа, в раз­ных типовых характеристиках, с разной формой правления, с раз­ными функциями, тем не менее, все это государственность, т.е. государство, находящееся в развитии. Введение понятия государ­ственности фиксирует идею о необходимости расширить понятие государства, ввести дополнительные исторические (динамические) характеристики с целью объяснения того, куда идет то или иное государство, что строит то или иное общество, для расширения временного диапазона понимания и объяснения различных про­блем эволюции общественной жизни. Понятие государственности несет очень важную историко-прогностическую смысловую на­грузку».

Рассматривая специфику и будущее российской государственности, А.Б. Венгеров пишет, что введение этого понятия было обусловлено тем, что «рассмотрение го­сударственности России на протяжении столь значительного про­межутка времени позволяет лучше понять, во-первых, что сейчас происходит в России в государственно-правовой сфере, куда мы идем и, во-вторых, как государственность связана с теми или ины­ми общественными процессами» [27].

В русле реляционистского подхода Л.А. Тихомиров рассматривал государственность как отношение между «верховной властью и союзом людей». При этом он подчеркивал, что наиболее «бесспорную черту государственности составляет сознательность и преднамеренность творчества, и затем присутствие власти и принуждения». Для уяснения содержания государственности, омечал Л.А. Тихомиров, «необходимо принять во внимание, что такое представляет коллективность, называемая государством, и чем оно отли­чается от других коллективностей? Я ставлю здесь термин «коллективность» только для наглядности. В точном смысле понятия тут должно ставить термин «союз», совершенно справедливо употребляемый юристами-государственниками. Согласно с этим мы при анализе государства имеем собственно два необходимых элемента: 1) союз людей, расслоенных по социальным группам; 2) верховную власть. Оба эти элемента тесно связаны. Правильный анализ го­сударственности есть именно анализ отношений этих двух элементов; искусство же политики – есть искусство сохранения между этими элементами должного, то есть естественного по природе их отношения» [28].

Придерживаясь реляционистского подхода к пониманию государственности, И.Л. Солоневич акцентировал внимание на психологической составляющей взаимодействия верховной власти и народа. В связи с этим он отмечал, что «каждая государственность мира, и в особенности каждая ве­ликая государственность мира, отражает в себе основные пси­хологические черты нации-строительницы. Ни кли­мат, ни география здесь не играют никакой роли» [29].

Некоторые современные исследователи важнейшим условием формирования государственности также считают развитие национального самосознания народа, образующего данное государство. Вместе с тем они отмечают особую роль в становлении и развитии российской государственности «власти пространства над русской душой» [30], геополитического положения России между Востоком и Западом, идеи «Москва – третий Рим» [31].

М.А. Чешков, рассматривая государственность как атрибут цивилизации, имеет в виду прежде всего «государство в его отношении к социуму». В связи с этим в реляционистский подход он вводит культурно-исторические параметры. Выделяя в изучении государства культурно-истори­ческий подход, ученый пишет, что он «ориентирует исследователей на поиск исторических традиций государственности и ее культурного контекста, равно как и на преломление этих факторов в сознании агентов государства». В связи с этим М.А. Чешков смотрит на государственность через призму двух форм ее бытия – процессуального и структурного, что предполагает соподчинение логических форм и исторических структур государст­венности в общей глобально-исторической матрице. Исходя из этого, он рассматривает смену форм государственности в ходе развития цивилизации. Таких форм, пишет М.А. Чешков, три: монадная, отраженная и самодостаточная; в нынешнем кризисе государствен­ности рождается ее новая форма – плюралистическая.

Монадная государственность, характерная для эпохи становящейся цивилизации, замкнута, что задано ее базовой единицей, каковой служит община. Историческим основанием отраженной государственности является социум. Конкретной формой бытия этой государственности выступает «государство-нация». Ее самые общие черты – это производность от общества и автономия от него, дифференциация институтов и функций, корреляция с национальной общностью, суверенность. В этом плане отраженная государственность обладает подлинной субъектностью, ей присуще наличие «этатистского самосознания, становящегося идеологией этатизма в той мере, в какой всеобщность отраженной государ­ственности (и «государства-нации») понимается как модель любой государ­ственной организации в любом культурно-историческом пространстве». Самодостаточная государственность, как отмечает М.А. Чешков, «появляется лишь там и тогда, где и когда данная форма государственности сопряжена с ее господством над социумом или – точнее – над социумом в виде общества. Эта форма государственности складывается в нескольких видах: тотали­тарное государство и «государство всеобщего благоденствия». Оба этих вида отрицают отраженную государственность (или государство вообще) как ипостась общества, стремясь подчинить его, как таковое [32].

При деятельностном подходе к изучению государственности внимание исследователей акцентируется на практической деятельности государственных институтов или на способах решения государством исторически сложившихся в развитии общества проблем. Так, С.А. Авакьян в статье «Практика российской государственности» пишет: «У нас есть основания связывать государство с государствен­ными институтами, с тем, что государство должно делать, а прак­тику государства – с тем, что наблюдается при исполнении зако­нодательства. Рассматривая соотношение того, что заложено и что есть в реальности, можно отметить одну положительную предпо­сылку, способствующую развитию российской государственнос­ти, и семь отрицательных предпосылок, затрудняющих это разви­тие, нейтрализующих то, что хотелось бы сделать» [33].

В русле исторического подхода В.Б. Пастухов полагает, что «государственность есть продукт общества вообще. Ее история практически совпадает с историей общества. Государство есть продукт общества Нового времени. Государственность исторически развивается в государство. Развиваясь, государство, как и любой другой социальный феномен, проходит стадию становления, а затем после­довательно выступает как явление «в себе», «для себя», «для других». Трем послед­ним стадиям соответствуют три основные фазы развития государственности: госу­дарство-класс, государство-бюрократия, государство-нация.

На первом этапе, как отмечает В.Б. Пастухов, обособление государства от общества только намечается и его сущность почти никак не обнаруживает себя. Государство еще остается «вещью в себе» и относится к обществу как часть к целому. Один из общественных классов становится воплощением государственности.

На втором этапе государ­ство конституируется как особый класс, особая часть общества. Этот этап развития государственности связан с рождением бюрократии. Внутри государства-класса постепенно образуется специ­альный социальный слой, непосредственно осуществляющий государственные фун­кции. Этот слой находится в особых отношениях не только с обществом как целым, но и со всеми остальными классами. Государство-бюрократия не только отделено, но и противопоставлено обще­ству. В таком виде государство уже не «вещь в себе», а «вещь для себя». Сущность государства здесь уже рельефно обнаруживает себя, но еще не рас­крывается как движение противоречия между индивидом и обществом.

Третий, заключительный этап развития государственности связан с установле­нием общественного контроля над бюрократией. В ходе борьбы со всевластием бю­рократии происходит, с одной стороны, формирование на­ции, с другой – государство «расширяется» от слоя бюрократии до масштабов всего общества. На смену «государству-бюрократии» приходит «государство-нация». Общество тоже как бы удваивается, распадаясь на гражданское общество и политическое государство.

Таким образом, в концепции В.Б. Пастухова «государство-нация» – это высшая точка развития государственности, это – рубеж, где государство отрицает самое себя, ибо окончательное его отделение от общества здесь переходит в тождество с ним. Контуры государства как самостоятельного субъекта плавно размываются, и «государство-нация» выступает как форма, в которой «происходит движение противоречия между индивидом и обществом». Следовательно, исторически становление государственности заканчивается отделением государства от общества и индивида в качестве самостоятельного субъекта. В то же время осуществление правового государства обозначает первый шаг к преодолению государственности.

В историко-типологическом плане В.Б. Пастухов различает «две основные формы развития государ­ственности, соответствующие двум основным линиям возникновения и развития социальности: более ранняя «азиатская» и более поздняя «европейская». В соответствии с этим он выделяет две логики становления и развития государ­ственности: азиатский путь, когда государство возникает из системы естественных отношений как их продолжение, и европейский, когда оно ломает такие отношения, замещая их. Различия между двумя формами государственности В.Б. Пастухов видит в том, что «азиатская» государственность играет роль консерванта, она оказывается не способной к саморазвитию, «евро­пейская» государственность, наоборот, ускоряет разрушение естественных отношений и способ­ствует быстрому развитию социальных [34].

В научной литературе по разному понимается специфика российской государственности. При этом некоторые исследователи отмечают, что концептуально российскую государственность следует мыслить на двух уровнях: в рамках теории, учитывающей общие законо­мерности возникновения и развития государственности у разных народов, и в рамках теории среднего уровня, учитывающей специфические характеристики рос­сийской государственности. В связи с этим А.Б. Венгеров пишет: «Если взять проблему возникновения Рос­сийского государства, которая входит в теорию российской госу­дарственности, то следует отметить, что те особенности начально­го этапа, которые определяли характер появления Российского го­сударства, не существуют. Современное представление о возни­кновении Российского государства (тут можно и поспорить) та­ково, что этот процесс шел по общей схеме появления государст­ва у других народов».

Особенности российской государственности, по мнению А.Б. Венгерову, появились тогда, «когда в XIII в. полностью деформировался нормальный процесс госу­дарственно-правового развития. Это началось с татаро-монголь­ского ига, которое далее привело к ненормальному развитию от­ношений городов-государств и к последующей резкой и чрезмер­ной централизации перед лицом явной опасности. Пропуская ряд этапов, связанных с формированием Московского государства, формированием на его основе Российского государства, мы выхо­дим на более-менее стабильную историю развития российской государственности».

Российская государственность, как полагает исследователь, окончательно складывается незадолго до эпохи реформ Петра I. Именно в это время, пишет А.Б. Венгеров, отчетливо формулируются такие специфические для России вопросы, как крестьянский, национальный, геополитический, питейный и модернизационный. Эти вопросы и попытки их решения составляют, как полагает ученый, содержание особенностей российской государственности на протяжении последних трех столетий [35].

Рассматривая патологию российской государственности в начале 90-х гг. прошлого века А.Б. Венгеров отмечал, что самое глубокое социальное расстройство заключается в раздвоении «личности государства», удвоении его законодательных, исполнительных и иных властных структур и конфронтации между ними. К другим патологическим особенностям российской государственности, имеющим исторические корни, он относил «манию величия» и «манию преследования» [36].

A.M. Яковлев при определении особенностей российской государственности предлагает рас­смотреть три аспекта: государство, общество, гражданин. При этом он задается вопросами: «Все, что хорошо для госу­дарства, хорошо ли для общества? Все, что хорошо для общества, хорошо ли для гражданина? И во имя чего (кого) существуют (должны существовать) и общество, и государство?». На развитие государственности в России, как полагает исследователь, в числе прочих факторов серьезное влияние ока­зали социокультурная традиция российского правосознания, идеология самодержав­ного абсолютизма и российский вариант марксизма.

Под социокультурной традицией A.M. Яковлев понимает сово­купность относительно устойчивых, разделяемых большинством народа представ­лений о государственной власти, о праве, правосудии, о понятии справедливости. При этом он отмечает, что исторически русское народное правосознание противопоставляло право и мораль, право и правду, истину и правду. Отсутствие нравственной основы право­вого порядка разлагало общественные нравы, плодило правовой нигилизм и цинизм.

Рассматривая идеологию самодержавия, A.M. Яковлев пишет, что российское мышление характеризуется тем, что при определении основной поли­тической функции государства используется единственный и однозначный термин «власть» (сила власти). Характерна также связь российского термина «государство» с понятиями «господ­ство», «само­державие». Российская абсолютистская идеология, как отмечает исследователь, «утверждала принцип единства земной и небесной власти в руках царя-самодержца. В основе такой власти лежат три принципа: верховность, самодержавие, неограни­ченность».

На специфику российской государственности повлияло, по мнению А.М. Яковлева, отношение к праву российского варианта марксизма. В марксистской теории, пишет он, «право было отделено от общества и связано только с государством. Право было пред­ставлено главным образом в качестве проек­ции воли господствующего класса». В результате такие либеральные правовые конструкты, как приоритет права, неприкосновенность личности, прирожденные права человека, разделение властей, конституционализм, парламентаризм, независимость судей и т.д., были с презрением отвергнуты марксизмом, ибо считались идеологическим прикры­тием, служащим интересам класса буржуазии.

Поэтому традиционное российское правосознание, идеологию самодержавия и марксист­скую теорию объединяет, как считает А.М. Яковлев, одна кардинальная черта: отрицание высшей ценности чело­веческой личности, основополагающего значения прав и свобод человека и гражда­нина, права как проекции этих высших социальных ценностей. Кроме того, российскую культурную тра­дицию, абсолютистскую идеологию царизма и теорию марксизма в его российском варианте характеризует определение государственной власти как орудия насилия, неразрывно связанного с идеей доминирования, господства силы.

В силу этого специфика российской государственности усматривается исследователем в том, что через всю ее историю в различных формах вос­производился единый принцип: государственная воля – все, права человека – ничто, лишь государство обладает свободой (произволом) создавать и укреплять империю, строить коммунизм и т.д. [37].

Л.А. Тихомиров специфику российской государственности усматривал прежде всего в особенностях верховной власти в России как власти единоличной (ответственной), сильной (авторитетной), справедливой (нравственной), существующей для народа, но «служащей не народу, а Правде» [38]. И.А. Исаев специфику российской государственности видит в особенностях функционирования «государственного механизма» в России, во «взаимодействии в ее истории традиций и заимствований» [39].

Митрополит Иоанн называл российскую государственность соборной, выделяя такие ее черты, как 1) единство религиозно-нравственного начала, положен­ного в основание державного строительства, государственной идеологии, общественного устройства, семейного быта и лич­ного поведения граждан; 2) единство государственной власти – надклассовой, надсословной, – ограниченной в своем повелевающем действии лишь верностью народным святыням, соответствием общест­венным идеалам; 3) единство духовной власти; 4) симфония властей как залог справедливости общественного устройства, властей – государственной и церковной, духовной и светской в деле их совместного служения на поприще общественного развития, понимаемого, по слову Священного Писания, как Божие тягло [40].

А.С. Ахиезер, рассматривая социокультурные основания российской государственности, ее специфику связывает, в первую очередь, с расколом общества. В связи с этим он пишет, что «специфические проблемы российской государственности за­ключаются в том, что она является продуктом высоко дезорга­низованного общества. Высокий уровень дезорганизации таит в себе опасность потери государством своих функций и дискреди­тации в обществе, что, согласно опыту истории, может привести к его разрушению».

А.С. Ахиезер отмечает, что важным элементом культурной основы государственности является высокая ценность определенного типа отношений, стремление их воспроизводить, что и является необходимым условием воспроизводства любых отношений, включая отноше­ния государственной жизни. Сама эта способность рассматри­вать отношение как высокую ценность является сердцевиной, важнейшим определением нравственности. В этой связи можно говорить о нравственных основаниях государственности, соот­ветствии (или несоответствии их друг другу).

Основой российской государственности в этом плане, по мнению А.С. Ахиезера, выступает духовность. В России как расколотом обществе существует разнообра­зие духовных идеалов, среди которых он предлагает рассмат­ривать, прежде всего, такие полюса дуальной оппозиции, как «вечевой (традиционный) иде­ал» и «либеральный идеал».

В оппозиции этих идеалов исследователь видит па­радокс российской государственности, выход из которого российское общество искало в двух противоположных, исключа­ющих направлениях. При этом «конфронтация, – пишет А.С. Ахиезер, – не перерастала в диалог, а приобретала характер раскола с крайне низким уровнем взаи­мопроникновения полюсов расколотого общества. Каждая сто­рона не всегда пыталась истребить представителей другой сто­роны. Но подобные крайности возникали периодически. В относительно спокойные времена это выражалось в том, что каждая из расколотых сторон была мало озабочена воспроиз­водством противоположного полюса на его собственной осно­ве, но пыталась его изменить коренным образом, что могло переходить в попытки полного его подавления, уничтожения. Снизу культивировались догосударственные, антигосударствен­ные ценности, программы воспроизводства общества, в кото­рых эти ценности приближались к нулю».

Выявляя различия между государствен­ностью в России и на Западе, А.С. Ахиезер считает, что в процессе формирования российской государственности «возникло напряженное поле борьбы монологов власти и народ­ной культуры». На Западе, наоборот, «власть и дух создали напряженное поле, стимулирующее диалог». Рассматривая развитие российской государственности под углом зрения изменения соотношения монолога и диалога, он обнаружи­л «существование сложного циклического процесса: перио­дические попытки расширения легального диалога, выработка его легальных форм и негативный ответ на эти попытки» [41].

Рассматривая практику современной российской государственности, С.А. Авакьян выделяет одну положительную предпо­сылку, способствующую ее развитию, и семь отрицательных предпосылок, затрудняющих разви­тие российской государственности, нейтрализующих то, что хотелось бы сделать. Положительной предпосылкой, пишет исследователь, является «то обстоятельство, что все институты, характеризующие государственность, в России имеются. Так, у нас есть Конституционный Суд, Президент, Пар­ламент, состоящий из нижней и верхней палат (причем, постоян­но действующий профессиональный парламент). Этим мы фор­мально, с конституционно-правовой точки зрения, не отличаемся от западных стран. Однако существуют и отрицательные предпосылки, влияю­щие на практику российской государственности». К ним С.А. Авакьян относит: 1) «двойной стандарт» в оценке деятельности институтов власти; 2) политическую нетерпимость; 3) взаимное неуважение властей; 4) нерегламентированность процедур властной деятельности; 5) слабую экономическую обоснованность разработки правовых актов; 6) отсутствие уважения к праву; 7) особенности российского самосознания [42].

Специфика российской государственности, на наш взгляд, обусловлена в первую очередь тем, что она выступает матрицей российской цивилизации, доминантной формой ее социальной интеграции. Российская государственность, являясь доминант­ной формой интеграции, с одной стороны, политическим «обручем» скрепляет разнородные земли, народы и культуры, а с другой – формирует единый для цивилизационного ареала нормативно-цен­ностный порядок, или символический универсум. Этот порядок представляет собой генерируемые государственной властью духовные принципы национального единства, или то, что получило название «национально-государственной идеи», задающей «общее дело».

В этом плане государственность можно рассматривать как государственно-организо­ванную форму общества, включающую государственно-правовые институты, национально-государственную идею и прак­тику ее реализации. Государственно-правовые институты, осуществляющие управление обществом, выполняют интеграционную, мобилизационную и регулятивную функции. Национально-государственная идея – это система представлений об идеалах и долговременных целях развития, а также о принципах взаимодействия государства с обществом, человеком, окружающей средой и окружающим миром.

Особенность российской государственности заключается в том, что ее институты складывались в русле форсированного создания вначале «военно-националь­ного» и «вотчинного», а затем «полицейского» и «интервенционистского» государства. Специфика «военно-националь­ного» государства, сформировавшегося в период приобретения Россией государственного суверенитета в конце XV в., заключалась в том, что это государство было многонациональным, а государственный суверенитет приходилось отстаивать, постоянно воюя с западными, восточными и южными «соседями».

Особенности российской государственности были обусловлены и своеобразием «вотчинного государства», возникшего в XVI в. в эпоху Московского царства. В Московском государстве сложился особый взгляд на отношение власти и собственности, которое, пронизав все институты государственной власти, придало им характер такого государства, подобия которого было не сыскать в Западной Европе. Московские князья, а затем русские цари, обладавшие огромной властью и престижем, были убеждены, что вся земля принадлежит им, а страна является их «собственностью», ибо строилась и создавалась она по их повелению. Такое убеждение предполагало, что все живущие в России являются «государевыми слугами», находящимися в прямой и безусловной зависимости от царя, и поэтому не имеющими права претендовать ни на собственность (в европейском смысле слова), ни на какие-либо неотъемлемые личные «права». Московские государи обращались со своим царством примерно так же, как их предки обходились со своими вотчинами. Поэтому идея государства в европейском смысле слова вообще отсутствовала в России вплоть до середины XVIII в. Поскольку в России не было идеи государства, то не было и идеи общества: государство признало права различных сословий и социальных групп на юридический статус и на узаконенную сферу свободной деятельности лишь в царствование Екатерины II.

Предлагая национально-государственную идею, т.е. формируя «общее дело». задавая цели развития общества и единый в нем символический универсум и нормативно-ценностный порядок, государственность выступает в России в роли «демиурга» ее истории и социального бытия. При этом государственность то превращала Россию путем реформ «сверху» в великую державу, то становилась непосредственной причиной национально-государственных катастроф [43].

Реформы в России, проводимые в рамках «догоняющего развития», осуществлялись в ситуации социокультурного раскола, обусловленного целерациональным типом мышления российских реформаторов и ценностно-рациональным стилем мышления управляемого большинства. Этот раскол, первоначально сопровождаемый общественной эйфорией от «захватывающих дух» целей преобразований, приводил в конечном счете к «отторжению» реформ на уровне массового менталитета как только обнаруживалась социальная неэффективность их результатов. Действуя в рамках мобилизационного развития, российская государственность испытывала «перегрузки», постоянно ставя такие задачи и раздавая такие обещания, которые невозможно было выполнить.

Специфика российской государственности заключается также в содержании национально-государственной идеи и практики ее реализации. Национально-государственная идея, задавая «общее дело», ставит перед обществом определенные задачи и намечает способы их решения, и в этом плане она выступает интегрирующим фактором российского общества. Национально-государственная идея определяет также общие принципы отношения государства с обществом, человеком, окружающей средой, внешним миром.

Основу национально-государственной идеи в России составляют «полицеизм» и «интервенционизм», воплощенные в вере в возможность достижения прогресса путем насилия, прочно утвердившиеся в России в эпоху Петра I. На государственном уровне «полицеизм» и «интервенционизм» проявлялись в бюрократически «заботливом» отношение ко всем сторонам не только общественной, но и частной жизни людей, постоянных социальных экспериментах, а также в бюрократических замыслах построить идеальное общество. Вместе с тем «полицеизм» и «интервенционизм» – это не только политическая теория и практика, но и стиль жизни, ментальная установка населения.

Полицейско-интервенционистский пафос есть пафос учредительный и попечительный. В контексте взаимодействия государства с обществом «полицеизм» и «интервенционизм» в России – это государственный патернализм, попечительски заботливый по отношению к обществу и настроенный решать его социальные проблемы, а также готовность к контролю за всеми сферами общественной жизни и наведению в обществе необходимого порядка.

В контексте отношений государства с человеком «полицеизм» и «интервенционизм» – это патриархальный этатизм, основанный на вере в «чудо» со стороны государства, персонифицированного в «хорошем» хозяине умеренно-авторитарного толка. Этатизм ориентирует человека не на «диалог» с государственной властью, а на «подчинение» ей или ее «ниспровержение», а государство – на принятие государственно-политических решений без учета общественного мнения и интересов человека. Любые решения, начиная с древнейших времен, принимались в России по одной и той же схеме: единолично или «единогласно» узким кругом «дворцовых» фаворитов. Власть при этом не только не руковод­ство­валась законами, но и не считала нужным, хотя бы ради приличия, как-то объяснять принятые решения.

В отношениях государства с окружающей средой «полицеизм» и «интервенционизм» – это прежде всего экстенсивизм и монументализм, обусловленные огромными колонизуемыми пространствами России и ее богатыми сырьевыми ресурсами. Экстенсивизм и монументализм порождали постоянное стремление к расширению производства, а не к качественному его преобразованию.

В отношениях российского государства с внешним миром «полицеизм» и «интервенционизм» обнаруживается в мессианизме и монументализме. Мессионизм как принцип взаимодействия с внешним миром базировался на идее исключительной роли России как хранительницы истинной веры или идеологии и был направлен на их распространение. Монументализм как потребность в грандиозных формах самовыражения был связан со стремлением к «величию»: в русском языке слово «великий» означает не только «большой», но и «могущественный». «Полицеизм» и «интервенционизм» в отношениях Российского государства с внешним миром сопровождилсь пульсирующим циклом «расширения – сжатия» государственной территории.

Постоянная потребность в обороне, расширении сфер влияния и традиционных ресурсов развития сопровождалась в России политикой внешнеполитической экспансии и внутренней централизации, которая обеспечивала ее территориально-государствен­ную целостность и блокировала тенденции к дезинтеграции. Это происходило в первую очередь за счет авторитета власти и насилия, с помощью которых политический режим принуждал население принимать любые лишения при решении задач мобилизационного развития. Массированный потенциал насилия, которым обладала государственная власть, выдвигал политические факторы на первое место среди прочих источников этого развития и служил источником перманентной конфликтогенности в России.

Особенностью российской государственности является также то, что характер российского общества определяется не договором, соглашением граждан и государственной власти об обоюдном соблюдении законов, а молчаливым сговором об обоюдной безнаказанности подданных и государства при их нарушении. Поэтому в России, где стороны перманентно нарушают закон, государство выступает не «примиряющим», а «усмиряющим» началом, а подданные – «безмолвствующим большинством» или «бунтарями».

В связи с особой ролью государственности в России как цивилизации особую природу в ней имеет дуализм общественного бытия, который выражается в таких конфликтных тенденциях, где одной из сторон всегда выступает универсальная и автономная государственность. Это – конфликт между государственностью (универсализмом) и регионализмом (локализмом), между государственностью и национальными культурными традициями, между государственностью и социальными общностями.

Социальные конфликты в России носят особый характер: в их ходе стороны не просто отрицают друг друга, а стремятся стать единственной социальной целостностью, что приводит к глубокому социальному расколу в обществе. Этот раскол нельзя «снять» путем соглашения, его можно только подавить, уничтожая одну из противостоящих сторон. Отсюда и своеобразие трактовки в культурном архетипе понятия свободы как признания только собственного права на выбор и отказ другим в таком же праве. Свобода по-российски – это воля, как свобода для себя и подавление других. Историческая особенность социальных конфликтов в России состоит также в том, что наиболее конфликтогенными зонами в ней являются окраины государства.

Символический универсум, генерируемый российской государственностью, придавал ей легитимный характер, опиравшийся не столько на веру или идеологию, сколько на этатистско-патерналистские представления о необходимости сохранения политического единства и социального порядка в качестве антитезы локализму и хаосу. Такой символический универсум являлся реальным основанием соединения в российской цивилизации разнообразных национальных, религиозных и культурных традиций. Поэтому распад такого универсума всегда приводил к актуализации этих традиций, локализации символического пространства цивилизации и усилению дезинтеграционных тенденций в ней, что сопровождалось социальными, в том числе и этническими конфликтами.

Россия является поликонфессиональной и поликультурной цивилизацией, что, как отмечают исследователи, характерно для всех великих цивилизаций, за исключением исламской, основанной на конфессиональном единстве [44]. В российской цивилизации не существует сердцевинного государства (core states), ибо русские как главный источник интеграции не имеют собственного государства. Но при этом русский язык является одним из важных факторов цивилизационной интеграции, поскольку выступает основным способом трансляции культурных ценностей надэтнического характера. Поэтому российская государственность носит надэтнический и надконфессиональный характер.

Существует мнение, что государственность в России является разновидностью государственности традиционно-восточного типа. Однако следует отметить, что если роль государства на Востоке и в России была огромной, то формы государственности и исторические функции были различными: на Востоке  сложилась деспотическая государственность, в России – патерналистская. Кроме того, на Востоке государственность и нормативно-ценностный порядок (религии) были автономными. Государственность являлась, часто искусственной, формой национальной интеграции, а религия задавала нормативно-ценностный порядок для всего цивилизационного ареала. В России государственность сливалась с этим нормативно-ценностным порядком, что выливалось в патерналистский этатизм. Поэтому на Востоке деспотическая государственность было усмиряющим началом, а в России этатистско-патерналистская государственность – объединяющим.

В российской цивилизации доминирует мобилизационный социотип развития. Институциональную матрицу культурного архетипа составляют этатизм, патернализм, социоцентризм, миссионизм, экстенсивизм, монументализм, носящие надэтнический, но подконфессиональный характер.

Особенность российской цивилизации состоит в том, что государственность в ней носит надконфессиональный характер, а культурный архетип – подконфессиональный характер. В культурном архетипе российской цивилизации, выступающем фактором ее стабильности, сложилось терпимое отношение к конфессиональным различиям. Кроме того, для всех религий, распространенных в ее ареале, характерен сильный «языческий» элемент, который препятствует фундаментализации массового религиозного сознания на уровне повседневности. Поэтому в российской цивилизации фактором конфронтации выступают не столько конфессиональные различия, сколько сама государственность, носящая интервенционалистский характер.

Каковы перспективы становления новой российской государственности? Российская государственность формируется в условиях реформ, опыт которых свидетельствует о том, что для успешного их проведения требуется соблюдение, по крайней мере, двух условий.

Во-первых, реформы должны соответствовать социокультурному пространству, в котором они осуществляются, т.е. быть санкционированы менталитетом (как на осознанном, так и неосознанном уровнях). Если реформы не воспринимаются как необходимые и конструктивные, не вызывают положительных эмоций, а, наоборот, провоцируют массовое дискомфортное состояние и сопровождаются социальной энтропией, то это может вызвать всплеск социальной агрессивности у определенной части населения и стремление возвратиться к привычному порядку вещей. Во-вторых, реформы могут успешно проводиться только легитимной государственной властью, которая в состоянии согласовать ценностные ориентации различных групп населения по поводу целей и средств преобразований и не допустить перерастание социокультурных противоречий раскола в необратимый процесс социальной дезорганизации.

Поэтому перспективы становления новой российской государственности тесно связаны с проблемой легитимации государственной власти. Легитимность – это не законность (легальность), а «признание» или «оправдание», и, следовательно, поддержка или солидарность. Реально-идеальная сторона легитимности государственной власти – это вопрос компетенции науки и филосо­фии, который может решаться по-разному в зависимости от ме­тодологических ориентаций исследователей. На наш взгляд, феномен легитимности возникает тогда, ко­гда, с одной стороны, она на практике соответствует тому образу, который сложился на уровне политического менталите­та. С другой стороны, тогда, когда результаты и способы ее дея­тельности соответствуют социальным и индивидуальным ожи­даниям и представлениям. Реально-онтологическая сторона легитимности государственной власти – это дело «вкуса и моды» различных социальных общностей и индивидуальных биографий. «Вкуса» как внутренних предпочтений, формируемых культурным ар­хетипом. «Моды» как внешних предпочтений, возникающих вследствие ментальных новаций под воздействием «символического капитала власти».

«Вкус» и «мода» формируют подвижный символический универсум, в рамках которого осуществляется легитимация государственной власти, т.е. ее признание или поддерж­ка, солидарность или самоидентификация с ней со стороны различных социальных общностей и индивидов. Легитимная государственная власть, наделенная когнитивными и ценностными санкциями со стороны «управляемых», оказывается в состоянии согласовать социальные ориентации различных групп населения по поводу целей и средств преобразований и не допустить перерастания социокультурных противоречий в необратимый процесс государственнической дезорганизации.


Примечания

1. Ворожейкина Т.Е. Государство и общество в России: исчерпание государствоцентричной матрицы развития // Политические исследования. 2002. № 4. С. 60.

2. Там же. С. 61.

3. Термин «матрица» представляется специалистам более точным, чем «модель», поскольку указы­вает на среду, рамки, контекст, в которых такое развитие осуществляется.

4. Cavarazzi М. Beyond Transitions tо Democracy in Latin America // Journal of Latin American Studies. 1992. N 6.

5. Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М., 1866. С. 389; Он же. Опыты по истории русского права. М., 1858. С. 369.

6. Ерыгин А.Н. Цивилизационно-историческая специфика российской государственности // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 12. Социально-политические исследования. 1993. № 5. С. 30.

7. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 1. СПб., 1896. С. 149.

8. Шевцова Л. «Периферийный либерализм» в России // Foreign Policy, (США). 12 октября 2004. (http://www.inosmi.ru/translation/213714.html).

9. Вагстил Ст., Островский А. Власть Путина слишком авторитарна – даже для него самого // The Financial Times (Великобритания). 17 декабря 2004. (http://www.inosmi.ru/translation/215736.html).

10. Афанасьев М.Н. Клиентелизм и российская государственность. 2-е изд., доп. М., 2000. С. 301.

11. Ворожейкина Т.Е. Указ. соч. С. 62.

12. Голиков А.К. Особенности русской либеральной традиции в решении проблем свободы, личности и государственности // Социально-гуманитарные знания. 2004. № 3. С. 241–250.

13. Чичерин Б.Н. Несколько современных вопросов. М., 1904. С. 200–201.

14. Huntington S. The Clash of Civilization and the Remaking of World Order. N.Y., 1996. P. 75.

15. Eisenstadt S. N. Multiple Modernities//Daedalus. Winter 2000. Vol. 29. N 1. P. 3–29.

16. Федотова В.Г. Теория модернизации и Россия // Гуманитарный ежегодник. 3. Ростов н/Д, 2004. С. 230–231.

17. Володин А.Г. Современные теории модернизации: Кризис парадигмы // Политическая наука. Политическое развитие и модернизация: Современные исследования. М., 2003. № 2. С. 8–29; Карозерс Т. Конец парадигмы транзита // Там же. С. 43–65.

18. См. об этом подробнее: Лубский А.В. Россия: проблема цивилизационной идентификации // Гуманитарный ежегодник. 2. Ростов н/Д, 2003. С. 62–94.

19. Межуев В. Российская цивилизация: утопия или реальность? // Россия. XXI. 2000. № 1. С. 45–46.

20. Ионов И.Н. Теория цивилизаций на рубеже XXI века // Общественные науки и современность. 1999. № 2. С. 127.

21. Киссель М.А. Цивилизация как диалектический процесс. Проблема цивилизации в философии Р.Дж. Коллингвуда // Цивилиза­ции. Вып. 1. М., 1992. С. 39.

22. Санаи М. Диалог цивилизаций и исламский фактор // Глобалистика: Энциклопедия / Гл. ред. И.И. Мазур, А.Н. Чумаков. М., 2003. С. 313.

23. Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С. 27.

24. Венгеров А.Б. Будущее российской государственности // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 18. Социология и политология. 1997. № 1. С. 19; Пастухов В.Б. От государственности к государству: Европа и Россия // Политические исследования. 1994. № 2.


25. Исаев И.А. История России: Традиция государственности. М., 1995. С. 3.

26. Воронин А.В. История российской государственности. М., 2002. С. 3.

27. Венгеров А.Б. Будущее российской государственности. С. 18–21.

28. Тихомиров Л.А. Указ соч. С. 27–31.

29. Солоневич И.Л. Народная монархия. М., 1991. С. 19.

30. Бердяев Н.А. Судьба России. М., 1991. С. 59.

31. Контарев А.А. Проблема самобытности российской государственности. Ростов н/Д, 1998. С. 5–11.

32. Чешков М.А. Государственность как атрибут цивилизации: кризис, угасание или возрождение? // Международная экономика и международные отношения. 1993. № 1. С. 29–31.

33. Авакьян С.А. Практика российской государственности // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 18. Социология и политология. 1997. № 1. С. 44.

34. Пастухов В.Б. От государственности к государству: Европа и Россия // Политические исследования. 1994. № 2.

35. Венгеров А.Б. Будущее российской государственности. С. 22–23.

36. Венгеров А.Б. Патология государственности // Общественные науки и современность. 1991. № 5. С. 19–27.

37. Яковлев A.M. Российская государственность (историко-социологический аспект) // Общественные науки и современность. 2002. № 5. С. 78–85.

38. Тихомиров Л.А. Указ. соч. С. 452–462.

39. Исаев И.А. Указ. соч. С. 3.

40. Митрополит Иоанн. Русь соборная: очерки христианской государственности. СПб., 1995. С. 14–16.

41. Ильин В.В., Ахиезер А.С. Российская государственность: истоки, традиции, перспективы. М., 1997. С. 296–297, 344–345, 354.

42. Авакьян С.А. Указ. соч. С. 44–54.

43. См.: Артамонов В.А. Катастрофы в истории российской государственности // Общественные науки и современность. 1994. № 3.

44. Ионов И.Н. Парадоксы российской цивилизации // Общественные науки и современность. 1999. № 5. С. 119.





Похожие:

Лубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005 iconЛубский А. В. Государственность и нормативный тип личности в России // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д; М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2007

Лубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005 iconЛубский А. В. Какова связь между российской государственностью и русским культурным архетипом? // Культурология в вопросах и ответах. – М.: Гардарики, 1999
В российской цивилизации государственность выступает доминантной формой социальной интеграции, задавая единый для российского общества...
Лубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005 iconЛубский А. В. Модернизация: смена парадигм // Модернизация: Россия и Европа: Сборник материалов. Т. – Ростов н/Д: Изд-во Рост ун-та, 2005

Лубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005 iconА. В. Лубский конфликтогенные
Конфликтогенные факторы на Юге России: Методология исследования и социальные реалии / Отв ред. В. В. Черноус. – Ростов н/Д.: Изд-во...
Лубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005 iconЛубский А. В
России // Роль идеологии в трансформационных процессах в России: общенациональный и региональный аспекты: Материалы международной...
Лубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005 iconЛубский А. В
Лубский А. В. Политология в России: состояние и возможности политической концептологии // Государственное и муниципальное управление:...
Лубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005 iconКонференция, материалам которой посвящен настоящий сборник, была проведена на базе кафедры политологии Ростовского государственного университета.
Лубский А. В. Сравнительная политология: научная дисциплина или когнитивное «знахарство» (вместо предисловия) // Преподавание сравнительной...
Лубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005 iconПространство российской цивилизации
Цивилизации возникают в рамках определённого пространства, понимаемого в широком смысле – как пространство географическое, социальное,...
Лубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005 iconЛубский А. В
Лубский А. В. Легитимность политической власти как методологическая проблема // Волков Ю. Г., Лубский А. В., Макаренко В. П., Харитонов...
Лубский А. В. Государственность как матрица российской цивилизации // Гуманитарный ежегодник. – Ростов н/Д: Изд во Ростовского ун-та, 2005 iconЛубский А. В. Кризис или становление Российской государственности? // Мир на Кавказе для нас и наших потомков. – Ростов н/Д. 2002
В конце ХХ в было модным рассуждать о кризисе Российской государственности, с которым связывались все негативные явления в постсоветской...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов