Констелляция | понятий для подхода к проблеме icon

Констелляция | понятий для подхода к проблеме



НазваниеКонстелляция | понятий для подхода к проблеме
Дата конвертации05.09.2012
Размер318.7 Kb.
ТипДокументы




ж-л «Политические Исследования», 1999, № 5.


СИМВОЛИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА: КОНСТЕЛЛЯЦИЯ

| ПОНЯТИЙ ДЛЯ ПОДХОДА К ПРОБЛЕМЕ

С.П. Поцелуев



62

СИМВОЛИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА КАК ИНСЦЕНИРОВАНИЕ И ЭСТЕТИЗАЦИЯ

Символическая политика принадлежит к числу тем, которые активнее всего обсуждаются сегодня в западной политической науке. Отечественная же политология только приступает к освоению данной проблематики, так что существует потребность в определении ее круга понятий. В предлагаемой ста­тье делается попытка выстроить констелляцию такого рода понятий, откры­тую для дальнейших изменений, но не тождественную простому собранию публицистических метафор.

Под символической политикой мы понимаем особый род политической коммуникации, нацеленной не на рациональное осмысление, а на внушение устойчивых смыслов посредством инсценирования визуальных эффектов. Символическая. политика — это не просто действие с применением симво­лов, а действие, само выступающее как символ. Сразу следует оговориться: любое политическое действие (от указов президента до телевизионного ин­тервью террориста) имеет экспрессивно-символическую сторону, которая служит эмоционально-смысловым "клейстером" для многообразных элемен­тов общественной жизни. Такая символическая экспрессивность отнюдь не всегда нацелена на обман чувств; она вообще необходима любому политику, чтобы привлекать к себе внимание, создавать мотивы, провоцировать дейст­вия. В этом смысле символический аспект политики является в моральном отношении вполне легитимным и даже незаменимым средством, особенно когда иные дискурсивные средства недоступны. Однако символическая поли­тика есть не безличный и стихийный способ массовой коммуникации, но сознательное использование эстетически-символических ресурсов власти для ее легитимации и упрочения посредством создания символических "эрзацев" (суррогатов) политических действий и решений. Значит, символическая по­литика специфическим образом эксплуатирует сущность символа как такой образной конструкции, которая может указывать на любые области бытия, придавая последним качества безграничных феноменов (1, с.443).

Любая символическая политика, осуществляемая как властью, так и под­властными, предполагает асимметричность социальной коммуникации, когда настоящий обмен информацией между верхами и низами общества затруднен или невозможен. В данном случае власть символически инсценирует то, чего реально нет, чего она не может или не хочет делать, но что ожидает получить от нее публика.
При этом символическая политика активно использует эсте­тические возможности символа и выступает одной из важнейших форм эс­тетизации политического. Эстетизированная политика придает всем полити­ческим явлениям и проблемам именно эстетические, а не собственно поли­тические характеристики. Как следствие, политические действия начинают оцениваться, в первую очередь, по критериям зрелищное™ и развлекатель­ности. Правда, символическая политика, в отличие от явных политических хэппенингов, обусловливается по преимуществу прагматическими мотивами,

^ ПОЦЕЛУЕВ Сергей Петрович, доцент кафедры политологии Ростовского государственного университета.

а потому часто скрывает от публики инсценированность своих действий под видом их "реализма". Однако любое инсценирование политики в той или иной мере ее эстетизирует, поскольку оно вынуждено — чтобы успешно "сбыть" публике свой символический суррогат — делать политические сим­волы красивыми, приятными, соблазняющими.

Символическая политика во все времена использовалась властью для ук­репления своих основ, особенно в моменты социальных кризисов и распада. Существуют, однако, принципиальные отличия современной символической политики от политического инсценирования прошлых эпох, и вызваны они в основном двумя факторами:

  1. Изменением модуса политической легитимации в условиях массовой демо­
    кратии.
    Если Людовик XIV легитимность своей власти основывал на бо­
    жественной сущности королевского титула, то легитимность демократиче­
    ской власти стала результатом успешной пропаганды, обращенной к наро­
    ду как "нации". В этой пропаганде особую роль играют символы, ритуа­
    лы, мифы и культы — своего рода "политическая литургия" как "новый
    политический стиль" (2). Массовая демократия — не только (и даже не
    столько) мыслительный процесс принятия решений, сколько эмоции, чув­
    ства и переживания. Новый политический стиль изначально базировался
    на определенной эстетике, придававшей единство всей политической сим­
    волике и превращавшей политическое действие в род спектакля или шоу,
    с их системой "звезд" и "поклонников".

  2. Перманентной революцией в средствах массовой коммуникации. В отличие
    от прошлых эпох, современная власть инсценирует себя не при помощи
    статуй, медалей и триумфальных арок, а посредством фото- и кинопро­
    дукции, прессы, радио и телевидения. Возможность при помощи СМИ
    охватывать огромные массы населения, напрямую обращаясь к сознанию
    миллионов; эстетизация повседневности сообразно стандартам СМИ; ла­
    винообразный (захлестывающий обыденное сознание) рост электронной
    информации, передаваемой со скоростью света, — все это ведет к много­
    кратному увеличению возможностей символической политики. Особую
    роль приобретает сегодня визуальная информация, меняющая традицион­
    ный, академично-книжный дискурс на мозаично-иконографическую об­
    разность. Техника рационально-риторического "уговаривания" публики
    сменяется визуальной суггестией и рекламным "соблазном", что качест­
    венно повышает спрос на символическую политику.

Как и столетия назад, современное политическое инсценирование пред­полагает асимметричность социальной (политической) коммуникации. Толь­ко теперь это определяется не сословно-классовыми привилегиями, а самой техникой массовой коммуникации. В нынешней массовой коммуникации, в отличие от коммуникации диалоговой, не происходит перемены ролей слу­шателя и говорящего. Даже если иметь в виду технические возможности об­ратной связи между публикой и СМИ, безусловный приоритет говорящего остается за СМИ.

В целом сущность современной символической политики обусловлена связью массово-демократических способов легитимации с визуально-коммуникативными технологиями и производством политических "звезд" по аналогии с шоу-бизнесом. На "выходе" мы получаем символическую поли­тику в виде тактико-стратегической формы политической коммуникации, ко­торая очень часто нацелена не на просвещение и взаимопонимание, а на ис­кусный обман чувств — и посредством этого — на получение массовой под­держки политики властей.

^ СОЦИОАНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ СИМВОЛИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ

Недооценка символической политики проистекает из непонимания значи­тельной роли символов в общественной жизни вообще и в социальном

63




64

управлении, в частности. Мы не будем исследовать специальный и весьма сложный философский вопрос о сущности и формах символических выраже­ний. Нас интересует в символе лишь то, что составляет "условия возможно­сти" и эффективности символической политики.

Будучи формой непрямого и семантически текучего изображения (1, с.64), символ выступает незаменимым средством интеграции и мобилизации чело­веческих коллективов. Символы всегда привлекаются в том случае, когда нужно выразить силу единства и сплоченности социального союза, его кол­лективные представления. По словам А.Гелена, символы служат тому, чтобы уточнять действия, как бы "сгущать" их и тем самым придавать им форму апелляции и долженствования (3). Как отмечал Э.Дюркгейм в своей социо­логии религии, в религиозных символах отражается само общество как то­тальность. Посредством таких символов общество (клан) эффективно воздей­ствует на своих членов. Секрет этого воздействия состоит в чувственной кон­кретности и суггестивности символа, воплощающего нечто общее, коллек­тивное, анонимное. В данном смысле Дюркгейм отмечал, что знамя не представляет социальную действительность, оно является для членов коллек­тива самой этой действительностью. "Тотемный знак становится чем-то вро­де видимого тела божества" (4).

Способность символов убедительным для коллектива образом указывать на иную (сакральную) реальность — незаменимое средство легитимации по­литической власти. Легитимация осуществляется при помощи символических порядков, которые не встречаются в повседневной жизни, но служат как бы "защитной крышей" над социальным порядком и над строем отдельной че­ловеческой жизни. Использование политических символов не является, та­ким образом, какой-то частной, эгоистической стратегией властвующих групп; причины символической политики залегают гораздо глубже, в самой структуре общественной психологии.

Основополагающей дихотомией, определяющей повседневное мышление людей, является дихотомия беспокоящего страха и успокаивающей надежды. Соответственно, разыгрываемые на политической сцене акты встраиваются для обычного человека в картину текущих событий его жизни, лишая инди­вида способности к рациональному анализу социальных ситуаций; однако люди психологически с ними справляются, используя стереотипы и упроще­ния, которые им авторитетно поставляет власть. Тем самым в обществе под­держивается "эмоциональный консенсус" как важнейшее условие его управ­ляемости, отчего выигрывают не только властвующие группы, но и те, кто внимает их символам.

^ СИМВОЛЫ И ЭСТЕТИЧЕСКАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Давно замечено, что приверженность людей определенным символам и убеждениям наделена своеобразным когнитивным иммунитетом по отноше­нию к противоречащим им фактам и аргументам. А.Моулз связывает этот феномен с понятием эстетической информации, отличая ее от семантической. Семантическая позиция сознания, по словам Моулза, — вопрос, заданный внешнему миру, о его состоянии и материальном развитии (5). Такого рода информация подчиняется общим законам логики, подготавливает действия и оценивается ее реципиентами согласно их убеждениям и интересам. И по­скольку намерение этой информации — побудить к некоторым действиям — очевидно, постольку она вызывает у реципиентов попытки ее опровергнуть или подтвердить. Напротив, эстетическая информация не обладает предмет­ной целью, интенциональность вообще не относится к ее сущности. Эстети­ческая информация не столько отражает реальное положение дел, сколько вызывает у реципиентов определенные душевные состояния, реакции и эмо­ции. Мнения, настроения и установки, возникающие таким образом, оказы­ваются намного устойчивее по отношению к эмпирическим фактам и рацио-

нальным доводам, чем установки, базирующиеся на семантической инфор­мации. Эстетическая информация не обращается открыто к убеждениям лю­дей — она передается бессознательным для реципиента образом. Очень часто люди поступают не согласно, а вопреки собственным убеждениям, и это есть результат прямого воздействия эстетической информации на когнитивные структуры психики. Каждое сообщение имеет как семантическую, так и эсте­тическую компоненту, но с разными акцентами. Эстетическая информация играет решающую роль при возникновении у людей нужных власти толкова­ний политической ситуации. Акцент на эстетический момент политической информации делается в ситуациях кризисов и в рамках мобилизационных идеологий, которые обращаются не столько к уму, сколько к сердцу людей.

Объектом воздействия эстетической информации являются те ценности или — если воспользоваться понятием из теории информации — значения, из которых состоят убеждения людей. В отличие от собственно информации, значения не передаются, не сообщаются, так как они обозначают заведомо известные всем вещи и события.

Политические значения, из которых состоят убеждения, не основаны на эмпирических фактах и доказательствах, а создаются отдельно коллективным опытом людей, и лишь потом "вычитываются" из получаемых сообщений. Более того, значения сами определяют, какие факты социальной реальности и каким образом будут восприняты. Для того чтобы действовать "здесь и сейчас", человеку нужна смысловая ясность относительно вещей, которые внушают ему страх. В подобной ситуации возникает спонтанная потребность не столько в знании, сколько в значении, и она спонтанно же удовлетворяет­ся посредством толкований ситуации, которые не нуждаются при этом даже в подтверждении со стороны объективной реальности. Скорее они возникают в процессе взаимного согласия людей относительно наиболее важных, актуаль­ных символов. По сути дела данный процесс есть когнитивная селекция, про­изводимая символом. Символ группирует элементы опыта, организуя репер­туар когнитивного содержания значений, и в этом смысле он (символ) про­тивоположен информации (6, с.94-95).

Эстетическая информация, как и любая другая, не состоит в передаче соб­ственно этих символически организованных значений. Она выступает по преимуществу в роли когнитивного "клейстера", обеспечивающего соедине­ние однажды выработанных коллективным опытом значений с актуальным эмоциональным настроем публики. В результате этого значения становятся устойчивыми смыслами массового когнитивного опыта. Такие смыслы устой­чивы, ибо они опираются на упорядоченность и ригидность значений; но как смыслы, они более субъективны, чем значения, оставаясь в актуальном созву­чии с эмоционально-психологическими переживаниями реципиентов. В роли устойчивых смыслов эстетической информации выступают прежде всего представления о "врагах" и "друзьях" государства, а также сентенции вроде "положение в стране, как никогда, серьезно, но правительство с ним справится, действуя в общих интересах", и т.п.

Эстетическая информация открывает громадные возможности для под­держки или демонтажа присущих обществу политических убеждений и оце­нок. Государство, обладая монополией на передачу в СМИ устойчивых смы­слов эстетической информации, может содействовать складыванию разнооб­разных впечатлений, провоцирующих у публики чувство солидарности с вла­ствующими группами. В практически-утилитарном плане эстетическая информация оказывается для власти предпочтительнее семантической, по­скольку она способна подготавливать действия, противоречащие логике и объективному положению дел, но выгодные для властвующей элиты. В пере­даче по преимуществу эстетической информации и заключено содержание символической политики как формы политической коммуникации, нацелен­ной не на понимание, а на внушение устойчивых смыслов посредством визу­альных эффектов.

65

3 - 1302




*


66

^ ТЕЛЕДИСКУРС КАК СРЕДСТВО И ФОН СИМВОЛИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ

В силу весьма разноречивого понимания символов следует уточнить, ка­кой именно род символов прежде всего используется в символической поли­тике. В специальной литературе вводится различие между дискурсивной и презентативной символикой (7). Дискурсивные символы — это языковые зна­ки, с помощью которых мы производим значение и смысл. Они структуриро­ваны таким образом, чтобы обозначать положение дел в виде предложений, т.е. синтаксически. Описание выстраивается здесь линейно во времени как ряд предложений, подобно жемчужинам, нанизанным на нитку. Презента-тивные символы, напротив, представляют предмет (идею) моментально, це­ликом без протяженности во времени. Эти символы функционируют как картины-образы, которые могут производиться и чисто речевым способом. Презентативная символика применяется для обозначения такого положения дел, которое трудно понять дискурсивно. Замечено, что наряду с развитием дискурсивной культуры мышления, во всех современных обществах можно наблюдать образование коллективной презентативной символики, по приро­де своей не переводимой в дискурс. Причем эта символика не является ча­стью архаичного культурного наследия; скорее она есть продукт актуальной массовой коммуникации.

Современная символическая политика обязана своим массовым воздейст­вием на публику в первую очередь визуальному дискурсу телевидения (8, с. 107). Этот специфический дискурс разворачивается на экране в виде мозаи­ки презентативных символов, которые не претендуют на истинность или лож­ность языковых выражений, хотя и оказываются для миллионов людей ос­новным источником информации об окружающем мире. Телеобразы напря­мую подчинены смыслам и законам эстетического воздействия на зрителя. И телевизионная информация — это прежде всего эстетическая информация. Конечно, и обычное дискурсивное мышление представлено на экране, но не оно, так сказать, правит там бал. В целом телевизионный "дискурс" — имен­но контрдискурс, в котором ценности логики — последовательность аргумен­тов и связный, осмысленный контекст — превращаются в антиценности, коль скоро они мешают забавлять и определенным образом настраивать ("заводить") публику. Кто долго говорит, тот явно что-то скрывает; кто лишь молча показывает сильные кадры, кажется пророком, — такова, по остроум­ному выражению немецкого политолога Т.Мейера, скандальная "логика" те­левизионной коммуникации (8, с.НО). Телеобразы по своей природе есть отображения объективной реальности, но подаются (инсценируются) они как часть этой реальности. Причем эта реальность зачастую преподносится без видимой логической связи и поясняющего контекста, без комментирующих (аргументирующих) речей. Напротив, последние всегда остаются "в кадре", внутри телеобраза. Значит, телеобразы оказываются просто соседствующими друг с другом феноменами, образуя своего рода телевизионный поток фено­менов, который говорит сам за себя и обо всем. "Место феноменологии бы­тия занимает феноменология коммуникации. Люди смотрят на мир так, как это внушает им образная коммуникация" (9). В результате складывается сле­дующая ситуация", даже самая глубокая речь оратора остается между нашим умом и внешними предметами, а вот вполне посредственное теле-шоу, на­против, как бы играючи сообщает нам сущность самих вещей.

Визуальные и слуховые компоненты "электронного дискурса" как важ­нейшего средства современной символической политики суть не только пре-зентативные символы; одновременно они являются иконическими знаками в смысле Ч.Пирса, т.е. содержат в себе нечто от материального образа самих предметов, которые они обозначают. Принципиально важны здесь, по край­ней мере, два момента. Во-первых, иконические знаки-телеобразы функ­ционируют иначе, чем языковые знаки в живой речи или на письме, а имен­но: они весьма предрасположены к тому, чтобы быть прочтенными в качест-

ве естественных феноменов ("самих вещей"). Во-вторых, иконические знаки, при всей их похожести на естественные феномены, служат, как и любые другие знаки, определенным кодом, а не манифестацией "самих вещей". Эти знаки имеют определенный смысл, который необязательно относится к тем вещам, с которыми у знаков наблюдается сходство на уровне чувственного восприятия. Иными словами, кодирование телеобразов как иконических зна­ков остается невидимым, а их свойства прочитываются как элементы самой реальности. В результате возникает возможность внушать (незаметно для зрителя вносить в его сознание, или актуализировать в нем) определенные смыслы под видом восприятия их как чувственно данных предметов. Именно таким способом передается эстетическая информация в оговоренном выше смысле. Она вызывает определенные ценностные установки у людей, пока­зывая, но не проговаривая им смыслы вещей. Это может порождать жела­тельные для власти, но в семантическом отношении не обязательно коррект­ные (а тем более выгодные для широкой публики) суждения и действия.

^ Смысл сообщения определяется тем фактом, что кто-то осуществил селек­цию воспринимаемых данных. И хотя известно, что передаваемые телевиде­нием "картинки" суть результат чьей-то селекции и переработки, это знание не определяет смысла сообщаемых с экрана образов. Различие между видеть и знать как бы стирается посредством магического реализма телеобразов. Свой суггестивный потенциал такие образы развивают именно за счет того, что они искусно скрывают различие между фикцией и реальностью. По этой причине они оказываются более убедительными для воспринимающего соз­нания, чем аргументы теоретического или идеологического свойства. Вместе с тем символически инсценируемый в СМИ образ политики является имен­но дискурсом, но не чистым стимулом, на который люди реагируют подобно собаке Павлова. Эстетический дискурс СМИ не просто воспринимается, а именно читается. При этом используются очень разные стратегии чтения, которые, к примеру, подробно описал С.Холл в своей социологии коммуни­кации (см.: 10). Одни читатели могут без труда "раскусить" инсценирован­ный, игровой характер телеобразов, другие, напротив, воспринимают их "непрожеванными", коль скоро они не вступают в очевидное противоречие с их индивидуальным жизненным опытом. Но в любом случае чтение телеоб­разов подчиняется, если перефразировать Виттгенштейна, основному прави­лу телевизионного "контрдискурса": о чем с экрана нельзя говорить, то следу­ет на нем показывать.

По мнению немецкого социолога В.Шульца (11), создаваемая СМИ кар­тина мира есть нечто принципиально иное, чем мир сам по себе. Основная причина искажения реальности кроется в том, что ценность сообщений о происходящем определяется в СМИ прежде всего внутренними факторами. Ключевую роль в подаче телеинформации играют события с простой струк­турой, с конфликтом как центром действия, с большой степенью персони­фикации и привязкой к стереотипам. То, что в событиях соответствует этим факторам подачи сообщений, всячески подчеркивается, а что не соответству­ет, — пропускается или отбрасывается. Вдобавок события, которые отвечают одновременно нескольким факторам, считаются более ценными для службы новостей и только поэтому выносятся на передний план сообщений. В ре­зультате действия подобных правил, политика, изображенная на телеэкране, оказывается простым, прозрачным делом, которое делается отдельными ли­цами ("героями дня"), и почти в мгновение ока. Телеобразы — незаметно для зрителей — культивируют такие суждения о политике, которые политика не только не реализует, но даже и не стала бы реализовывать, следуй она своим собственным интенциям.

Итак, любая информация, попадая на телеэкран, не просто там "высве­чивается", но как бы "априорно" инсценируется. Это создает эффективнейшее средство и одновременно естественный коммуникативный фон для производ­ства и сбыта современных шедевров политического инсценирования.

67




68

^ ВАРИАНТЫ СИМВОЛИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ

В политологической литературе описываются самые разные формы и стратегии символической политики. Т.Мейер различает, к примеру, три ва­рианта символической политики: "символическая политика сверху", "симво­лическая политика снизу" и "символическая политика сверху и снизу одно­временно" (8, с. 177).

^ Символическая политика, осуществляемая "сверху", — это сознательное ис­пользование властью асимметричности массовой коммуникации для инсце­нирования того, чего реально нет, но что ожидает получить от нее публика. Назовем некоторые из наиболее встречающихся форм "символической поли­тики сверху":

  1. ^ Символические эрзац-акции. Подтасовки в подобных акциях не яв­
    ляются идеологической ложью, так как адресованы не мысли, а чувству;
    они не представляют никаких убеждений или аргументов; но они создают
    правдоподобную для глаз видимость именно тех политических действий,
    которые власть не может или не хочет производить. (К примеру, посеще­
    ние властями школ и университетов как символ "заботы" о реально ни­
    щем образовании.) В этом смысле символические акции власти — это ци­
    ничная форма коммуникативной манипуляции, организуемая посредст­
    вом технического производства визуальных иллюзий.

  2. ^ Символическое законодательство также порождает иллюзию глубоко
    продуманных и решительных действий власти, которые фактически явля­
    ются для нее (но не для избирателей!) невозможными, невыгодными или
    лишними. Как правило, символическое законодательство носит внутренне
    абсурдный характер, адресуя осуществление закона именно тем организо­
    ванным группам, которые "с необходимостью" его нарушают.

3. ^ Символическая персонализация, при которой личность политика
представляется в качестве эрзаца-символа отсутствующих у него про­
граммы или политического ума. Личность политика при этом не столько
показывается, сколько как бы производится заново, так что деятель еще
должен к ней приспособиться; причем эта сконструированная личность
(имидж) раскрывается не посредством суждений или аргументов, а лишь
как яркое, но немое их воплощение, само по себе якобы более важное,
чем все политические темы, проблемы и аргументы, вместе взятые.

4. ^ Символическая идеологизация состоит в инсценировании фундамен­
тальных идеологических противоположностей в условиях давно сложив-
шегося политического консенсуса по основным вопросам. Фикция идео­
логического фундаментализма часто используется в предвыборной борь­
бе как средство моральной дискредитации политических противников,
предстающих как бы в образе экстремистов. (Примером этого могут слу­
жить обвинения в приверженности "рынку" или "плану", хотя на самом
деле речь идет о выборе вариантов регулируемой рыночной экономики.)

"^ Символическая политика снизу" представляет собой символические поли­тические действия подвластных масс. В качестве примера можно указать прежде всего на символические акции протеста, которые тоже производят ви­димость, но, в отличие от "политики сверху", не выдают свою видимость за реальность, а лишь используют первую как средство привлечения общест­венного внимания к реальным социально-политическим проблемам. Наибо­лее распространенной формой символического протеста является символиче­ское же нарушение общественных законов (акции гражданского неповинове­ния). Такое инсценирование использует внимание СМИ, чтобы донести по­литические проблемы до сознания широкой общественности, сгладить асимметрию политической коммуникации, восстановить общественный кон­сенсус. В этой форме "политическое инсценирование снизу" отличается от "политического инсценирования сверху" так же, как просвещение — от ма­нипуляции. Вместе с тем акции символического протеста подчеркивают ле-

гитимность существующей власти, представляя собой одну из форм ритуа­лизированного протеста.

В современных, сложно организованных и дифференцированных общест­вах повсеместно наблюдается свертывание прямых, непосредственных форм политического участия. При этом массовая коммуникация, включая полити­ческую, все в большей мере управляется и образуется через СМИ, которые выступают как организованные системы переноса символов (12). В этих услови­ях получает широкое развитие такая форма символической политики снизу, как символическое политическое участие, т.е. целенаправленное создание види­мости политических действий, но не организованным коллективом, а каждым в отдельности реципиентом общественной коммуникации. Фактически речь идет о пассивном участии в политике, состоящем в заинтересованном наблю­дении за происходящим при помощи СМИ. Люди часто не только вынуждены, но и хотят исключительно символического (суррогатного) участия в полити­ке, добровольно ограничиваясь лишь потреблением образов из политической сферы. Смысл этого символического поведения состоит, помимо прочего, в симуляции политической ответственности, в стремлении превратить власть в политический сервис, а политическое участие в форму развлечения.

^ Третий (по счету, но не по значению) вариант символической политики представляет собой производимые (или поощряемые) властью мифы, ритуалы и культы, с которыми добровольно соглашаются подвластные массы. Здесь можно говорить о символической политике, практикуемой одновременно и "сверху", и "снизу".

Мифы издавна и повсеместно выступали первейшим средством социаль­ного управления, поскольку они поставляли символическую замену для ло­гически недоступных (или психологически непереносимых) ответов на "проклятые" жизненные вопросы: "чего бояться?", "на что надеяться?" По­средством своих устойчивых смыслов миф направляет страхи отдельного че­ловека в общую перспективу ожиданий и надежд, отводит ему строго опреде­ленную роль в коллективном сценарии поведения, освобождает "Я" от инди­видуальной ответственности за свое несчастное положение. Тем самым миф внушает тотальную осмысленность и организованность социального бытия, а значит, упорядочивает общественную жизнь в целом. Это в полной мере ха­рактеризует и политические мифы современных демократических государств, к примеру, миф о "рациональном" голосовании на выборах или о "стране равных возможностей". Уход великих утопий и ослабление традиционных религий отнюдь не означает исчезновения политической мифологии. Изме­няются только "кухня" ее приготовления и способ потребления. В трудно разрешимых ситуациях современным политикам часто ничего не остается, как уподобляться архаическим магическим авторитетам: громко взывать к "судьбе нации", таинственно заклинать ее будущее и "продавать отплываю­щим в него попутный ветер". Так или иначе, но они проводят при помощи мифов именно символическую политику, производя чувственную видимость политических действий (ибо мифы-образы внушаются массе как часть соци­альной действительности) и выдавая эту видимость за реальность.

Аналогичным образом спецификой ритуалов как стереотипного набора коллективных формализованных действий является создание символической видимости общественного взаимодействия и согласия на какой-то единой основе, с приобщением к глубинным, сакральным порядкам. Миф усиливает эту специфику ритуала, подчеркивая ее потаенный, универсальный характер. По словам Б.Малиновского, миф оправдывает необычные, недопустимые с точки зрения здравого рассудка и чувства справедливости социальные приви­легии, добытые с позиции силы (13). Взятые в единстве, миф и ритуал соз­дают убедительную видимость фундаментальной социальной безопасности и разумности. Эта политическая симфония мифа и ритуала хорошо проявляет­ся в случае ритуализации конфликтов. Благодаря мифологической (идеологи­ческой) поддержке, ритуал придает стихийным бунтарским настроениям

69




|

70

"законный", упорядоченный характер, который выпускает "пар" обществен­ного недовольства и в конечном счете лишь стабилизирует существующий политический порядок. Типичным примером этого может служить ритуали-зация конфликта между работодателями и наемными работниками, его пре­вращение в "игру по правилам". Таким способом "непримиримая" оппози­ция становится со временем удобным средством власти, одним из ее подраз­делений, а некогда опасные для власти профсоюзы превращаются в канал, через который правительство может эффективно проводить свою экономиче­скую политику ограничения зарплат и защиты интересов крупного капитала. Сходным образом организация демократических выборов на основе новей­ших манипулятивных технологий служит скорее ритуальным актом для успо­коения масс и средством осуществления олигархических интересов, чем ус­ловием реального решения социальных проблем большей части общества.

Вместе с мифами и ритуалами в арсенал современной символической по­
литики входят и разнообразные культы. Современные политические культы
специально производятся верхами и навязываются низам с помощью искус­
ной пропаганды и манипуляций сознанием, так что низы практикуют эти
культы как нечто свое и естественное. Политический культ образует квазире­
лигиозную систему мифов и ритуалов, посредством которой существующая
власть в лице ее представителей приобретает для массы сакральный смысл. В
любом современном обществе политический лидер становится культовой
фигурой, коль скоро он начинает выступать в роли "отца нации", "гаранта
демократии" или даже политического "секс-символа". В целом имидж куль­
товых фигур в современной политике "дрейфует" между неземным образом
святости, свойственным традиционным религиям, и раскованным поведени­
ем звезд шоу-бизнеса. *

^ ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЯЗЫК И СЕМАНТИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

Семантическая политика — это оперирование символами в сфере полити­ческого языка, т.е. инсценирование смыслов и значений политических язы­ковых символов. Речь идет о наиболее рафинированной форме "символической политики сверху", которая лишена явной театральности, а потому успешно скрывает свои инсценировки на микроуровне обычного языка. Однако этот язык, прежде всего под влиянием электронных СМИ, ныне сплошь эстетизируется и резко меняет свой социальный статус. Тради­ционный политический язык ценил аргументацию, был близок к текстам и опирался на научные теории. Именно это придавало политической речи ав­торитет. Но после краха великих утопий язык становится "разменной моне­той" политического бизнеса. Великие словеса идеологических обещаний уже никого не трогают; теперь они кажутся не просто бессмысленными, а преда­тельскими и циничными. Поэтому новый языковый стиль делает ставку не на аргументы, а на эффекты и эмоции, главным образом, на искусно сыг­ранную искренность личного сочувствия или смущения. Политический язык "великих ораторов" уступает место стилю, в котором говорящий как бы скрывается за тем, что осуществляется без его участия. Язык становится ано­нимным и, как следствие, выступает средством конвергенции, гибридизации и символического выравнивания партийных идеологий. Политика все больше сводится к разнообразным языковым играм. При этом страстные речи и ши­рокие жесты становятся дешевым продуктом серийного производства и мас­сового потребления. Причем потребляются они как "одноразовые стаканы", вроде бы с иронией демонстрируя публике пародию на некогда сакральный смысл идеологических истин. "Судьбоносные" политические заявления и обещания рассчитаны на сиюминутное потребление, на время пресс-конференции или для съемки эффектного телекадра (к примеру, знаменитые "твердые и ясные" заявления российского Президента). Интересно, что пуб­лика "поглощает" даже очевидный бред властей как что-то естественное и

неизбежное, причем не только в России. Это значит, что политические речи часто воспринимаются не более чем декор, шумовой эффект для реальных действий.

Господство инсценированных образов придает политическому языку но­вый, прагматический смысл; оно оккупирует привычные политические поня­тия в целях манипуляции общественным сознанием. Эта практика и получи­ла название семантической политики, и зачатки ее следует искать в амери­канской политической культуре, где всегда присутствовал живой интерес к новым коммуникативным технологиям. Одно из удачнейших определений этой политики содержится в выступлении бывшего генерального секретаря немецкого ХДС К.Биденкопфа, который объяснял сдачу власти социал-демократам простой манипуляцией словами своих конкурентов. Чтобы вер­нуть власть, лидер христианских демократов призывал партию к организации своего рода "семантической контрреволюции". Биденкопф говорил на съезде своей партии буквально следующее: "Язык, дорогие друзья, — это не только средство коммуникации. Как показывает полемика с левыми, язык является также важнейшим стратегическим средством. То, что происходит сегодня в нашей стране, является революцией нового типа. Это революция общества посредством языка. Насильственное занятие цитаделей государственной вла­сти не является более предпосылкой революционного преобразования госу­дарственного порядка. Революции свершаются сегодня иным способом. Вме­сто правительственных зданий теперь занимаются понятия, при помощи ко­торых эти правительства правят" (14).

Итак, главным средством политического воздействия в эпоху СМИ служит не сама аргументированная речь, но стратегия, направленная на оккупацию значений слов и всевозможные смысловые манипуляции. Власть в коммуни­кативном обществе — прежде всего монополия на обозначение происходя­щего, это власть тех, кто в СМИ "называет вещи своими именами", кто "оккупирует" смыслы слов. В центральных органах ХДС была даже учрежде­на "Рабочая группа семантики", в задачу которой входил не поиск альтерна­тивного идеологического дискурса, а семантическая перемена полярности слов, изменение смыслового акцента, манипулятивная игра со словами. Цель состояла в том, чтобы придать наличному тексту или дискурсу определённый ценностный флёр, сообразный с актуальными настроениями публики. Ана­логичным образом действовали и российские правые в период президентских выборов 1996 г. К примеру, акцентирование "социальных" и "националь­ных" вопросов у ДВР, НДР и др. должно было оспорить идеологическую мо­нополию "левых патриотов" на социальную защиту обнищавшего в ходе "шоковых терапий" населения, и притом оспорить мгновенно и играючи, без объявления каких-либо продолжительных дискуссий со своими идеологиче­скими противниками.

Решающую роль в семантической политике играют политические метафо­ры с их значительным суггестивным потенциалом. В отличие от классических идеологий, метафоры рассчитаны не на удовлетворение "пытливого ума", а на обыгрывание глубинных инстинктов и желаний публики. Наиболее ярким примером этого может служить известная рекламная метафора, сделавшая блестящую политическую карьеру во многих постсоциалистических странах Европы: "Молодое поколение выбирает РЕРSI". Это выражение обладает как явным, так и скрытым (а потому еще более действенным) метафорическим смыслом. Видимая метафора — это РЕРSI как символ молодости, "идентификационный знак" молодежи. Здесь как будто еще нет никакой по­литики. Но вот скрытый метафорический смысл является сугубо политиче­ским: для разочаровавшегося в социализме молодого поколения восточноев­ропейских стран РЕРSI стала символом западного образа жизни, символом надежды на лучшую, более интересную и красивую жизнь. Но выбор запад­ного образа жизни в социалистических странах с авторитарной системой правления имел совершенно конкретный политический смысл: переход к де-

71

мократии и открытому обществу. В крайне повелительном утверждении: "Молодое поколение выбирает РЕРSI" выбор политической свободы иден- тифицируется со свободным потреблением РЕРSI. В конечном счете в массо-

вое молодежное сознание трансполируется политический смысл лозунга: "Молодое поколение выбирает демократию, как [выбирает] РЕРSI".

Именно благодаря метафорическому способу выражения (речевому или визуальному) удается эффективно сообщать устойчивые смыслы политиче- ской информации. Существующая власть, всегда отчасти дискредитирующая себя в глазах избирателей, особенно нуждается в меткой сигнальной метафо-

ре, оправдывающей ее политику, тогда как оппозиция еще может взывать к здравому рассудку и способности к рассуждениям избирателей, дабы побу- дить их задуматься о реальных последствиях проводившейся политики. Од- нако и оппозиция нуждается в метафорах, в привлекательной и понятной форме выражающих ее политическое и идеологическое кредо, ведь для боль­шинства людей метафоры являются единственно доступным каналом поли­тической информации. Однажды запущенная в обращение метафора стано­вится идеологическим пунктом кристаллизации, вокруг которого, по мере потребления информации, организуется широкая общественность (6, с. 153). Заметим: не серьезная, "книжная" идеология выступает здесь центром при­тяжения, но одна или несколько ярких метафор, растиражированных СМИ в образах политической рекламы. Конкурирующие партии группируются во­круг своих идентификационных метафор, так что в обществе разворачивается настоящая "война метафор" — помимо (или вместо) традиционной борьбы идеологий.

^ СИМВОЛИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА КАК СРЕДСТВО УПРАВЛЕНИЯ И КАК ФОРМА ОТЧУЖДЕНИЯ

72 Модели СМИ во всех современных политических системах стали ключе­вым инструментом управления и господства, поскольку в процессе массовой коммуникации осуществляется толкование и даже конструирование социаль­ной реальности. Налицо, таким образом, осуществляемая в масштабах всего общества ситуация quid pro quo, одно вместо другого, когда "модель реально­сти становится реальностью модели" (15). Именно благодаря этой ситуации многократно увеличивается потенциал символической политики, которая то­же создает модели политической реальности, функционирующие на правах этой реальности. Данная ситуация не всегда формирует политическое отчуж­дение, но она с неизбежностью создает для него предпосылки.

^ Политическое отчуждение обнаруживается здесь как положение, при кото­ром у реципиентов СМИ исключается рациональное суждение о политиче­ских процессах, а вместе с этим — и собственное осмысленное в них участие. Символическая политика целенаправленно манипулирует сознанием публики с целью внушения ей "полезных" — для власти или для самой публики — иллюзий. Но даже если эти иллюзии действительно полезны для массы, они отчуждают ее от рационального участия в политике. И те, кто оправдывает политическую "фабрику грез" ссылкой на ее полезность (в т.ч. для пропаган­ды демократических ценностей), не должны забывать, что они тем самым узаконивают иррационализацию общественного сознания, актуализацию его архаических структур (16).

При помощи символов власть не старается больше уговорить или пере­спорить своих избирателей; она лишь показывает им свой собственный мир, и это убеждает людей сильнее, чем самые бесспорные аргументы. И никаких формальных противоречий с демократическими нормами и процедурами здесь не возникает. Такая общепринятая и прогрессирующая колонизация жизненного мира инсценированной информацией существенно определяет коммуникативную культуру всех современных обществ, а вместе с нею — их политическую культуру. Вместе с манипулятивными практиками СМИ в эту

культуру органически входит стратегия информационного "прямого действия ", которая не имеет ничего общего с романтическим образом демократии как свободного и независимого волеизъявления граждан.

Для политиков уже давно не секрет, что массовая коммуникация пред­ставляет собой важнейший инструмент политического управления и обеспе­чения массовой лояльности к существующей власти. Классическое понима­ние демократии как разделенной на различные ветви власти, включая СМИ как "четвертую власть", не вполне соответствует реальности общественной коммуникации. Политика и mass media уже не являются автономными час­тями общества, но образуют естественно сложившийся (т.е. без всякого "злого умысла") коммуникативно-политический симбиоз, в котором стерты границы между политическими акторами и их "контролерами" из средств массовой информации (17). Конечно, не все реципиенты массовой коммуни­кации автоматически становятся жертвами ее манипуляций. Всегда есть ли­ца, которые внимательно перепроверяют информацию, относятся к ней кри­тически. Считалось также, что на формирование мнений людей об окру­жающем мире СМИ воздействуют лишь косвенно, через преломление в меж­личностной коммуникации. Однако новейшие исследования показывают, что сообщения СМИ в основном напрямую достигают сознания реципиентов. Межличностная коммуникация часто лишь воспроизводит предлагаемые СМИ ценности и стереотипы поведения. Это неудивительно, если учесть, что подавляющее большинство населения достаточную часть свободного времени проводит за просмотром развлекательных телепередач. Принципиально важ­но то, что под прямое воздействие СМИ попадают именно те слои населе­ния, которые социально наиболее обделены (с низким уровнем образования и доходов) и которые должны бы быть заинтересованы в объективных и не­зависимых суждениях. Подобная публика обретает в мире телеразвлечений облегченное "понимание" политической действительности как интересного, но совершенно далекого ей мира, который она просматривает наподобие "мыльных опер", одновременно будучи эстетически поощряема в своем от­чуждении от этого мира.

Уже сформировавшийся у нас в стране в ходе предвыборных кампаний альянс политиков и мастеров шоу-бизнеса представляет собой феномен, за­кономерно обусловленный коммуникативно-политическим симбиозом. В той же мере, в какой политическое влияние и власть зависят от доступа к СМИ, политический процесс редуцируется для публики — реципиента СМИ — в созерцание "избранных" политиков, представленных прежде всего на экране телевидения. Так возникает эксклюзивная система политических "звезд", ко­торые производятся в СМИ в строгом соответствии с общими правилами драматургии и режиссуры. В этом смысле политика становится разновидно­стью шоу-бизнеса, о чем еще в середине 1960-х годов открыто говорил актер-политик Р.Рейган. В результате люди оценивают в политиках не то, с какой успешностью они представляют и защищают их интересы, а насколько ис­кусно и убедительно разыгрывают они роли в политическом спектакле. Это и есть политическое отчуждение, выраженное в форме "красивой политики " или "политического театра". Такая политика содействует снижению духовно-критических потенций людей как возможных субъектов политических дейст­вий, "виртуализирует" их социально-политическую активность, расходует ее исключительно в ходе созерцания политических шоу. Более того, она спо­собна безгранично эксплуатировать потребности масс в политической эсте­тике при одновременном ущемлении их элементарных жизненных прав, что мы фактически и наблюдаем сейчас в России. Данная ситуация стимулирует специфический вид насилия — эстетическое насилие в условиях социально-эстетического отчуждения (18).

Не следует, впрочем, излишне драматизировать очевидные и массовые факты политического отчуждения. Ведь его нельзя ликвидировать, не обру­шив весь существующий социальный порядок и не создав, возможно, еще

73




74

более скверные формы политического отчуждения. Многие авторы занимают в связи с этим позицию прагматического реализма, признающего как factum brutum, что есть определенные законы производства реальности в СМИ; без них СМИ не могут функционировать в обществе, поэтому их нельзя отме­нить из одних только моральных соображений. Принципиально важно и то, что современное массовое сознание уже не столько испытывает "драму отчу­ждения", сколько переживает "экстаз коммуникации" (19). Объективно и субъективно политическое отчуждение оказывается так глубоко интегриро­ванным в ткань социального опыта, что его вообще трудно квалифицировать только как отчуждение. Оно выполняет "полезные функции" как элемент символической политики, а та является незаменимым способом современ­ного политического управления. Ритуализация (упорядочение) массовых дей­ствий, контроль за массовыми эмоциями в ситуации социальных стрессов, придание общественно-политическому опыту позитивно-эмоционального со­держания, включая удовольствие от виртуально-эстетического участия в по-литике, — все эти формы полезны и незаменимы в политике. В условиях многомиллионных обществ, крайней взаимозависимости государств и эконо­мик, колоссальных технических и экономических рисков упорядоченность (управляемость) общественной жизни стала не менее важной задачей, чем защита "прав человека" и проведение честных выборов. Символическая по­литика и ее информационные "прямые действия" в этом смысле морально оправданы, если они применяются в интересах широких масс, к тому же в чрезвычайных условиях. Однако очень часто благое применение символиче­ской политики сопряжено с злоупотреблением ею в интересах властвующих групп. Конечно, "страна-театр" в любом случае лучше, чем "страна-тюрьма" (20), но и взирать с отрешенностью на грубые манипуляции общественным сознанием с помощью символической политики тоже не годится. Вместе с тем, учитывая неустранимость основы, порождающей отчуждение в рамках символической политики, борьба с ним может быть только внутрисистемной. Это значит, что против подтасовок символической политики должны направ­ляться ее собственные средства и приемы. Возможно, есть смысл в незави­симой (с выходом на ТВ) общественной службе, которая бы осуществляла компетентное наблюдение за символической политикой верхов и оперативно просвещала бы широкую публику относительно актуальных манипуляций сознанием. Причем борьба с политическим отчуждением в рамках символи­ческой политики — это не только просветительская работа, но и форма по­литической борьбы. Ведь чем больше разрыв между властью и обществом, тем чаще власть стремится компенсировать дефицит своей легитимности пу­тем организации политических шоу, комиксов и других суррогатов политиче­ского. Однако превращение политики в "успокоительную пилюлю" может только на время сохранить лояльность к власти и поддержать гражданский мир; оно не способно решить реальные проблемы, которые рано или поздно заявят о себе политическим кризисом и утратой прекрасных иллюзий.


  1. Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф. М., 1982

  2. Mosse G.L. Die Nationalisierung der Massen: politische Symbolik und Massenbewegungen von den Be-
    freiungskriegen bis hin zum Dritten Reich.
    Frankfurt/Main — N.Y., 1993, S.8.

  3. Gehlen A. Urmensch und Spätkultur. Philosophische Ergebnisse und Aussagen. Wiesbaden, 1986,
    S.146.

  4. Durkheim E. Die elementaren Formen des religiösen Lebens. Frankfurt/Main, 1981, S.309.

  5. Moles A. Information Theory and Esthetic Perception. Urbana, 1968, S.I31.

  6. Edelman M. Politik als Ritual. Frankfurt/Main — N.Y., 1990.

  7. Speth R. Symbol und Fiktion. — Institution — Macht Repräsentation: Wofür politische Institu-
    tionen stehen und wie sie wirken.
    Baden-Baden, 1997, S.96.

  8. Meyer T. Inszenierung des Scheins. Frankfurt/Main, 1992.




  1. Luhmann N. Theorie der Gesellschaft. San Foca, 1989, S.91.

  2. Hall S. Encoding / Decoding. — Culture, Media, Language. Working papers in Cultural Studies. L.,
    1972, S.79.




  1. Schulz W. Die Konstruktion von Realität in den Nachrichtenmedien. Analyse der aktuellen Berichterstattung. Freiburg, München, 1990, S.106.

  2. Baacke D. Kommunikation und Kompetenz. Grundlegung einer Didaktik der Kommunikation und ihrerMedien. Munchen, 1980, S.227.

  3. Malinowski B. Magic, Science and Religion, and Other Essays. N.Y., 1948, S.64.

  4. CDU (1973), 22. Bundesparteitag der Christlich-Demokratischen Union Deutschlands, Hamburg, 18. 20.November 1973. Bonn, 1973, S.60.

  5. Rust H. Geteilte Öffentlichkeit: Alltagskommunikation und Massenpublizistik. — "Publlzistik",1982, H. 4, S.513.

  6. Политическая сила телевидения: реальность мифа? — "Полис", 1994, № 6, с.177.

  7. Sarcinelli U. Symbolische Politik. Zur Bedeutung symbolisches Handelns in der Wahlkampfkommunikation der Bundesrepublik Deutschland. Opladen, 1987, S.221.

  8. Meyer T. Die Transformation des Politischen. Frankfurt/Main, 1994, S.174.

  9. Baudrillard J. Das Jahr 2000 findet nicht statt. Berlin, 1990, S.19.

  10. Гельман А. Политика как театр. — "Высшее образование в России", 1999, № 3, с.96.


Статья написана при поддержке Немецкой службы академических обменов (DААD).


ПОЛИС №5, 19 99

75




Похожие:

Констелляция | понятий для подхода к проблеме iconДокументы
1. /Поцелуев Символическая политика констеляция понятий для подхода к проблеме.doc
Констелляция | понятий для подхода к проблеме iconИнструкция: Учитель обращается к ученикам со следующими словами: "Сейчас я прочитаю вам 10-ть высказываний. Внимательно послушайте каждое из них.
Для проведения исследования использовались следующие методы. Для выявления первичного уровня представлений этических понятий использовалась...
Констелляция | понятий для подхода к проблеме iconПрименение нейроэволюционного подхода для решения задач классификации и аппроксимации цой Ю. Р., Спицын В. Г
Применение нейроэволюционного подхода для решения задач классификации и аппроксимации
Констелляция | понятий для подхода к проблеме iconВопросы к экзаменам
Понятия их объём и содержание. Отношения рода и вида между понятиями. Явные и неявные определения понятий. Примеры явных и неявных...
Констелляция | понятий для подхода к проблеме iconC b m lab
Цель обзора информирование о проблеме, формирование команды для получения Гранта
Констелляция | понятий для подхода к проблеме iconC b m lab
Цель обзора информирование о проблеме, формирование команды для получения Гранта
Констелляция | понятий для подхода к проблеме iconИ. В. Ефремова учитель математики, высшая квалификационная категория
«Индивидуализация и разноуровневая дифференциация – основополагающие факторы личностно-ориентированного подхода в обучении». Вся...
Констелляция | понятий для подхода к проблеме iconРесурс: Материалы о клещевом энцифалите (N 50654)
Презентация, предназначенная для проведения родительского собрания по проблеме заражения клещевым энцифалитом
Констелляция | понятий для подхода к проблеме iconМетодические рекомендации по их выполнению. Для углубленного изучения дисциплины предлагаются словарь понятий и терминов, персоналии, тестовое задание для контроля знаний и список рекомендуемой литературы
Историческая психология: Учебно-методический комплекс / Авт сост. И. В. Берно-Беллекур, А. И. Серавин. – Спб
Констелляция | понятий для подхода к проблеме iconАкция «Спорт, жизнь, будущее – это наш выбор!»
Ответственные члены Совета лидеров и волонтёры. Учащиеся подготовили выступления о проблеме наркомании, призывы к здоровой и счастливой...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов