Политические 3\

Политические 3'2004



НазваниеПолитические 3'2004
Дата конвертации05.09.2012
Размер316.2 Kb.
ТипДокументы




ПОЛИС






Политические

3'2004

Исследования

Научный и культурно-




просветительский журнал




Издается с 1991 г.




Выходит 6 раз в год




3 (80) 2004







Читайте




в следующих




номерах:




Политики мирового развития




Материалы виртуальной




мастерской по сравнительной




политологии




Политическая наука в России

POLIS

www. politstudies.
ru

Political Studies

СОДЕРЖАНИЕ

Представляю номер 5

^ СОЦИУМ И ВЛАСТЬ

Е.Б. Шестопал, Т.Н. Пищева,

Е.М. Гикавый, В.А. Зорин. Образ В.В. Путина

в сознании российских граждан 6

О.В. Гаман-Голутвина. Региональные элиты России:
персональный состав и тенденции эволюции (II) 22

В.Б. Звоновский. "Электоральный транзит":

к двум странам в границах одной? 33

ВЕРСИЯ

Л.Е. Бляхер. Потребность в национализме, или
национальное самосознание на Дальнем Востоке России 44

Г.Ю. Любарский. Теория динамики

сложной социальной системы (II) 55

СУ. Ларсен, Я. Херсвик. Крушение и восстановление

демократического режима в Португалии

(Опыт применения теории игр к анализу

исторических событий) (II) 66

ИНТЕРПРЕТАЦИИ

СП. Поцелуев. Ритуализация конфликта

(По материалам "рельсовой войны" 1998 г.) 83

СП. Перегудов. Транснациональные корпорации

на пути к корпоративному гражданству 95

^ ВИРТУАЛЬНАЯ МАСТЕРСКАЯ: ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ

В.М. Межуев. Насилие и свобода

в политическом контексте 104

К.А. Сулимов. Политико-философское понимание
политического насилия: поиски смысла 114

С.Г. Ильинская. Терпимость и политическое насилие 122

^ ПОЛИТИЧЕСКИЙ ДИСКУРС

М.В. Гаврилова. Политический дискурс как объект
лингвистического анализа 127

К.Е. Петров. Концепт "Европа" в современном
политическом дискурсе 140

DIXI!

P.А. Доброхотов. Политика в информационном

обществе 154

Р.А. Латыпов. Интернационализация: вызов и шанс

для провинциального вуза 162

^ КАФЕДРА ,

Т.Н. Митрохина. Сравнение как средство развития
политической теории 168

БИБЛИООБЗОР

В.Л. Иноземцев. Старые противоречия

"нового" империализма 173

М.А. Фадеичева. "О пользе и вреде истории для жизни"

(Этнополитика глазами историка,

или История глазами этнополитолога) 178

^ НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ

Политический анализ: современное состояние

и направления развития 182

Аннотации на английском языке 186

Содержание на английском языке 190

^ РИТУАЛИЗАЦИЯ КОНФЛИКТА

По материалам "рельсовой войны" 1998 г.

СП. Поцелуев

"Рельсовая война" 1998 г., ставшая одним из важнейших событий новей­шей отечественной политической истории, до сих пор еще не вполне осмыс­лена в нашей науке. Почему "майский бунт" шахтеров, неожиданно приоб­ретший всероссийский размах, так быстро завершился "перемирием", вопре­ки своим радикальным политическим лозунгам? В данной статье мы пытаем­ся кратко обозначить некоторые символические стратегии урегулирования шахтерского конфликта в наиболее горячей его фазе (май 1998 г.), ограничи­ваясь при этом материалами российского Донбасса. При этом мы намеренно опускаем ряд важных исторических и политических моментов "рельсовой войны", сосредоточиваясь на концептуально-методологических аспектах темы.

^ К ПОНЯТИЮ РИТУАЛИЗОВАННОГО КОНФЛИКТА

Как известно, ритуализация человеческого поведения предполагает суще­ственное повышение в нем роли символов. Особенно это очевидно там, где люди отказываются добровольно следовать принятым нормам и правилам, а принудить их подчиниться силой по тем или иным причинам невозможно ли­бо нецелесообразно. В подобных случаях символы выступают одним из важ­нейших средств упорядочивания межчеловеческих отношений, имеющих как бы "переходный" статус.

Эффективность символов в процессе ритуализации конфликта, по-видимо­му, связана с особенностями ритуальной практики как таковой. Ведь даже бессознательные ритуальные действия повседневного общения имеют важный символический смысл: они сигнализируют сообществу о нашей лояльности ус­тановленным в нем правилам общежития. Описываемые этнографами ритуа­лы архаических и традиционных обществ тоже есть символическая защита от "дьявола нарушений" сложившихся там порядков [Moles 1983: 21]. Благодаря присущей им драматургической структуре ритуалы оказывают существенное (трансформативное) влияние на сознание и психику людей. Прежде всего это характерно для "ритуалов перехода" (в терминологии Ван Геннепа) и того, что В.Тэрнер называл "трансформативными перформансами" (transformative per­formance) в отличие от "церемоний". Именно потому, что ритуалы не просто говорят о каких-то социальных порядках, но символизируют их посредством метафор и метонимий, они могут и должны охранять эти порядки, направляя в безопасное русло возможные кризисы [Riviere 1999: 27].

Понимая ритуальность в указанном выше смысле, мы сосредоточим свое внимание не на ритуалах в конфликте, но на процессе ритуализации конфлик­та в целом, что требует специального пояснения. Названный процесс отнюдь не сводится к "производству и воспроизводству жизнеспособных ритуалов" [Щепанская 1998: 17] или к "направленному введению и закреплению ритуа­лов, поощрению соответствующего им поведения" [Дятченко, Сперанский б.г.], тем более что в ситуации конфликта речь идет не о становлении новой органи­зации или сплочении социальной группы, а о возникновении чисто символи­ческой ситуативной общности при сохранении властной асимметрии и разно­направленное™ интересов конфликтующих сторон. Ритуал — это уже сложив­шийся, освященный традицией и ставший как бы ее частью перформанс; его не


^ 83

ПОЦЕЛУЕВ Сергей Петрович, кандидат философских наук, доцент кафедры политической тео­рии Ростовского государственного университета.

84

столько творят, сколько именно "исполняют". Ритуализация же конфликтов, напротив, подразумевает лишь наличие некоторых неписаных правил и симво­лических ресурсов, которые надо еще уметь применить в уникальной ситуации.

На принципиальность разведения ритуального и ршпуализованного поведе­ния указывали С.Мур и Б.Майергоф [см. Глебкин 1998: 40]. Под последним они понимали использование ритуальных форм для выражения самого по се­бе неритуального (инструментального) содержания. Говоря о таких формах, мы будем иметь в виду "ритуальные идиомы", т.е. ритуализованные способы выражения в рамках повседневной коммуникации [Goffman 1981: 327-328], а также то, что В.Н.Топоров характеризовал как "образы" ритуала, которые в качестве своеобразных "цитат" включаются в неритуальную среду*.

Само выражение "ритуализация политического конфликта" мы употребля­ем примерно в том же значении, в каком его использовал М.Эдельман в сво­ем исследовании символических политических акций [Edelman 1990: 82 (Т.]. Согласно Эдельману, важнейшим условием ритуализации политического кон­фликта выступает взаимная заинтересованность конфликтующих сторон в ут­верждении рутинных процедур его разрешения. Рутина гарантирует сторонам привязку к определенным "рамочным условиям" или "правилам игры", ис­ключающим проявление "крайностей". Однако такая рутина не способна уравнять фактически неравные возможности акторов, она лишь определяет это неравенство, очерчивая игровое пространство конфликта.

Интерес к установлению рамочных условий конфликта проистекает из то­го обстоятельства, что ни один из его участников не в состоянии точно обо­зреть границы столкновения, не знает, как далеко может зайти в нем проти­воположная сторона и какие риски с этим связаны. Другими словами, будучи не уверены в своем абсолютном превосходстве, стороны конфликта боятся ид­ти напролом, воевать до победного конца.

Ритуализация политического конфликта сводится, в сущности, к нахожде­нию конфликтующими сторонами символического языка, позволяющего обеспечить общее определение ситуации и достичь эмоционального консен­суса, что способствует сближению позиций противоборствующих сил, поощ­ряет взаимодействие политически более слабого участника конфликта с более сильным, помогает ему "сохранить лицо". При этом рутинные процедуры, со­здающиеся якобы для разрешения конфликта, на самом деле ведут к заранее известным результатам и только закрепляют властную асимметрию конфлик­тующих групп. Таким образом, итогом "игры по правилам" здесь оказывает­ся не элиминация конфликта, а лишь его ритуализация.

Но почему ритуализация, не разрешая конфликт, тем не менее отводит не­посредственную угрозу его эскалации? В поисках ответа на данный вопрос Эдельман опирается на символический интеракционизм Дж.Г.Мида, а также на рассуждения К.Лоренца о механизмах биологической и культурно-истори­ческой ритуализации.

Как отмечает Лоренц, уже в животном мире личный союз (любовь) во многих случаях возникает "из внутривидовой агрессии... путем ритуализации переориентированного нападения или угрозы" [Лоренц 1998: 204]. В том, что называется у людей манерами, он усматривает продукт культурной риту­ализации, чье основное назначение заключается в торможении агрессии и выстраивании социального союза ("группового сцепления"). Аналогичную функцию выполняет и ритуализация политических конфликтов, которая на­целена на создание ситуативной общности из враждующих сторон посредст­вом подавления агрессии и связанных с нею страхов. Но за хорошими мане­рами стоит длительный социальный опыт, традиция; а политический кон­фликт — это уникальная ситуация, в которой символическое общение уже нельзя построить на одной только аналогии с ритуализацией в рамках био-

* Отметим, что упомянутый автор тоже отличает ритуальное поведение от ритуализированного [То­поров 1988: 53].

логической эволюции. Здесь Эдельману на помощь приходит ролевая теория Дж.Мида [Mead 1968].

Вслед за этим автором Эдельман считает образование символов посредст­вом взаимного перенимания ролей основой как личного, так и группового по­ведения, в т.ч. в условиях политического конфликта. Каждый участник кон­фликта пытается поставить себя на место другого человека, оказываясь тем са­мым способным понять его надежды и страхи, сильные и слабые стороны. Та­кая позиция предполагает также дистанцирование по отношению к собствен­ной роли, что в условиях конфликта дает сторонам пространство для манев­ра. В этом смысле ритуализация конфликта требует "вжиться в роль другого, понять и успокоить его, и одновременно выставить свои требования внутри приемлемых границ" [Edelman 1990: 114].

Понятие ритуализованного конфликта, развитое Эдельманом в 1960 — 1970-е годы с опорой на мидовские схемы и социобиологические параллели Лоренца, нуждается в дальнейшей конкретизации. Отчасти это можно сделать при помо­щи предложенного И.Гофманом "драматургического" подхода к анализу повсед­невного общения [см. Гофман 2000]. В ситуации политического конфликта, как и в случае повседневности, ритуализацию можно рассматривать в качестве обо­зримого во времени и пространстве процесса, драматически более или менее за­вершенного для его участников. Процесс этот представляет собой совокупность "перформансов" (в гофмановской интерпретации), т.е. действий "исполните­лей" перед физически присутствующей "публикой". Подчеркивая условность те­атральных метафор при описании повседневных отношений, Гофман был скло­нен говорить о ритуализованности, а не театрализованное™ обыденной комму­никации. То же самое справедливо и применительно к политическим конфлик­там, тем более что в условиях таких конфликтов особую роль приобретают сим­волы, отсылающие к надындивидуальным (сакральным) смыслам поведения. В целом можно отметить, что "драматургический" подход позволяет раскрыть ме­ханизмы "рутинизации" конфликта в форме ролевой игры по правилам.

Весьма интересна также тэрнеровская трактовка перформанса как системы знаков-символов, имеющих непосредственный смысл в "текстуре" данного об­щества и становящихся "фактором в социальном действии" [Turner 1989: 30]. В ходе развития понятийного аппарата, изначально применявшегося им лишь для описания традиционных ритуалов перехода, В.Тэрнер придал соответству­ющим понятиям метафорически расширенное значение, охватывающее все жа­нры инсценирования. В связи с этим, в отличие от традиционных этнографов и этнологов, он предпочитает говорить не о ритуалах, а о ритуализированных действиях, которые рассматриваются им в контексте "социальной драмы".

"Социальная драма, — отмечает Тэрнер, — начинается с того момента, ког­да мирное протекание упорядоченной, управляемой нормами социальной жиз­ни прерывается нарушением одного из правил, контролирующих важнейшие межчеловеческие отношения. Это нарушение сразу же или постепенно приводит к кризису, который, коль скоро его не подавить в зародыше, может расколоть об­щество на борющиеся между собой группировки и коалиции. Чтобы это предот­вратить, люди, которые считают себя самыми легитимными и авторитетными представителями сообщества (или признаются другими в качестве таковых), за­пускают в действие механизмы преодоления кризиса. Эти механизмы обычно включают в себя ритуализированные действия... Даже если ситуация не дости­гает уровня кризиса... все равно разыгрывается следующая фаза социальной дра­мы, содержащая альтернативные решения проблемы" [Turner 1989: 144-145]. п Следуя этому замечанию Тэрнера, подчеркнем, что мы говорим здесь о ри-туализации конфликта вообще, а не только кризиса, ибо символическое управ­ление конфликтом может осуществляться и на этапах, предшествующих кри­зису. Однако именно в момент кризиса, обнаруживающего "переходность", неустойчивость и крайнюю амбивалентность отношений конфликтующих сто­рон, ритуализация часто становится наиболее востребованным и эффектив­ным видом управления.

85








86

"ШАХТЕРСКИЙ БУНТ" 1998 г.:

^ НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ РИТУАЛИЗАЦИИ

Позволим себе высказать предположение, что "рельсовая война" 1998 г. представляла собой социальную драму в указанном выше смысле. Начало ее, по-видимому, следует отнести к событиям в Инте и Воркуте в первой поло­вине мая. В пользу такого предположения свидетельствует тот факт, что нару­шения "общественного порядка" (перекрытие железнодорожных магистралей, блокирование директоров шахт в их служебных кабинетах и т.п.) носили под­черкнуто публичный, демонстративный характер и были весьма ощутимыми для властей. Широкомасштабная "рельсовая война" отнюдь не являлась сти­хийным и неорганизованным "взрывом отчаяния", приобретшим политичес­кое звучание только по ходу дела. Напротив, завязывалась социальная драма в форме "сознательного политического действия, ставящего под вопрос суще­ствующую структуру власти" [Turner 1989: 12].

К 21 мая 1998 г. конфликт "шахтеры versus федеральная власть" не только значительно расширился географически и социально, но и дорос до уровня об­щенационального кризиса. Бастующие потребовали отставки президента и пра­вительства. Наземное сообщение между Центральной Россией, Сибирью и Дальним Востоком практически полностью остановилось. Железные дороги не­сли огромные убытки, возникла прямая угроза остановки металлургических предприятий. Центральная пресса открыто писала о "политическом кризисе" и даже "преддверии революции" [Желенин 19.05.1998]. Уже 20 мая 1998 г. "рель­совая война" стала предметом специального обсуждения в Государственной Ду­ме, где коммунисты объявили о начале процедуры импичмента Ельцина. Нако­нец, 22 мая появилось обращение самого президента, целиком посвященное шахтерским акциям протеста. Правительству необходимо было в срочном по­рядке потушить пожар разраставшейся рельсовой войны. Но как это сделать?

Нормативные акты центральных властей уже не могли обеспечить решение этой задачи, поскольку были неадекватны ситуации в угольной отрасли. На­дежный механизм их реализации отсутствовал и — самое важное — шахтеры к тому времени полностью разуверились в действенности указов президента и постановлений правительства. Реформирование угольной отрасли не принес­ло горнякам ни материального благополучия, ни повышения социального ста­туса (с наемного рабочего до совладельца предприятия). Вместо этого шахте­ры столкнулись с обманом при акционировании угольных предприятий и про­даже угля посредниками, а безуспешный опыт самостоятельного хозяйствова­ния в условиях разрушительной экономической макрополитики привел к многомесячным задержкам с выплатой зарплаты и росту нищеты. Обнаружи­ли свою неэффективность и иные легальные средства снижения социальной напряженности. Местные администрации шахтерских регионов оказались ли­бо в числе контрагентов бастующих (как, например, коррумпированное руко­водство "Ростовугля"), либо пытались переадресовать протест центральным правительственным органам, выступив в поддержку шахтерских акций (до­вольно типичный случай в трудовых конфликтах 1990-х годов). К этому до­бавлялись полная неспособность судов и прокуратуры шахтерских регионов обеспечить решение трудовых конфликтов, а также бессилие местных СМИ как инструмента их предотвращения.

В этих условиях правительству необходимо было сделать труднейший поли­тический выбор между силовыми и несиловыми методами разрешения кон­фликта. С одной стороны, власть, плохо представлявшая себе перспективы раз­вития ситуации, не до такой степени была уверена в своем превосходстве (хотя бы из-за непопулярности среди широких слоев населения), чтобы спокойно принимать возможные риски силового подхода. С другой стороны, она не счи­тала себя настолько слабой, чтобы капитулировать. При этом она понимала, что шахтеры и их профсоюзы заинтересованы скорее не в войне до победного кон­ца, но в мирном урегулировании. Федеральный центр в лице премьера С.Кири-

енко совершенно справедливо определил действия шахтеров не как бунт, а как "акции гражданского неповиновения" [Борис Ельцин 1998]. Даже такое грубое нарушение экономического и правового порядка, как перекрытие железных до­рог, было для бастующих лишь средством установить диалог с властью. Это вполне соответствовало общему конструктивному смыслу социальной драмы, которая в конечном счете призвана не разрывать социальную коммуникацию между "верхами" и "низами", а "штопать" ее дыры с использованием энергии социальных конфликтов. В отличие от революционных или религиозных фана­тиков, готовых идти напролом, абсолютно уверенных в конечном торжестве сво­его дела, шахтеры полагали свою борьбу небезнадежной именно потому, что рассчитывали уже сейчас реально изменить ситуацию в свою пользу.

Важной предпосылкой успешной ритуализации шахтерского "бунта" была его организованность (позволявшая сохранять и символический статус протест-ных акций). "Рельсовая война", как уже говорилась, не являлась абсолютно стихийной акцией. Напротив, майские протесты горняков координировались во всероссийском масштабе, причем занимались этим территориальные организа­ции угольных профсоюзов, отодвинувшие на задний план традиционные (до тех пор) "организующие и направляющие" силы — директорский корпус и поли­тических радикалов в лице КПРФ и ЛДПР. Политическая сила (и опасность) бастующих шахтеров в мае 1998 г. казалась очевидной, но она была тактичес­кой, ситуативной, и задача властей состояла как раз в том, чтобы переломить эту ситуацию в свою пользу. На самом деле бастующие горняки представляли собой более слабое звено конфликта, нежели власть. Да, они были организова­ны, но организованы профсоюзными лидерами, интересы которых не совпада­ли с интересами самих шахтеров. Да, они были крайне недовольны и агрессив­ны, но их агрессия носила неопределенный, диффузный характер. Горняков де­морализовали катастрофические результаты "реформ", ощущение потери преж­него профессионального статуса, переживание собственной социальной марги­нальности ["Рельсовая война" 1999], что значительно облегчило ритуализацию рассматриваемого конфликта, ибо потеря статуса, "лиминальность" делает лю­дей особенно чувствительными к символическому управлению.

Но существовала еще одна важная предпосылка, которая связана уже не с реалиями собственно шахтерской среды, а с особенностями российской поли­тической культуры в целом. Речь идет о личностном восприятии любого рода производственных и политических отношений, когда неформальные контак­ты между участниками "предприятия" играют центральную роль именно там, где, с точки зрения рыночного рационализма, должны были бы господство­вать точные расчеты и нормы [Климова 1997: 64]. Отсутствие таких норм или контроля за их исполнением есть одновременно причина и следствие практи­ки, при которой все участники трудовых отношений стремятся достичь взаим­ного "понимания" и "уважения", усматривая в этом залог нормального функ­ционирования предприятия. Соответственно, при возникновении конфликт­ной ситуации рабочие склонны связывать ее прежде всего с неуважительным к себе отношением, а уже потом — с противоправными действиями админи­страции [Шувалова 1995: 41].

Итак, федеральное правительство попыталось ритуализировать конфликт, не прибегая к силовым методам*. 21 мая 1998 г. Б.Немцов отменил свою зарубеж­ную поездку и по поручению премьера С.Кириенко отправился в Ростовскую область — тушить пожар шахтерского протеста. (С аналогичной миссией в Куз­басс был направлен другой вице-премьер правительства, О.Сысуев). "Приехав­шего в город Шахты вице-премьера Немцова пикетчики встретили оглушитель­ным свистом. Грозили: ни за что не покинем железную дорогу. Однако через два дня, в ночь с субботы на воскресенье, через станцию 'Шахтная' пошли по-

87

* Следует заметить, что ритуализация конфликта может иметь место и после кровавого противо­стояния сторон, когда у них, что называется, в муках рождается заинтересованность в выработ­ке каких-то рамочных условий.




88

езда" [Бальбуров 1998]. В чем же секрет столь быстрого успеха немцовского кризисного менеджмента? Попробуем хотя бы отчасти ответить на этот вопрос, обратившись к тем символическим средствам ритуализации конфликта, кото­рые были задействованы в ходе общения Немцова с донскими шахтерами.

^ СИМВОЛИЧЕСКИЙ ЯЗЫК РИТУАЛИЗОВАННОГО КОНФЛИКТА

Общий смысл ритуализации конфликта состоит не в том, чтобы сделать бо­лее адекватным (объективным) восприятие ситуации конфликтующими сторо­нами, а в том, чтобы облегчить достижение ими эмоционально-символическо­го консенсуса. Эта цель принципиально выполнима уже потому, что эмоцио­нально-когнитивные установки участников конфликта не настолько подчинены жестким стереотипам, чтобы непременно подталкивать их к фанатическому по­ведению. Весьма часто (как показывает и случай "рельсовой войны") такие ус­тановки предполагают ту или иную степень дистанцирования от собственных "ролей" и "идентичностей". Поэтому политическое улаживание конфликта пу­тем его ритуализации является не столько "научным предприятием", сколько политическим искусством или, если угодно, "политической магией". В кризис­ной ситуации люди особенно склонны реагировать на упрощающие (сгущаю­щие) реальность символы, причем данный психологический механизм работает даже в том случае, когда участники конфликта сознательно настроены "идти до конца" и стремятся быть рациональными (въедливыми) в решении спорных во­просов. Как представляется, Б.Немцов, приехавший в Донбасс в острейший мо­мент шахтерского кризиса, прекрасно понимал этот "магический" момент сво­ей миссии. Ему нужно было добиться, чтобы бастующие сделали то, что ожи­дает от них власть, с которой они конфликтуют, но при этом не только не осо­знали свой проигрыш, но даже почувствовали себя победителями*.

Суть процесса ритуализации заключается в нахождении адекватного симво­лического языка, снижающего агрессивность конфликтующих сторон. Причем язык здесь следует понимать в широком смысле, включая в него не только речь, но также визуальные образы, мифы и разного рода символические дей­ствия и жесты. Все языковые средства, коль скоро они стратегически "задей-ствуются" в поле властных отношений, приобретают символический характер. А всем формам символического языка присуще одно замечательное свойство, крайне важное для ритуализации конфликта: они не просто отражают объек­тивную реальность, но конструируют ее. Успех ритуализации конфликта опре­деляется не тем (во всяком случае, не только тем), в какой мере его участни­ки удовлетворяют свои принципиальные требования. Как точно заметил в свое время Г.Лассуэлл, если политические действия будоражат или успокаивают, то это происходит не столько благодаря удовлетворению или игнорированию суб­станциальных требований людей, сколько вследствие изменения (переориента­ции, смягчения, нового истолкования и т.п.) самих этих требований.

Находящиеся в конфликте группы производят постоянный обмен всякого рода знаками и символами. В одном случае с помощью таких знаков они хо­тят мгновенно просигнализировать противоположной стороне о своих истин­ных намерениях, в другом — стремятся скрыть подобные намерения плотной символической завесой. Этот символический обмен не ограничивается столом переговоров, многие вещи высказываются вне формальных рамок, только в узком кругу или, наоборот, объявляются лишь для публики и т.п. Речь идет об интенсивном и многогранном общении конфликтующих сторон, в ходе кото­рого осуществляется символический обмен ролями.

* "Нужно было, чтобы кто-то ушел с рельсов первым. И первыми ушли в Ростове. ^ Люди чисто психологически должны были на это решиться. И они правильно поняли, что их уход с рельсов не будет восприниматься как поражение. Наоборот, как победа, они достучались, их выслушали, на­чались конкретные действия. Для них это, может быть, не менее важно, чем сами деньги" (кур­сив мой. — СП.) [Немцов 1998].

^ Политическое искусство наречения

Когда мы говорим о речевых средствах ритуализации конфликта, то имеем в виду прежде всего искусство определять или именовать конфликтную ситу­ацию. Для каждой из сторон конфликта это искусство заключается в способ­ности одновременно решать две задачи: снижать агрессивность контрагентов и утверждать именно свое видение ситуации. Известно множество разнообраз­ных речевых средств стереотипизации, упрощения, увещевания и т.п., среди которых наиболее употребимыми являются, пожалуй, эвфемизмы. Ключевую роль они, к примеру, играли в выступлении председателя правительства Рос­товской области В.Н.Анпилогова перед бастующими горняками на митинге в г. Шахты. Благодаря таким его выражениям, как "жители Ростовской облас­ти" (а не бастующие шахтеры), "двухдневная история", "эти события" (а не забастовка или "рельсовая война") и т.д., политический смысл протестной ак­ции шахтеров смягчался, и она начинала выглядеть как нечто вроде стихий­ного бедствия, постигшего все гражданское население региона.

Символичность указанных смягченных определений конфликтной ситуа­ции состоит в том, что они непосредственно связаны с ее властным аспектом. По замечанию П.Бурдьё, социальные группы ведут постоянную борьбу за ле­гитимную "власть наречения" [Bourdieu 1985: 23]. В условиях "рельсовой вой­ны" участниками такой борьбы выступали пикетчики, власть, представители радикальной политической оппозиции и СМИ. Но приоритетом в наречении ситуации всегда пользуется государство — в той мере, в какой оно может опе­реться на миф о себе как о представителе "интересов целого". Когда же на право назвать ситуацию претендуют другие силы, то делают они это прежде всего в метафорической форме.

В конфликтном менеджменте особое значение приобретает способность метафоры редуцировать сложные, запутанные связи к простому образу, кото­рый может определить ситуацию в сжатой и яркой форме. Одно дело, когда происходящее точно, но несколько академично называют "акцией граждан­ского неповиновения", и совсем другое, когда выбирается метафора "мирно­го бунта". Предпочтительность последней обусловлена тем, что ее двусмыс­ленность ("мир" парадоксально сочетается с "бунтом") обеспечивает ей более широкую сферу обращения. Такая метафора позволяет конфликтующим сто­ронам (в зависимости от обстоятельств) акцентировать то "мир", то "бунт", оставаясь при этом в режиме диалога с очень разными партнерами.

В применении метафор представители власти имели заметный перевес над радикальной политической оппозицией, которая часто прибегала к затертым революционным клише. Правда, общаясь с В.Анпиловым и Л.Рохлиным, шах­теры страстно аплодировали их революционному пафосу, с удовольствием пи­сали радикальные политические лозунги на красных полотнищах. Но как только перед ними появлялся представитель власти, они мигом превращались в заинтересованных и вменяемых участников "разговора о деньгах". Столь быстрая смена настроения пикетчиков объяснялась, помимо прочего, удачной метафорической апелляцией власти к тому, что шахтеры не всегда желали вы­сказывать явно, но с чем были согласны "в душе": к их готовности обменять радикальные политические лозунги на быструю выплату задолженностей по зарплате. Не случайно весь разговор пикетчиков с властью вращался вокруг темы денег, причем любопытно, что даже в устах представителей власти де­нежные метафоры носили грубовато-жаргонный характер*.

Такое "снижение стиля" облегчало задачу передачи бастующим главного послания властей: решение конфликта заключается в выплате денег, чем власть занимается в форс-мажорных обстоятельствах, а потому проблема бу-

89

* Так, выступая перед пикетчиками, председатель Ростовской территориальной организации Росуг-лепрофсоюза (и депутат Госдумы) В.Д.Катальников говорил о "структурах", "умыкнувших наши бабки", которые "мы урвем", и т.п. (из аудиозаписи выступления В.Д.Катальникова). Аналогичным образом выражался и Немцов, рассказывавший пикетчикам о "деньгах, которые мы вырвали".




90

дет решаться поэтапно. Тем самым употребляемые властью метафоры форми­ровали у шахтеров определенную модель восприятия действительности; но чтобы эта модель перешла в побуждение к действию, требовалось придать ме­тафорическим определениям суггестивно-символическое и, что особенно важ­но, мифологическое значение.

В ходе ритуализации "рельсовой войны" страдающей стороной ("жерт­вой") признавались бастующие шахтеры, в качестве таковых им негласно про­щалось нарушение общественного порядка. Основные "злодеи" усматрива­лись в коррумпированных директорах шахт и недобросовестных посредниках. Государственные же органы выполняли миссию "Героя, спасающего Жертву от Злодея". Эта ролевая структура заведомо противоречила реальной логике рассматриваемого конфликта, но зато соответствовала массовым представле­ниям о верховной власти как выразительнице общих интересов и "третьей стороне" в споре между разными социальными группами. В русской полити­ческой культуре такая оценка подкрепляется традиционно-патерналистским восприятием верховной власти: в государстве видят родного "батьку", кото­рый и побьет, и пожалеет.

Мифологема "героически сражающейся власти" была представлена в ком­муникативном пространстве конфликта в разной форме. В некоторых публи­кациях местной прессы Немцов изображался чуть ли не витязем, совершаю­щим великие подвиги в южнорусской провинции [Горбанева 1998]. В менее "сказочных" повествованиях указанная мифологема трансформировалась в метафорическое сравнение Немцова с "истребителем" или "штурмовиком" [Кисин 1998], а в выступлении Анпилогова перед пикетчиками она оказалась "вмонтирована" в бюрократически сухой отчет чиновника о "блестяще про­деланной работе" и т.д. К сожалению, у нас здесь нет места, чтобы рассмот­реть эти сюжеты подробнее.


^ МИФО-СИМВОЛИЧЕСКИЙ АКЦИОНИЗМ


Драму конфликта легко стилизовать под мифосюжет, ибо люди вообще склонны объяснять источники конфликта драматически. Но чтобы добраться до глубинных (архетипических) структур сознания, одной речи мало. Нужны еще символические действия, которые "носят как бы ритуальный характер и, беспрепятственно проходя через заслон сознания, обращаются непосредствен­но к подсознанию" [Леви-Строс 1983: 178]. Такова своеобразная символичес­кая терапия конфликта, которая, по словам французского ученого, обеспечи­вается гармоническим параллелизмом мифа и событий.

В ходе ритуализации шахтерского "бунта" на Дону мифо-символический акционизм был успешно использован правительственной стороной в лице Немцова. Вице-премьер не просто уговаривал бастующих, но подкреплял свои слова и жесты административно-финансовыми решениями, инсценируя "хи­рургические" меры по жесткому востребованию денег, которые задолжали горнякам потребители. После совещания Немцова с представителями силовых -; ведомств в Ростовской области "поднялся целый тайфун уголовных дел" [Ки- I син 1998]. Основным смыслом этих акций была, однако, не демонстрация верности закону, а установление приемлемых для конфликтующих сторон ру­тинных "правил игры".

Под рутиной мы подразумеваем здесь не столько формальные аспекты об­щения конфликтующих сторон (порядок избрания делегаций для переговоров и т.п.), сколько согласие участников конфликта придерживаться в своих дей­ствиях определенных политических рамок. В случае "рельсовой войны" это означало, что шахтерские профсоюзы не станут заключать коалиции с комму­нистами, ставить вопрос об изменении государственного строя и о национа­лизации угольных предприятий, а правительство не будет подвергать участни­ков выступлений репрессиям, отдавать их под суд. Одновременно власти должны были продемонстрировать "непримиримую борьбу" с коррупцией в угольной отрасли. Возбужденные уголовные дела (вкупе с постановлениями и

I

решениями властей) представлялись публике как акты "справедливого возмез­дия", "социальной справедливости" и т.д. Но в реальности ситуацию меняли не столько эти постановления, сколько технические мероприятия властей, ко­торые зачастую оставались неизвестными широкой публике и имели весьма опосредствованное отношение к "социальной справедливости". Об этом сви­детельствует, помимо прочего, судьба громких уголовных дел 1998 г., заведен­ных после приезда Немцова в Ростовскую область: ни одно из них так и не было доведено до суда.

Конечно, было бы неверно представлять себе дело таким образом, будто символические действия властей, выстроенные сообразно распространенным в обществе политическим мифам (а мы перечислили здесь только некоторые из них), сами по себе могли заставить шахтеров забыть о конечном адресате их протестов. Но протесты эти, повторим, изначально имели в виду достиже­ние согласия, а не борьбу "до победного конца". Бастующие были заинтере­сованы в такой дефиниции ситуации, которая позволяла бы им отойти от ра­дикальных политических лозунгов без "потери лица". Поэтому они позволяли убеждать себя в том, что виновные в их несчастьях будут наказаны, а государ­ство возьмет в свои руки контроль над развитием ситуации в угольной отрас­ли. Это давало шахтерам шанс не испытывать судьбу в открытом организован­ном протесте, а переключиться на другие, частные, стратегии: терпеть и ве­рить, думать только о себе лично, пытаться выкрутиться, не боясь "слегка" нарушить закон и надеясь, что "лично меня" пронесет, и т.п.


^ ДРАМАТУРГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ РИТУАЛИЗАЦИИ КОНФЛИКТА


Как отмечалось выше, от того, чья дефиниция конфликта станет общей для его участников, непосредственно зависит властная диспозиция сторон внутри конфликта. Но чтобы политически утвердить свою дефиницию, ее мало про­сто высказать; она должна быть еще утверждена драматургически. Соответст­венно, недостаточно лишь озвучить эту дефиницию устами какого-нибудь вы­сокого чиновника или государственного деятеля; эта властная persona должна в буквальном смысле сыграть свою роль в конфликтной драме, в присутствии других участников игры. В противном случае трудно вообще говорить об экс­прессивно-символической функции государства в ритуализации конфликта.

Немцов, оказавшись "живьем" перед разгневанными шахтерами, должен был убедительно изобразить "Героя", титаническая работа которого якобы со­здает принципиальные условия для разрешения конфликта. Для исполнения этой роли у посланца Москвы имелась соответствующая сценическая обста­новка, причем ее элементы обнаруживали парадоксальное сочетание "бунта" и глубокого почтения к власти. С одной стороны, проходящий в режиме "нон-стоп" митинг бастующих горняков, среди них Анпилов с радикальными транс­парантами, чучело президента и поросенок "Боря" на шпалах. С другой — привезенная шахтерами к вокзалу машина со звукоусиливающей аппаратурой, специально сооруженная для столичного гостя трибуна, станционные уборщи­цы, старательно выщипывающие сорняки между шпалами [Курушина 1998].

Когда Немцов прибыл в Ростовскую область, он сразу же просигнализиро­вал о своей "героической" миссии, как бы "внезапно" и "спонтанно" появив­шись поздним вечером 21 мая 1998 г. перед пикетчиками на вокзале г. Шах­ты. В разговоре с бастующими вице-премьер обнаружил четкую суггестивно-властную манеру общения: "Минуточку, минуточку... Потерпите! У меня есть предложение. Конкретное абсолютно. Предложение такое. Есть конкретное предложение у меня. Предложение следующее. Сейчас {пауза) здесь {пауза) представители шахтерских коллективов {пауза) находятся. Про них идет речь... Они сейчас... в течение, ну, давайте, часа... выберут своих представителей, по одному от коллектива... Сейчас подъедет сюда транспорт, загрузят {шум, воз­гласы: давай здесь решать!) и отвезут... и отвезут {шум, свист)... Минуточку! И отвезут нас в управление 'Ростовугля', где мы... {непрекращающийся шум, свист). Минутку! Ну, на митинге не решаются такие вопросы, непонятно раз-

91




92

ве?! Значит, и мы спокойно в рабочей обстановке будем сидеть там хоть всю ночь и будем искать решение. Выберите людей, которым вы доверяете. Выбе­рите просто нормальных, честных людей, с которыми можно работать..." (Из аудиозаписи выступления Б.Немцова).

В некоторых журналистских описаниях, вольно или невольно трактовавших ситуацию в г. Шахты как победоносную для бастующих, предложение избрать их представителей для ведения переговоров с властью расценивалось как го­товность последней пойти на уступки и признать свое относительное пораже­ние в конфликте, хотя на самом деле этот шаг был частью заранее продуман­ной стратегии вице-премьера. По сути дела им был задействован обычный ме­ханизм ритуализации конфликтов такого рода. Вначале находится общий язык с представителями (реально авторитетными) протестующих, а затем эти (уже обращенные, но еще авторитетные) люди выступают в качестве агентов риту­ального обращения остальных участников конфликта. Впрочем, иногда в роли таких "агентов обращения" выступают депутаты парламента или профсоюзные лидеры, прошедшие школу ритуализованного общения с властью.

В ходе своего визита в Ростовскую область Немцов использовал сразу не­сколько "сцен": привокзальную площадь в г. Шахты, здание управления "Рос-товугля" и т.д. К примеру, посещение им шахты "Октябрьская-Южная" дик­товалось не столько существом конфликта, сколько спецификой драматурги­ческого образа представителя народной власти. Любопытно, что этот образ почти полностью отвечал советским стереотипам: символическое посвящение в шахтеры (спуск в забой), осмотр передовой техники, ознакомление с про­блемами производства, встреча с местным "активом" и т.п. Ритуальное "по­гружение" вице-премьера в "грязь" донбасской шахты, вдобавок под грубое речевое сопровождение пикетчиков, имело прежде всего метафорический смысл: оно было призвано сигнализировать шахтерам о внимании власти к их проблемам. И хотел ли того Немцов или нет, он был втянут в ритуализиро­ванную практику перемены статуса, которая спонтанно разыгрывалась в его общении с бастующими горняками. А это означает, что такое общение и для него имело известный социально-педагогический эффект*.

Вице-премьер, приехав в чужой для него город, вряд ли бы смог эффектив­но выступить в спектакле ритуализации конфликта в одиночку. Он нуждался в "драматургических сообщниках в деле поддержания конкретной видимости" [Гофман 2000: 118] и обрел таковых в лице председателя областного прави­тельства Анпилогова, руководителя местного углепрофсоюза Катальникова и др. Анализ выступлений участников этой "драматургической команды" перед пикетчиками обнаруживает их нацеленность на утверждение одной и той же дефиниции происходящего. Смысл этой дефиниции прост: раньше федераль­ное правительство знало далеко не все о проблемах "Ростовугля", а теперь вот его представитель приехал и во всем разобрался, и уже решительно действует, наказывая виновных и поддерживая шахтеров. И отныне так будет всегда. Тем самым мифически переворачивался главный политический смысл ситуации: протест против власти превращался в торжество единения с ней перед лицом общих проблем и угроз.

При этом "драматургическая команда" Немцова стремилась затушевать ос­новную причину шахтерского бунта — то, что правительство оказалось не в состоянии выполнить план реструктуризации угольной отрасли, особенно в части социальной защиты потерявших работу шахтеров и членов их семей. Со своей стороны, "драматургическая команда" пикетчиков стилизовала свое по­ведение под образ "Жертвы", стараясь не акцентировать факт многолетней

* Данный факт признавал и сам Немцов по возвращении в Москву: "Существует шахтерская со­лидарность... Это грамотные, квалифицированные и порядочные люди. Я вот двое суток с ними общался, и со многими из них у меня просто установились хорошие личные отношения. Хотя, казалось бы, мы должны быть по разные стороны баррикад" (Из интервью Б.Немцова телепере­даче "Герой дня" от 24.05.1998).

убыточности угольной отрасли, а также то обстоятельство, что шахтеры не мо­гут эффективно влиять на местную администрацию, допускают воровство и пьянство на рабочих местах и т.д.

В итоге все постепенно согласились с предложенным властью определени­ем ситуации. Основные причины кризиса в нем даже не назывались, а значит — не указывались и реальные пути выхода из него. Найденный эрзац реше­ния принес шахтерам лишь относительно крупную финансовую подачку, со­провождавшуюся ритуальными заверениями о нормализации положения. Бы­ло бы неверно, однако, сводить эффект ритуализации конфликта только к этому. Главное заключалось в том, что она позволила "склеить" разорвавшу­юся ткань социальной коммуникации между "верхами" и "низами" и нала­дить взаимодействие организационно более слабого участника конфликта (шахтеров-пикетчиков) с более сильным (властью). Ритуализация помогла шахтерам психологически "выдержать ситуацию", государству — предотвра­тить опасную эскалацию конфликта, а местному углепрофсоюзу — укрепить свой авторитет.

**********************

В конечном счете эмоционально-психологический эффект ритуализации шахтерского конфликта не означал его преодоления. Принципиальных подви­жек в решении коренных проблем угольной отрасли не произошло, поэтому протестная активность горняков летом 1998 г. не снизилась. Вопреки завере­ниям Немцова, протоколы соглашений с правительством не выполнялись, шахтеры не получали оговоренного там количества средств, а их должники не спешили расплачиваться за поставленный уголь. Накал шахтерских протестов угас лишь после "дефолта", формирования левоцентристского правительства Примакова и значительного смягчения позиции профсоюзных лидеров. Ухо­дя в отставку, Немцов и Кириенко совершили "ритуальное распитие водки" с шахтерами на Горбатом мосту перед Белым домом, тем самым как бы извес­тив российскую публику о том, что политический спектакль под названием "рельсовая война" закончился.

С концептуальной точки зрения ритуализация "шахтерского бунта" 1998 г. интересна как пример успешной символической политики, практикуемой по­литической властью в сфере управления трудовыми отношениями. Этот при­мер показывает, что символический эрзац разрешения конфликта не равно­значен простой обезболивающей пилюле, но имеет определенный конструк­тивный смысл в контексте "социальной драмы". Вместе с тем очевидно, что эмоционально-символический эффект ритуализации не может заменить ре­ального устранения причин конфликта и не освобождает его участников от необходимости бесстрастного анализа складывающейся вокруг него ситуации.

Дальнейшее развитие теории ритуализации социально-политических кон­фликтов предполагает построение типологии этих конфликтов, а также все­сторонний учет особенностей национальных и региональных политических культур, в рамках которых такие конфликты возникают.

Бальбуров Д. 1998. Горняки уверены: все повторится. — Московские новости, 24-31.05.

Борис Ельцин: не надо нагнетать страсти. 1998. — Российская газета, 21.05.

Глебкин В.В. 1998. Ритуал в советской культуре. М.

Горбанева С. 1998. Борис Немцов: "Федеральное правительство здесь, в Шахтах, сделало все, что максимально могло сделать...". — Поле зрения (Шохтинская городская газета), 26.05.

Гофман И. 2000. Представление себя другим в повседневной жизни. М.

Дятченко Л.Я., Сперанский В.И. Механизмы социальной регуляции в технологии управле­ния конфликтом, (http://www.ovsem.com/

Желенин А. 1998. Преддверие революции? Перекрытие шахтерами железных дорог мо­жет парализовать страну. — Независимая газета, 19.05.

Кисин С. 1998. Хроника пикирующего вице-премьера. — Комсомольская правда (Ростов-на-Дону), 29.05.

Климова С.Г. 1997. Стратегии сторон трудовых конфликтов. — Общественные науки и со­временность, № 2.

93

Курушина О. 1998. Тактика Анпилова против методов Немцова. — Город, 20-26.05.

Леви-Строс К. 1983. Структурная антропология. М.

Лоренц К. 1998. Так называемое зло. — Лоренц К. Оборотная сторона зеркала. М.

Немцов Б. 1998. У нас пока нет сладких пилюль, чтобы давать вместе с горькими. — Но­вая газета, 08.06.

"Рельсовая война" шахтеров в мае 1998 г.: мобилизационный потенциал (Аналитический доклад Фонда "Общественное мнение"). 1999. (http://classic.fom.т).

Топоров В.Н. 1988. О ритуале. Введение в проблематику. — Архаический ритуал в фоль­клорных и раннелитературных памятниках. М.

Шувалова О.Р. 1995. Конфликты в трудовых коллективах. — Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень ВЦИОМ, № 1.

Щепанская Т.Б. 1989. Процессы ритуализации в молодежной субкультуре. — Советская этнография, № 5.

Bourdieu P. 1985. Sozialer Raum und 'Klassen'. Lecon sur la lecon. Zwei Vortraege. Frankfurt am Main.

Edelman M. 1990. Politik als Ritual. Frankfurt am Main, N.Y.

Goffman E. 1981. Geschlecht und Werbung. Frankfurt am Main.

Mead G.H. 1968. Geist, Identitaet und Gesellschaft. Frankfurt am Main.

Moles A. A. 1983. Rituale der Massenkommunikation im Alltag. — Pross H., Rath C.-D. (Hrsg.) Rituale der Medienkommunikation. Berlin.

Riviere С 1999. Politische Liturgien. — Pribersky A., Unfried B. (Hrsg.). Symbole und Rituale des Politischen. Ost- und Westeuropa im Vergleich. Frankfurt am Main.

Turner V. 1989. Vom Ritual zum Theater: der Ernst des menschlichen Spiels. Frankfurt am Main, N.Y.


Статья написана при поддержке Фонда Фольксвагена (ФРГ)

94

Е С

И

г с ц

ПОЛ/С

о ю к.

О]


3 2004

ни




Похожие:

Политические 3\Идеократическая государственность: политико-правовой анализ
...
Политические 3\Идеократическая государственность: политико-правовой анализ 23. 00. 02 Политические институты, этнополитическая конфликтология, национальные и политические процессы и технологии (юридические науки)
Политические институты, этнополитическая конфликтология, национальные и политические процессы и технологии (юридические науки)
Политические 3\Российский политический режим 1999-2004: идеология и политические практики Москва, 2006
Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его
Политические 3\Программа Фестиваля «менестрель 2004» Programme du Festival "menestrel 2004" 3 мая 2004 / le 3 mai 2004 Время

Политические 3\Экономические взгляды Гоголя
«политического манифеста». К тому же Гоголь был убеждён, что любые, даже самые хорошие политические манифесты, к которым любят прибегать...
Политические 3\Документы
1. /Цыганков А.П. Современные политические режимы структура типология динамика учебное...
Политические 3\Документы
1. /10 - Бунт на корабле (2004)/01 - Хардкор по-русски.txt
2. /10...

Политические 3\Научная конференция процессы модернизации в России и Европе: социокультурные, политические и духовные аспекты программ а
Процессы модернизации в России и Европе: социокультурные, политические и духовные аспекты
Политические 3\Научная конференция процессы модернизации в России и Европе: социокультурные, политические и духовные аспекты программ а
Процессы модернизации в России и Европе: социокультурные, политические и духовные аспекты
Политические 3\Документы
1. /11 марта 2004/11 марта 2004/Атомная магнитная структура/Атомная магнитная структура.doc
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов