Татьяна Бараулина icon

Татьяна Бараулина



НазваниеТатьяна Бараулина
Дата конвертации12.09.2012
Размер247.04 Kb.
ТипДокументы

Татьяна Бараулина

Университет г. Билефельда, Германия

Парадигма интеграции
и социальное исключение мигрантов: немецкоязычная социологическая дискуссия



Введение

В немецких миграционных исследованиях последних лет особенно подчер­кивается необходимость изучения миграций, ускользающих от государственно­го контроля, например внутригосударственных перемещений граждан. Выбрав их объектом исследования, новое поколение социальных ученых попыталось отка­заться от проблематизирующего взгляда на феномен миграции, практикуемого государственными политиками и разделяемого абсолютным большинством социологов. В альтернативной версии социологии миграции предлагается рассматривать пространственное передвижение людей не как проблему (культурную, социальную, политическую), а как одну из множества форм соци­альной мобильности. Такой «нормализирующий» взгляд на миграцию опирает­ся на утверждение, что определение этого феномена не является прерогативой только государства. С другой стороны, необходимо признать конституиру­ющую роль государства в регулировании интернациональных ми­граций, т. е. миграций, связанных с пересечением государственных границ. Задачей альтернативной концепции в изучении этого типа миграций должен стать критический взгляд на роль государства в создании социальных границ.

Основной целью данного доклада является прояснение возможных областей критического анализа государственного конструирования миграции. Я обозначу различные стратегии государства в этой области, а на одной из них — на публичной проблематизации миграции — остановлюсь подробнее. В этой связи речь пойдет и о роли социальных наук в легитимации политического исключения «чужих».

Для прояснения выбранного в докладе исследовательского направления приведу пример. Индивидуальное право на сохранение целостности семьи в Германии является одним из основных гражданских прав. Формально оно не имеет отношения к сфере миграционной политики и не обсуждается в политической, научной и публичной дисскусиях о «миграции в Германию». Однако выросшие на его базе структуры социальных, правовых и бюрократических отношений определяли эмиграцию «этнических немцев» из восточноевропейских стран в Германию в период холодной войны и стали одной из причин бума эмиграции после ее окончания. Этническая миграция в Германию воз­ник­ла как бы в обход государственной миграционной политики и до определенного момента отсутствовала в публичном дискурсе. В скудных публичных репрезентациях миграции «этнические немцы» появлялись как «вернувшиеся на Родину граждане» или «наконец воссоединившиеся семьи». Отсутствуя в публичном дискурсе, миграция существовала как биографический опыт, как решение бюрократа или как факт перехода границы.

Этот пример проясняет двойственность роли государства в конструировании социального феномена миграции.
С одной стороны, мы можем наблюдать направленные друг на друга действия индивидов и государственных институтов (бюрократии), формирующих миграцию как структуру социальных связей и миграционных ресурсов. С другой стороны, мы можем проследить, как миграция становится феноменом государственной политики. В докладе рассматривается именно этот последний процесс — процесс «огосударствления» миграций и его социальные последствия. Я постараюсь ответить на во­прос, как и в какой форме миграция становится частью публичного проблематизирования и какие социальные последствия имеет это «опубличивание» или «огосударствление» миграции.

^ Государство без головы

Прежде чем определять роль государства в конструировании международной миграции, необходимо прояснить, с каким типом государственно­сти мы имеем дело в настоящее время. Современным государствам чужд образ рационального субъекта политики — Левиафана — или бюрократической машины Макса Вебера. Современные государства нужно рассматривать как иерархически и функционально организованную структуру взаимодействия политики и бюрократии. Ядром политики является принятие легитимных (обязательных и одобряемых всеми гражданами) решений. Легитимация политики до­стигается, однако, не только путем завоевывания публичной политической поддержки. В основании согласия граждан с поли­тическими решениями лежит единый взгляд на должное и желаемое. Произ­водством такого единого взгляда на мир и заняты формальные органи­зации разных государственных уровней — начиная от городских администраций и заканчивая национальными парламентами. Именно в них политические решения наполняются социальным смыслом, становятся ориентирами публичного действия.

Производство разделяемого политикой и «гражданами» взгляда на реальность и его воплощение в конкретных политических решениях исторически изменчиво. Например, решение 1992 года о вводе миграционной квоты для «этнических немцев» само по себе не является публично одобряемым властным актом. Только на фоне определения миграции в терминах неконтролируемого потока людей, влекущего проблематичные социальные последствия, это решение становится наиболее приемлемым. Если на протяжении периода холодной войны «этническая миграция» как бы отсутствовала, так как не становилась предметом публичных дебатов, то с начала 1990-х годов ситуация кардинально изменилась. Изменение взгляда на «этническую миграцию» и является основой легитимности ввода миграционной квоты. Именно оно делает формализованную в праве политику социально значимой.

Раздеяемый политикой и «гражданами» взгляд на реальность изменяется и на различных организационных уровнях. Введение миграционной квоты для этнических немцев по-разному вписано в социальные контексты разных городов Германии. Например, Дюссельдорф считается городом, в котором проб­лема «русских немцев» отсутствует как таковая, а Ганновер — городом, переполненным «русскоязычными поселениями». При этом оба города входят в один регион, а квота по приему переселенцев в Дюссельдорфе выше, чем в Ганновере. В Дюссельдофе, однако, квотирование было помещено в контекст «справедливого» распределения новых граждан в городском пространстве. В Ганновере же, напротив, квотирование миграции вычленило «русских немцев» в отдельную миграционную группу и очертило ее социальные границы.

Итак, на разных организационных уровнях и в разных исторических контекстах государственности миграция проявляется в разном обличии. Она может быть символическим маркером, очерчивающим границы национальной солидарности; локальной социальной проблемой с пространственными грани­цами городских бедных районов; она может вовсе исчезнуть из общественно­го поля зрения. Она не всегда является объектом публичной проблематизации. Наше предположение заключается в том, что публичное проблематизирование происходит только тогда, когда миграция грозит поставить под вопрос легитимность политических решений.


^ Территория и национальность:
легитимность политического действия


Легитимность современных государств, чаще всего национальных демо­кратий, основывается на системе гражданства. Гражданство определяет осно­вополагающую связь государства и индивидов, его образующих. Это кодированное в системе гражданства отношение обосновывает как право политиков на принятие обязательных для всех граждан решений, так и обязанность нести отчет за их правильность.

Система гражданства любых государственных образований содержит в себе два принципа принадлежности к сообществу граждан. Первый — принцип национальности (миф о национальном единстве). Он определяет принадлежность к сообществу примордиально — по факту рождения или «через кровь». Передача гражданского статуса по наследству закрепляет эксклюзивность гражданства. Человек рождается только однажды и не выбирает родителей. Сам по себе факт рождения приписывает индивида к определенному национальному сообществу. Этот принцип принадлежности к сообществу граждан принципиально закрыт для «чужих». Он основан на традиционном, внутрисемейном воспроизводсте гражданской солидарности. Второй принцип гражданства — территориальный — принципиально открыт для всех, прожива­ющих на государственной территории. Это эгалитарный, достижительный принцип гражданства. Все те, кто легально находятся на территории и ведут надлежащий образ жизни, включаются в сообщество равных. Следуя этому принципу, никто из проживающих на территории не может быть исключен из системы обеспечения социального равенства без особого для этого повода. Таким образом, современные государства параллельно оперируют кардинально различными принципами регулирования доступа к гражданскому статусу — традиционным, или наследственным, и эгалитарным, или достижительным. Эти принципы не сталкиваются друг с другом в практике взаимодействия государства с «коренным населением». Гражданский статус этого населения как передается по наследству, так и постоянно подтверждается публичной демонстрацией лояльности: участием в выборах, оплатой налогов и т. д. Что же происходит с системой гражданства при интернациональной миграции?

Попадание «чужих» на территорию государства расшатывает основания традиционного принципа принадлежности. Легальное пребывание мигрантов на территории требует их неизбежного участия во взаимоотношениях с государством, регулируемых по принципу территориальной принадлежно­сти. Такое участие обеспечивает мигрантов некоторыми правами (например, опре­деленный трудовой стаж дает право трудовым мигрантам в Германии на госу­дарственную пенсию, независимо от их гражданства). Однако любые усилия легальных мигрантов по демонстрации надлежащего гражданам поведения недостаточны для того, чтобы причислить их к «своим» по происхождению. Таким образом, статус мигранта в современных государствах отличается тем, что он обеспечивает возможность участия человека в сферах труда, социального обеспечения и других достижительных областях публичного действия, но исключает их из сферы политического участия — символической принадлежности к «своим». Символическое исключение позволяет сохранить легитимность национального принципа гражданства. Однако чем больше социальное участие мигрантов в структурах территориальной солидарности, тем менее объяснимо национальное исключение. Оно так или иначе требует оправдания.

Разные государства по-разному обходятся с этой проблемой легитимации национального исключения. Политическая практика открытого регулирования миграции сформировала промежуточный правовой статус, дающий право на «натурализацию» наиболее лояльным мигрантам. Он как бы открывает лазейку в эксклюзивную примордиальную солидарность для ставших социально равными «чужих». Другие государства, в том числе и Германия, долгое время пытались игнорировать проблему символического национального исключения социально равных. Чтобы обосновать правомерность символического исключения, они подкрепляли его систематической институциональной (но не записанной в праве) дискриминацией «чужих». Невидимая дискриминация превращалась на публике в индивидуальное несоответсвие мигрантов требованиям социального участия. «Социальная слабость» мигрантов, в свою очередь, объяснялась примордиальными конструкциями — врожденными неисправимыми недостатками, труднопреодолимыми этническими разли­чиями. Символическое исключение поддерживало институциональную дис­криминацию, а она, со своей стороны, делала мигрантов социально слабыми публичными актерами. Подкрепленная примордиальными объяснениями социальная неполноценность мигрантов легко становилась предметом публичного проблематизирования.

Рассмотрим эту модель социального исключения на примере трудовой ми­грации из Турции и этнической миграции из Восточной Европы в Германию.


^ Порядок социального исключения

Если ситуация мигрантов турецкого происхождения в Германии полностью вписывается в нашу объяснительную модель, то миграция «этнических немцев» на первый взгляд ей противоречит. Трудовые мигранты из Турции постепенно повышали свой социальный статус, пользуясь территориальным обоснованием социального участия. Одновременно с этим они были исключены из национальной принадлежности, следовательно, из политической и ряда других социальных сфер. Символическое и институциональное исключение оправдывалось недостаточной интеграцией турок в немецкое общество. Их этнические и культурные особенности считались причиной интеграционных проблем.

Этническая миграция, наоборот, поддерживалась традиционной солидарностью и в соответствии с нашим представлением о системе гражданства не требовала особой легитимации. Именно поэтому в рамках модели символического исключения этнические немцы должны были служить примером успешно «интегрированных», или, по крайней мере, непроблематичных групп приезжающих. Все же в начале 1990-х годов можно наблюдать возникновение публичной дискуссии о проблеме интеграции «немцев с Востока». Как же объяснить опубличивание миграции, уже по своему определению вписанной в примордиальную принадлежность к нации?

Уравнивание «этнических немцев» во всех, в том числе и «незаработанных» ими длительным социальным участием правах, потеряло оправда­тельную силу после падения «железного занавеса». Исчезновение идеологического противоречия между восточным и западным блоками превратило «этнических немцев», принимаемых долгие годы в качестве обделенных коммунистическими системами и поэтому достойных особой поддержки «родного» государства, в накладных «бедных родственников». Завершение холодной войны как бы открыло глаза на шаткость и недостаточность национальной солидарно­сти для полноценного социального участия. Доступ «этнических немцев» к полному гражданскому статусу также стал требовать публичного оправдания, как требовало его исключение турок. Пошатнувшаяся концепция традиционной солидарности и в этом случае привела к проблематизации миграции в публичном пространстве.

Изменение публичного статуса этнической миграции показывает, что различные звенья выстроенного порядка социального исключения функционально эквивалентны. В случае трудовой миграции можно утверждать, что символическое исключение ведет к институциональной дискриминации, а та, в свою очередь, к публичной проблематизации и оправданию исключения. В случае же этнической миграции механизм исключения работает в обратную сторону: проблема легитимности национальной принадлежности решается публичной проблематизацией миграции, которая оправдывает символическое исключение и невидимую дискриминацию. Этническим немцам оставляют право на принадлежность к нации, но одновременно приписывают их к «особенно слабым» членам национального сообщества. Государство при этом снимает с себя ответственность за их социальную неполноценность, объясняя ее глубинными недостатками самих мигрантов.

Какое же место в порядке социального исключения занимают науки о человеке? Примечательно, что именно в процессе публичной проблематизации миграции она приобрела статус научной проблемы.


^ Контейнерная теория общества

Бум исследований мигрантов из Турции приходится на начало 1980-х годов. Социальные педагоги, социологи, историки открывают для себя «ислам», «традиционную культуру Востока» и последствия социальной отсталости населения «турецкой национальности». Исследователям неожиданно становится ясным, что структурные статистические данные, показывающие откло­нение «турок» от «нормального» распределения социальных позиций, имеют «однозначную этническую природу». Историки объясняют ее чуждой современному немецкому обществу национальной традицией, социологи — со­циализационными недостатками представителей этнического меньшинства, социальные педагоги — культурным одиночеством. Все эти объяснения могут быть сведены в едином постулате: мигранты привезли из страны происхождения такие качества и характеристики, которые мешают им быть полноценными членами современного немецкого общества. Различные аспекты этнической (культурной) неполноценности объединяются в общей проб­леме интеграции. Разрабатываются и меры разрешения этой проблемы. Языковая, культурная, социальная ресоциализация турок считается чуть ли не единственным способом интегрировать их в немецкую культуру. Особенно остро при этом ставится проблема второго поколения, родившегося на немецкой территории, но чуждого «немецкому народу».

В начале 1990-х годов эти же объяснительные модели перекочевывают в дискуссию о структурном выделении группы этнических мигрантов в немецком обществе. Описание этнической неполноценности «русских немцев» хоть и не так однозначно, но также сфокусировано на негативных групповых или индивидуальных характеристиках мигрантов. «Русские немцы» определя­ются как слишком советские или как слишком традиционные, или, наоборот, утерявшие всякую традицию. Дискуссия о культурном и социальном несоответствии переселенцев продолжается на протяжении 1990-х годов и дости­гает кульминации в высказывании опасений (уже известных по описанию «турок в Германии») по поводу поколения юных «русских», добровольно вы­брасывающих себя за пределы общества.

Проблема интеграции, анализируемая в терминах этнического или культурного несоответствия мигрантов принимающему обществу, остается доми­нирующим исследовательским направлением в немецкоязычной социологической дискуссии. Учитывая различие истории возникновения, структуры, политического и правового статуса обеих миграций, поражает единодушие социальных ученых по поводу описания проблемы и способов ее решения как для «турок», так и для «немцев с Востока». Чем же объяснить такое единомыслие социологов?

Мое предположение заключается в том, что интеграционная парадигма разделяет государственный взгляд на феномен интернациональной миграции и тем самым легитимируют социальное исключение «чужих». Однако ее «сговор» с государством нельзя сводить к примитивной идеологической функции. Исследователи интеграции не являются корыстными приспешниками политиков, а интеграционная парадигма — «опиумом для народа». Идеологическую функцию парадигмы интеграции скорее нужно искать в ее эпистемологических основаниях. Она некритически принимает государственное представление о надлежащем общественном устройстве за парадигмальную модель общества. Государственное видение надлежащего общественного устройства находится в прямом соответствии постулатам интеграционной парадигмы.

Общество предстает в парадигме интеграции ограниченной системой с внутренним иерархически организованным порядком — социальной структурой. Из перспективы государства общественный порядок видится как иерархия статусов в пределах государственных границ. Интеграционная парадигма наделяет общество гомогенной культурой, выраженной в единой традиции, языке, ритуале. Государство пользуется понятием единой нации, основанной на традиции и языке. Центральной единицей — реципиентом и созидателем — социальной структуры и культуры в интеграционной социологии является индивидуальный актер. Государство же ставит в центр гражданина с правами и свободами. Индивидуальный публичный актер является единственным объектом социологических измерений. Он же является адресатом политических решений. Интегрированное общество находится в состоянии равновесия, если его элементы — индивидуальные актеры — соответствуют культурным требованиям и занимают надлежащее место в социальной иерархии. Регуляция общественного равновесия — первостепенная задача государства, а объяснение причин его нарушения — дело социальных наук.

В рамках такого представления об общественном порядке интернациональная миграция естественным образом выступает принципиально опасным для общественного равновесия феноменом. Вторжение «чужеродных элементов», социализированных в чуждой культуре и не вписанных в социальную структуру, может привести к нарушению общественной гармонии. Естественным является и вывод: восстановление порядка возможно только при исключении «чужих» из областей общественного участия или при интеграции их в систему социального равновесия.

Если наше предположение об однородности взгляда государства и интеграционной парадигмы на социальный порядок верно, то необходимо ответить на вопрос о функциональности этого совпадения взглядов. Государство привлекает контейнерную теорию общества по понятным причинам. С ее помощью оно наиболее оптимально может поместить себя в структуру общества-контейнера. Непонятно, однако, в чем «выгода» контейнерной теории для социальных наук?

Выводы

Истоки государственных дискриминационных практик по отношению к мигрантам нужно искать в традиционных основаниях системы национального гражданства. Исключение «чужих» проявляется на двух уровнях: институциональном и символическом. Оба уровня воспроизводят друг друга в тех государствах, где политические решения требуют публичной легитимации. Каждое политическое или административное решение по особому обращению с мигрантами должно сопровождаться легитимным описанием его причин. И их чаще всего находят в самих мигрантах или их происхождении. Легитимация особого отношения к мигрантам через их индивидуальную или этническую неполноценность снимает с политики ответственность за последствия институционального и символического исключения. Описание проблемы миграции как социального или культурного несоответствия между ми­грантами и принимающим обществом легитимирует, таким образом, порядок социального исключения. Подкрепленное институциональной реальностью, социальное исключение становится мощным механизмом символического исключения мигрантов из сообщества «полноценных граждан». Социальные науки, ищущие причины проблем миграции в культурном, этническом, классовом багаже мигрантов, поставляют политике множественные варианты оправдания символического и институционального исключения. Определяя «чужих» и закрепляя государственный взгляд на «реальность», они усиливают самовоспроизводящееся пророчество исключения: «они не такие, как мы, потому что они другие».

^

Система гражданства


(правила определения принадлежности – включения/исключения – из сообщества равных)

Национальность


(политическая полноценность)

Территория

(социальная полноценность)
По рождению



пример - Франция

По крови

(этнической принадлежности)

пример - Германия
По проживанию на территории
Организационные эквиваленты

(организационные структуры государства, функционирующие на основании одного из принципов принадлежности)
^

Национальное государство

Социальное государство
Правовое государство



Ответы на вопросы


Виктор ВОРОНКОВ

Я хочу обратить внимание коллег, что дискурсы миграции почти всегда носят латентно расистский характер. Мы, когда обсуждаем иммиграцию, о ком говорим? Мы не говорим о французах, переехавших в Германию, или аме­риканцах, или шведах, или англичанах — это не проблематизируется, хотя эти люди тоже могут искать и получать гражданство. Почему-то мы всегда имеем в виду тех, кто приезжает из «третьего мира».


Виктор ШНИРЕЛЬМАН

Насколько мне известно, в прошлом году были сделаны существенные изме­нения в германском законодательстве относительно предоставления ми­грантам гражданских прав. Есть ли связь между этими изменениями и довольно жестким дискурсом о «Leitkultur» в Германии? Если есть такая культура, то что это?


Татьяна БАРАУЛИНА

Дискуссия о «Leitkultur» — как это можно перевести? — «основной культуре», «высокой культуре» не случайна. Она не случайна, по моему мнению, именно в контексте переопределения системы гражданства, в контексте нового основания гражданской солидарности. Если в течение холодной войны быть ло­яльным государству значило быть этнически принадлежащим ему по крови либо быть антикоммунистически настроенным, то сейчас лояльность государству однозначно определить стало трудно. Дискуссия о том, что такое «лояльность государству» и основания солидарности — можно ли ее определять через знание языка, принадлежность к культуре или этничности, — возникает после разрушения политического противостояния между Западом и Востоком. Мое личное убеждение заключается в том, что переопределение Германии или гражданской системы в Германии коренным образом связано с исчезновением противостояния между Востоком и Западом, с окончанием холодной войны.

Кризис национального государства, о котором сейчас говорят, — это на самом деле кризис государств благосостояния. В рамках этой дискуссии, однако, постоянно возвращаются к этнической общине как источнику солидарности. Это не кризис национальной риторики, закрывающей доступ для чужих в это самое национальное сообщество, а кризис легитимации классического европейского государства благосостояния. Не случайно в Америке и в Англии, где государство благосостояния менее развито, такого кризиса нацио­нального го­сударства якобы нет, по крайней мере, разговор о нем не ведется.


Ингрид ОСВАЛЬД

Я хотела сказать кое-что о том, есть ли какие-то связи между разрушением национального государства и миграцией. Мне кажется, что эти связи ясны и очевидны. Что такое кризис национального государства? Это то, что границы разрушаются не войной, а добровольными методами. Это, к примеру, делегирование прав Брюсселю. И каждое национальное европейское государство, конечно, не хочет отдать сразу весь контроль. Поэтому есть какие-то области, где не только на символическом, но и на юридическом уровне упорно что-то делают. Одна из этих областей — это миграционная политика. Сейчас соединились все системы законодательства, поэтому у нас сейчас шенгенская страна. Шенген — это прямой результат уравнивания и адаптации разных систем законодательства.

Я не думаю, что Германия — это худшая часть Европы по сравнению с другими странами. И Франция и Великобритания не хотят пускать к себе свои бывшие колонии, у всех у нас есть какие-то мигранты, которые нежелательны. И государства вместе защищают себя от мигрантов, изобретая спе­цифические культуральные, символические языки, чтобы это всем объяснить. Я еще раз повторяю, мы можем сколь угодно долго повторять, изучать эти культуральные элементы и аргументы. При этом существует множество политических и экономических причин, которые мы рискуем совсем потерять из виду. Есть какая-то интеграция на рынке труда, но мы этого не замечаем, а постоянно говорим о каких-то культуральных элементах.


Владимир МАЛАХОВ

Мне показалось, что все-таки напрасно релятивизируется дихотомия французской и немецкой модели. Как бы ни было это условно, и какими бы французы ни были шовинистами, как бы ни цеплялись они за идеал этнокультурной однородности и как бы плохо ни относились к иммигрантам, все-таки во Франции и в Германии принципиально различны нормы законодательств. А различны они в силу разного понимания национальности — принадлежности национальному сообществу. Это отличие закреплено и в публичном дискурсе, и на уровне законов: в Германии господствует ius sangvinis (право крови), во Франции — ius soli (право почвы). Теперь эта дихотомия постепенно теряет остроту: с 1999 года у немцев серьезно изменилось законодательство; французы вполне на «немецкий» манер пытались ввести этнокультурое понимание национальной принадлежности («код национальности», поправка Паскуа). Но тем не менее это различие, мне кажется, принципиально.

Во-первых, до 1999 года все это работало. Во-вторых, то, на чем я пытаюсь заострить внимание, — это особенности публичных дискурсов. Немецкая ситуация, которую мы сейчас описываем, имеет, между прочим, много аналогий с российской. Уникальность немецкой ситуации и возможность проведения параллелей с российской состоит в устойчивом, распространенном в обществе отождествлении этничности и национальности. Даже на уровне документов это закреплено: есть Staatsangehoerigkeit (гражданство), а есть Nationalitaet (национальность) — ничего подобного при заполнении французской анкеты вы не найдете. Сейчас немецкие законы подогнаны под европейские, но нельзя за год-два изменить мышление, воспроизводившееся на протяжении поколений.

Грубо говоря, немцем нельзя было стать, можно было только родиться. Как и евреем. Сейчас, кажется, все сложнее?


Борис ЦИЛЕВИЧ

Евреем можно стать, приняв гиюр.


Владимир МАЛАХОВ

Но это уже хорошо, это уже шаг вперед. Ведь Израиль, по сути, был расист­ским государством. И таким же расистским государством оставалась Германия до 1999 года. Немцем считался тот, кто являлся потомком немцев, уехавших когда-то, двести лет назад, например, из Швабии или из Шлезвиг-Гольштейна. Он мог при этом ни слова не знать по-немецки.

Вот хорошая иллюстрация: на бирже труда разговорились двое из бывшего СССР, один из Казахстана, другой из Воркуты. Делятся впечатлениями: «К очередям-то мы еще в “совке” привыкли. — За колбасой, может, и привыкли, но не за работой!» Тут поворачивается к ним турок и говорит: «А мы вас сюда не звали!» Он социализирован в германской культуре, но он считается «иностранцем», «ауслендером», а они — «переселенцами», «аусзидлерами». Это опять же закреплено в языке. Выходец из Анатолии — иностранец, даже если он по культуре и, возможно, по самосознанию — немец, а люди, не говорящие по-немецки и не имеющие никаких «немецких» черт, кроме записи в паспорте, — немцы. Это этническое понимание национальности продолжает работать.

Или такая показательная вещь, как отказ от практики двойного гражданства. Попытались социал-демократы, пришедшие к власти, не получилось. Активисты ХДС-ХСС собрали подписи: народ против.

С Россией масса аналогий. Просто сейчас нет времени их обсуждать


Cергей АБАШИН

Существуют ли в Германии и возможны ли вообще какие-то другие модели описания миграции, то есть модели, которые не подразумевают культурного деления на «своих» и «чужих»? Возможны ли иные способы описания этого явления в принципе, или единственной альтернативой является незаметность самой проблемы, то есть ее игнорирование в публичном дискурсе?


Татьяна БАРАУЛИНА

В политической дискуссии есть альтернативная модель. Она как раз появилась совсем недавно — фигура квалифицированного мигранта. Эти мигранты описываются совершенно не в этнических терминах, не важно, с какой политической позиции: они — граждане мира, они нам необходимы, потому что квалифицированны. Возможность миграции на основании «грин-карт» обсуждается как раз в этой неэтнической модели. Она критикуется многими социологами и политиками, которые опять же сомневаются в лояльности этих ми­грантов по отношению к государству. «Что мы будем делать, если через пять лет у него контракт закончится и он нас бросит?»

И еще, если миграция не появляется в политическом дискурсе, то мигрантов как бы и нет. Это, однако, не значит, что нет миграции как таковой. Например, этнические немцы в Германии не изучались практически до конца 1980-х годов, потому что никого это не интересовало. В общем-то, все писали про трудовую миграцию, про «турок», про проблемы с ними и так далее. И вдруг после падения «железного занавеса» возникает такая тема, которая опять же хорошо продаваема и для которой уже есть механизм объяснения.


Юлия ЛЕРНЕР

Было бы очень интересно узнать, проводится ли в Германии активная поли­тика культурной интеграции по отношению к этническим немцам, с одной сто­роны, и турецким иммигрантам и их детям, с другой стороны? Проводится ли на уровне образовательных институтов, образовательных программ и т. д. или в каких-то других областях? Можем ли мы увидеть разную позицию этих двух коллективов с точки зрения их включенности или исключенности из национального или этнического государства, как бы мы его ни определяли?


Татьяна БАРАУЛИНА

Интегрируют в Германии, по-моему, всех мигрантов очень активно, опять же потому, что в Германии существуют очень развитые традиции государства благосостояния, государственная социально-демократическая традиция, а не либеральная, как в Америке. Поэтому, естественно, есть образовательные программы (языковые, например) по интеграции мигрантов в немецкое общество. Однако интересный факт заключается в том, что они часто организационно и финансово разделены. Эти мигранты разделены не только по правовому статусу, но и по средствам, которые получают различные организации на различных мигрантов. В общем-то интегрируют не мигрантов, интегрируют отдельно иностранцев (например, русских немцев), интегрируют молодежь и так далее.

Можно было бы сделать сравнительное исследование двух организаций, которые интегрируют какие-то социально слабые группы, и посмотреть различное обхождение государства с различными статусными группами.

В Германии происходит и изменение интеграционной концепции. Сейчас ведется дискуссия о введении общей интеграционной программы для всех мигрантов. С этническими немцами, естественно, возникают проблемы легального порядка, потому что они все-таки немецкие граждане.


Ингрид ОСВАЛЬД

Дискуссия об этнических немцах началась только в 1990-х годах. Я думаю, очень важно, что после войны прошел огромный приток этнических немцев, их называли вынужденными мигрантами, переселенцами, беженцами и т. д. Это происходило до 1960-х годов. Примерно 13 миллионов. Это надо только представить себе, какое это было количество. Они довольно хорошо интегрировались. Хотя там тоже были проблемы.

Я лично помню, например, я несколько лет жила, когда была еще маленькая, в маленьком городе в южной Германии, в районе, который назывался «Маленькая Москва». Назывался так потому, что там в основном жили переселенцы. Шел долгий и сложный процесс их интегрирования. Почему это было возможно — потому что Германия очень сильно нуждалась в рабочей силе. И после войны первый поток мигрантов состоял из рабочих-мигрантов, потому что была нужна рабочая сила. И когда это начиналось, то обсуждалось совершенно по-другому. Было ясно, рынок труда не может интегрировать так много образованных кадров. Поэтому в дискуссии появились культурные элементы. Сейчас это как будто повторяется в связи с состоянием рынка труда. Что касается этой грин-карты — это цинизм. Приглашают людей, у которых есть довольно хорошие шансы на рабочем рынке. Все остальные приглашаются только для работы, которую никто другой не хочет делать, особенно образованные немцы.

Та же самая «ляйт-культур», мне кажется, это не отношения Запад—Восток, это какая-то новая волна культурализации этого вопроса.


Татьяна БАРАУЛИНА

Я не хотела останавливаться на внешних причинах типа требований рынка труда, поэтому я сказала, что меня интересует именно политическая или публичная проблематизация миграции. Интересен факт, что к середине 1980-х го­дов в Германию приезжает 50 тысяч русских немцев и практически не приезжает ни один рабочий-мигрант. При этом о русских немцах или об этнических немцах в то время политики не говорят ни слова. Их нет, они исчезают просто. Они исчезают и из бюрократических структур, потому что для них нет специально выработанной системы бюрократического обхождения. А о трудовых мигрантах ведется широкая дискуссия: насколько они отличаются от немецкого населения, почему не интегрируются. И это происходит независимо от причин, связанных с рынком труда, — в середине 1980-х годов на рынке труда уже начинаются проблемы.

Хотя после войны в Германию мигрировали 13 миллионов, политические дебаты никак не были связаны с миграцией, тем более с культурными различиями. Наоборот, постоянно подчеркивается их, мигрантов, связанность, при­частность, объединенность с немецким народом. Они, конечно, социально слабые, но, однако, с нами вместе. Национальное единство, этническое единство подчеркивалось. Опять же в публичной сфере. А что была «Маленькая Москва» — я никак не могу это оспаривать.

Но с русскими немцами теперь начинает повторяться история, которую пережили в Германии трудовые мигранты. Трудовые мигранты теперь более обоснованно участвуют в социальной солидарности с точки зрения политики. У них хоть и другая культура, но они интегрировались, а вот русские немцы, особенно во втором поколении, теперь криминально опасны, проблема с наркотиками обсуждается все время. Например, в городском управлении Билефельда с 1995 года была создана специальная рабочая группа, которая рассматривает только эти проблемы — криминализацию и наркотики среди русскоязычной молодежи.


Юлия ЛЕРНЕР

Татьяна очень правильно сказала, что коллективы «других» угрожают государству, его национальному единству, культурной гомогенности. И действительно, в этом смысле ваш текст вписывается в литературу, которая пытается изучать государственные и институциональные практики по отношению к разным группам иммигрантов как индикаторы и средства понимания процессов построения национального коллектива, государственного коллектива, коллективной идентичности и так далее. Та же литература говорит о том, что разные другие в разной степени угрожают этому самому коллективу, его национальному сознанию, идентичности и прочему. И вот один раз я прочитала в этой связи такое предложение, которое мне особенно понравилось: «другой», который наиболее нам кажется опасным (или государству кажется опасным), — это тот other (другой), который claims to be us (претендует на то, чтобы быть нами). И в этом смысле этот дискурс по поводу турецких немцев, что вот они, мол, «другие в культурном смысле», на самом деле говорит о том, что они воспринимаются не так плохо, как могло бы быть.

Что я имею в виду? Что на самом деле потенциально их позиция (не знаю, насколько реально уже сейчас) находится, если не внутри, то, по крайней мере, где-то очень рядом с тем, чтобы быть включенными (included) в этот националь­ный коллектив. Тогда как есть другие примеры, скажем, коллективов арабских или иностранных рабочих в Израиле, которые просто на самом деле выключены... их степень исключенности (exclusion) намного больше, чем турецких немцев в Германии...

Теперь по поводу социальных наук. Интересно посмотреть, насколько социальные науки воспроизводят вот эту самую градацию «другости», инако­сти. Проще всего задаться вопросом, какие науки кем занимаются. Например, какими эмигрантами занимается антропология? Какими эмигрантами занима­ется экономика? Например, иностранными рабочими в Израиле занимается исключительно антропология, которая рассказывает о том, как африканцы строят свои церкви и как они там праздники справляют. Или экономика, которая говорит об их влиянии на рынок труда... и так далее. То есть насколько социальные науки воспроизводят вот эти вот градации деления inclusion (включение) и exclusion (исключение) разных групп «других» и «своих».




Похожие:

Татьяна Бараулина iconНоминация «Лучшие традиции в образовании» Грошева Татьяна Григорьевна
Грошева Татьяна Григорьевна, учитель английского языка первой квалификационной категории
Татьяна Бараулина iconНоминация «Лучшие традиции в образовании» Грошева Татьяна Григорьевна
Грошева Татьяна Григорьевна, учитель английского языка первой квалификационной категории
Татьяна Бараулина iconДолгих Татьяна Анатольевна
Долгих Татьяна Анатольевна имеет высшее образование, стаж педагогической работы по специальности 3 года, в моу сош №50 работает 3...
Татьяна Бараулина iconБыстрова Татьяна Ивановна
«Учитель года Абинского района 2006». Быстрова Татьяна Ивановна работает в моу сош №5 в течение 8 лет. Педагогический стаж 23 года....
Татьяна Бараулина iconИспользование эсо на уроках естественнонаучной направленности синицына Татьяна Владимировна, руководитель мо предметов естественнонаучного цикла уо «Турковская госш»
Синицына Татьяна Владимировна, руководитель мо предметов естественнонаучного цикла уо «Турковская госш»
Татьяна Бараулина iconАрхипкина Татьяна Ивановна начальник юридического отдела департамента государственного заказа Ярославской области 2 30 декабря 2008 года приняты изменения в Федеральный закон
Архипкина Татьяна Ивановна начальник юридического отдела департамента государственного заказа Ярославской области
Татьяна Бараулина iconТатьяна и евгений

Татьяна Бараулина iconЛесникова Татьяна Владимировна

Татьяна Бараулина iconТатьяна Петровна Ефименко

Татьяна Бараулина iconСписок первоклассников 1 «д» Зайцева Татьяна Владимировна

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов