Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ icon

Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ



НазваниеЕвгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ
Дата конвертации20.12.2012
Размер128.15 Kb.
ТипРассказ

Елена Румановская


Портреты ленинградских писателей в

"Телефонной книжке" Е. Шварца.


Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров – "взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказывать"1 – это и есть "Телефонная книжка". Записи велись с 19 января 1955 по 11 октября 1956 г. и при издании составили целый том (551 страницы), появившийся в печати в 1997 г. с комментариями К.Н. Кириленко. В мемуарах два раздела – ленинградская и московская телефонные книжки. Я обращаюсь только к первой из них.

Трудно сказать, предназначалась ли "Телефонная книжка" автором для печати. Откровенность некоторых суждений о здравствующих коллегах не вполне подходит для немедленного обнародования, но многие записи выглядят вполне обработанными и законченными с литературной точки зрения. Возможно, Шварц до конца не решил этот вопрос, оставлю его открытым и я.

Естественно, что в "Телефонной книжке" портреты писателей, критиков и литературоведов занимают большое место, т.к. автор принадлежал к ленинградской литературной среде и жил в "писательской надстройке" дома по каналу Грибоедова, 9 по соседству с многими из своих героев. Что же выделяет Шварц в портретах своих коллег по литературному цеху или по членству в Союзе писателей (а он эту разницу подчёркивал)?

Обычно портрет начинается с описания внешности. Например, о ^ Виталии Бианки сказано: "здоров, красив" (с. 52), Геннадий Гор2 – "благообразный", "вид имеет всегда неуверенный" (с. 97), Михаил Эммануилович Козаков3 – "маленький, красивый, чёрненький" (с. 188), о Вере Пановой – довольно подробно: "Рост небольшой. Лицо неопределённого выражения. Чуть выдвинутый вперёд подбородок. Волосы огорчают – она красит их в красный цвет, что придаёт ей вид осенний, а вместе искусственный " (с. 366).

Часто эти внешние черты в портретах Шварца уже оценочны, определяют не только внешность, но и личность, а иногда заключают в себе сравнение с неким образом. Скажем, драматурги-соавторы А.В. Разумовский и И.В. Бахтерев4 описываются чрезвычайно похоже на Бобчинского и Добчинского: "Разумовский роста несколько выше среднего. Бахтерев же поменьше" (с. 402). Писатель П.Т. Журба,5 автор книги об Александре Матросове, "похож на сельского учителя" (с. 151), в А.Г.Голубевой 6 есть "что-то от Медузы-Горгоны" (с. 77).

Есть у Шварца и портреты, в которых внешний образ становится определяющим.
Например, ^ Ефим Добин,7 "мягкий, кругленький, маленький <…> Фигурой и судьбой похож на Ваньку-встаньку. Сколько его валили! Во время одного из зловещих собраний в Доме писателей в 37 году после того, как излупили его так, что и великану не выдержать, кто-то вышел в фойе и увидел: лежит маленький наш Ефим посреди огромного зала на полу, неподвижно. Потерял сознание. Но и после этого нокаута он очнулся, реабилитировался. Выйдешь на улицу, а впереди покачивается на ходу наш ванька-встанька. <…> Отвечает на шутку Ефим с достоинством. Всегда упруго. Посмеются – глядь, а он, пошатавшись, стоит на ногах" (с. 136-137).

Особенности всем в России известной игрушки позволяют ясно представить характер героя описания. Другой портрет – корреспондента "Литературной газеты" в Ленинграде Юлия Реста 8 – основан на сравнении со сказочным Колобком, и внешность писателя, так же, как и в предыдущем портрете, только повод для сравнения. Он "круглый, как тот колобок, что от бабушки ушёл и от дедушки ушёл. И спасся от многих других, желающих его съесть. <…> вы почти уверены, что данная разновидность колобка уйдёт от всех без исключения. Жизнь современного колобка полна таких превратностей, что лучше и не задумываться о них. Не исключена возможность, что в превратностях невообразимого пути мог он сам съесть тех, кто собирался произвести с ним подобную операцию" (с. 386).

И здесь мы видим уже не только характерные черты человека, но и характерные черты времени, когда все охотятся за безобидным колобком, а он, загнанный в угол, изменяет своей роли и начинает огрызаться. В мемуарах Шварца время является не фоном, а определителем поведения человека.

О писателе ^ Петре Иосифовиче Капице 9 сказано: "Он менялся, когда менялось время, но в необходимых пределах, сохраняя честь" (с. 261). Послевоенное время в рассказе о М.Э. Козакове возникает "запекшимся", как кровь на ране: "Для меня это время как бы запеклось. Ряд послевоенных лет сплавился в одно целое. Не могу рассказывать об этом времени, всё, как в тумане или в болотной тине" (с. 196).

О ^ Вере Кетлинской Шварц пишет много (а это в "Телефонной книжке" один из признаков интереса или близости к герою повествования), отдавая должное её поведению во время блокады Ленинграда, когда писательница была первым секретарём Союза. Подробности этого рассказа много говорят не только о личности Кетлинской, но – и это, вероятно, главное – об описываемом времени, вернее, временах.

В 1930-е гг.: "...несокрушимая последовательность её веры раздражала товарищей по работе. Больше всего любили её бить, вытаскивая из мрака прошлых лет биографию её отца, бывшего царского адмирала, перешедшего в Красную Армию и убитого в Архангельске на улице. <…> было общеизвестно, что убит адмирал белыми. Но вот дела Кетлинской ухудшались, склока обострялась. И на свет в чаду и пламени рождалась тёмная и неясная, но упорная история: отец Кетлинской убит красными" (с. 210). 1937 и следующие за ним годы: "Пришли тёмные и трагические времена в партийной жизни, и появилась вызванная вечными её врагами тень несчастного её отца" (с. 211). Во время войны и блокады "Вера Казимировна с полной верой и последовательностью проводила ту линию, которую ей указывали. Не подмигивая и не показывая большим пальцем через плечо: дескать, не я виновата, а высшие силы, мной руководящие. Она брала всю тяжесть в эти тяжёлые времена на свои плечи" (с. 212). После войны "время пришло немирное. И должен сказать, что Кетлинская держалась храбро. На заседании в Смольном, том самом, что было посвящено журналам "Звезда" и "Ленинград", выступила Кетлинская едва ли не единственная с вполне трезвым словом, где заступилась за Берггольц" (с. 215). Несколько позже был арестован муж Кетлинской и "пронёсся смутный слух, что она собирается в Москву, в ЦК заявить, что она не верит, да, не верит в виновность своего мужа. Но не успела. Её вызвали куда-то. И объяснили, какой нехороший человек Зонин (её муж – Е.Р.). И Вера Казимировна уверовала в это свято, без малейшего притворства, и стены мира её и его своды воздвиглись из хаоса. Она пожаловалась друзьям, что Зонин скрыл от неё ряд фактов из своего прошлого. И отказалась от него со свойственной ей железной последовательностью. <…> А времена делались всё более мутными" (с. 216).

Время, всегда "немирное" или "мутное", выступает в рассказе с не меньшей ясностью, чем характер героини, который оно и формирует. Основой личности Кетлинской является искренняя вера, и Шварц заключает рассказ о ней словами: "Вера – великая и очищающая сила..." (с. 216). Думаю, что не случайно, а сознательно автор обыгрывает при этом имя Веры Казимировны, так же, как не случайно прибавляет инфернальные "чад и пламя" к возникновению истории об убийстве красными адмирала, и "тень несчастного её отца", немедленно вызывающую в памяти тень отца Гамлета.

Именно описываемое время заставляет вспомнить адские силы и "расшатавшийся век", о котором говорит Гамлет10. В дневниках за тот же 1956 г., когда писалась и "Телефонная книжка", рассказывая о 1937-ом, Шварц тоже называет "удары страшной антихристовой печати"11 и "ад, смрад которого вот-вот настигнет".12 При этом, в мемуарах времена характеризуются, в основном, эпитетами, точные годы не называются и о событиях подробно не рассказывается, вероятно, автор полагает их известными ("сталинский террор, постановление о журналах "Звезда" и "Ленинград", "борьба с космополитами" и т.д.). А может быть, Шварц не хотел о них писать более ясно из-за не рассеявшихся опасений, что какие-то черты страшных времён могут вернуться. Недаром в "Драконе" он показал не немедленное сказочное освобождение города после смерти тирана, а захват власти его приспешниками. Или просто не мог об этом писать, как сам он объясняет по поводу рассказов писательницы Елены Михайловны Тагер13, вернувшейся из лагерей: "То, что она рассказывает, невозможно, точнее, не в силах я записывать. И определяет это больше не её, а время" (с. 446).

Об одном из невольных героев времени ^ Михаиле Зощенко в "Телефонной книжке" написано всего 10 строк, но не потому, что он не привлекает Шварца, а потому, что мемуарист считает фигуру писателя выходящей за рамки своего рассказа – в историю: "Это имя выходит за пределы того, что я тут рассказываю, того, что могу рассказать. Это уже история. Правда, характеры нигде так не сказывались, как в этой истории, но тут уж ничего не поделаешь. История есть история. И некоторых участников её я осуждаю в меру. Они действовали в силу исторической необходимости. Но я ненавижу тех добровольцев, что до сих пор бьют лежачего..."(с. 152)

Интересно отметить, что Шварц использует два значения слова "история": и "действительность в её развитии, движении", и "происшествие, преимущественно неприятное", – как определяет Словарь русского языка С.И Ожегова.14

И в связи с тем "роковым", по словам Шварца, временем, в которое пришлось жить, он выделяет те черты характеров своих героев, которые он уважает. На одном из первых мест – "доброкачественность", свойство не определённое словами, но понятное, т.е., вероятно, в случае писателей, думать о литературе, а не о привходящих обстоятельствах, а если спорить и сражаться, то не отравленным оружием. Это определение возникает, например, в рассказе о Козакове, о Д.К. Острове,15 об Александре Прокофьеве ("доброкачественный и ясный, не пользовался тьмой, а переносил её мучительно, как мы" – с. 353).

Среди уважаемых Шварцем качеств – жизненная стойкость, честность и честь, человеческое достоинство, доброжелательность, воспитанность, весёлость. Примеров множество.

^ Симон Дрейден16 "не обнаружил и признака разложения", "когда он воскрес" после ареста и 5 лет лагерей. О писательнице Александре Иосифовне Любарской17, репрессированной в 1937, Шварц написал: "...казалось бы Бог её благословил на жизнь счастливую. На самом же деле ей суждена была жизнь достойная" (с. 291). Е.М. Тагер тоже "всё выдержала", и, по мнению мемуариста, "судьба должна это зачесть" (с. 446). Анатолий Тимофеевич Чивилихин18 характеризуется как "один из самых привлекательных людей в нашем Союзе писателей. Честен органически, как бывают люди музыкальны или черноволосы" (с. 468). Б.М. Эйхенбаум – "благожелателен и ясен" (с. 499).

Отталкивающие Шварца качества – подлость, карьеризм, хитрость, грубость. Примеров также, к сожалению, много. Например, у писательницы Голубевой "энергия и проникаемость, как у вируса. <…> Её, Голубеву, не поймаешь и не выжжешь. А что она захочет в недовольстве и озабоченности своей выесть, то и выедает. <…> Всех пишущих о С.М. Кирове <…> считает она людьми, подлежащими уничтожению" (с. 77).

^ И.В Карнаухова19 не только "недобрая, капризная, тёмная", в её портрете проявляется Шварц-сказочник, оживляющий сравнение: "Если бы у Карнауховой был хозяин, то на вопрос "не кусается ли ваша Ирина Валериановна, он честно должен был бы предупредить: "Да, да, осторожнее, не надо её гладить".<…> она ухитряется обижать и говорить неправду и нападать чисто судорожно, как раз когда её гладят, то есть дела её идут хорошо" (с. 207)

А в конце рассказа Шварц пишет шутливо, но искренне: "Есть люди, которые боятся собак, а мой главный страх в жизни – это люди. Те люди, которые кусаются" (с. 207).

Карьеристская предприимчивость неприязненно отмечена в упоминаниях ^ Н.С. Надеждиной и Е.П. Серебровской (с. 329), "загноившееся самолюбие" отталкивает в лауреате Сталинской премии А.А. Морозове (с. 287).

Впрочем, Шварц не является ригористом, он многое прощает людям. Пишет, например, о ^ П.С. Кобзаревском,20 который сказал, что Шварц зарабатывает "тысячу рублей в день": "Но тем не менее мы встречаемся и обмениваемся приветствиями. Чего там. Мало ли что. Пусть живёт" (с.264).

Но самым главным в оценке любого писателя должно быть, несомненно, его творчество, и в этом вопросе Шварц строг, он перестаёт быть снисходительным, когда дело касается литературы, и недвусмысленно осуждает тех, кто лишён дара. Из описанных им ленинградских писателей он признаёт талант совсем за немногими (и, кстати, эти записи коротки, т.к. вполне определённы).

Об ^ Ольге Берггольц Шварц пишет, что "она самое близкое к искусству существо из всех": "И со всем своим пьянством, и любовью, и психиатрическими лечебницами она – поэт" (с. 29). Юрий Герман "одарён необыкновенно", но "писать мог бы сильнее, чем начал" (с. 69). О Вере Пановой: "Но вот происходит чудо: Вера Фёдоровна принимается за работу. И что там крашеные волосы её <…> Божий дар просыпается в ней. Чудо, которому не устаю удивляться. Если и несвободна она, то лишь от влияний времени; тут надо быть богатырём. Но в целом владеет она своим искусством, как всего пять-шесть мастеров в стране. В каждой её книжке непременно есть настоящие открытия" (с. 366-367).

Литературный талант для Шварца – Божий дар, и он пишет о нём с удивлением и восторгом, например, в одном предложении, посвящённом Вадиму Шефнеру: "Это писатель особенный, драгоценный, простой до святости. Именно подобные существа и создали то явление, что называем мы литературой" (с. 492).

Литературная иерархия Шварца необычна. Конечно, на неё не влияют "мелочи", вроде Сталинской премии: её лауреат Морозов описан не только неприязненно – о его литературных способностях не упомянуто, что позволяет заключить, что, с точки зрения Шварца, их нет. Судя по примерам, автор "Телефонной книжки" оценивает писательский дар, исходя из способности внести новое, сделать открытие. С этой точки зрения, очень высоко оценивается им Борис Житков, описанный не в "Телефонной книжке" (к 1955 году Житкова уже нет в живых), а в очерке "Превратности характера".21 Отметил данный факт Лев Лосев в своём предисловии к парижскому изданию "МЕмуаров" Шварца, указав, что Житкова автор "расценивает по разряду русской классики".22

Когда Шварц упоминает в "Телефонной книжке" друзей молодости – Хармса, Олейникова, Заболоцкого, – то называет их, без оговорок, гениями: "Во всяком случае, именно возле них я понял, что гениальность – не степень одарённости, или не только степень одарённости, а особый склад всего существа,"- пишет он. (с. 220). Удивительно, что эта оценка относится не только к Хармсу и Заболоцкому, но и к Н.М. Олейникову, стихи которого остались только в альбомах друзей.

Кроме всех названных, Шварц признаёт талант в Каверине, хотя не без оговорок (именно с ним сравниваются "обереуты"), он пишет: "И вот постепенно, постепенно "литература" стала подчиняться ему, стала пластичной. <…> лучшее в каверинском существе – добродушие, уважение к человеческой работе, наивность мальчишеская, с мальчишеской любовью к приключениям и подвигам – начинает проникать на страницы его книг" (с. 223).

Шварц оценивает вклад в литературу даже близких друзей-писателей, осуждая отступления от художественной правды в творчестве. О Михаиле Слонимском: "Начинал он – от души. <…>В дальнейшем стал он притворяться нормальным. И потерял дорожку" (с. 417). О Леониде Рахманове: "Он очень умён. И несомненно талантлив, но своими руками засыпает нафталином и запечатывает сургучом живые источники, и заливает кипячёною водою огонь в своей душе" (с. 382).

Самый важный недостаток, который может быть у писателя, с точки зрения Шварца, – отсутствие таланта и непонимание этого, непонимание литературы. Например, писатель Илья Бражнин23 "лишён дара отличать хорошую литературу от средней. Поэтому не замечал он никакой разницы между своими книжками и теми, что вдруг почему-то нравятся читателям" (с. 51-52); П.И. Капица "не отравлен самой литературой, хотя бы как Гор" (с. 262); драматурги Разумовский и Бахтерев "в области литературы <…> употребили для удовлетворения и ублаготворения историческую тематику. <…> Так вот они и живут <…> выжидают, когда добыча не идёт, наслаждаются, когда охота удачна. Были бы безвредны, если бы не развращающая уверенность, что так и надо жить, все такие" (с. 403). Для писательницаы Жанны Гаузнер,24 которая "выполняет заказы, пишет о колхозах или заводах, понятия о них не имея", "литература – профессия, как для машинистки переписка" (с. 492), и именно за это Шварц её осуждает.

И, наконец, надо отметить, что в "Телефонной книжке" есть также портреты критиков и литературоведов, к которым автор относится осторожно, даже со страхом, полагая, что литературоведение может разрушить литературу как таковую. Упрёком Каверину служит то, что "к литературе подходил он через литературоведение. И то, что прочёл, было для него материалом, а то, что увидел, не было" (с. 218). Литературовед Виктор Гофман25, с которым Шварц познакомился в 1928 г., "из специальности своей ведение считал куда более достойным занятием, чеи литературу", "не любил, а только интересовался предметом, который изучал" (с. 32). И о В.Н. Орлове26 написано, что "настоящего понимания литературы он лишён" (с. 331).

Прекрасен только портрет ^ Бориса Михайловича Эйхенбаума, у которого есть, по словам Шварца, "настоящая сила, которая дорогого стоит. <…> Его били смертным боем, а он не раздробился, а выковался в настоящего учёного. Как настоящий монах не согрешит потихоньку, так и Эйхенбаум не солжёт и не приврёт в работе" (с. 498-499).

Итак, можно сказать, что Евгений Шварц был прекрасным мемуаристом и его портреты ленинградских писателей и литературоведов в "Телефонной книжке" разнообразны, глубоки и нелицеприятны. В них и строжайший отбор с точки зрения таланта (признаваемого за немногими!), и осуждение "недоброкачественности", и снисходительность к человеческим слабостям. Интерес к мемуарам Шварца вызывает не только личность автора знаменитых сказок, но и его описание через своих героев "сложнейшего" времени, которое он переживал в одной из сложнейших точек русского-советского географического, исторического и литературного пространства – в Ленинграде.



1 Е. Шварц. Телефонная книжка. М.: Искусство, 1997, с. 7. В дальнейшем все цитаты приводятся по этому изданию, с указанием страницы.

2 Геннадий (Гдалий Самойлович) Гор (1907-1981) – писатель.

3 М.Э. Козаков (1897-1954) – писатель, автор романа "Девять точек" (кн. 1-4, 1929-37; под назв. "Крушение империи" опублик. в 1956), отец известного артиста М.М. Козакова.

4 Александр Владимирович Разумовский (1907-1980), Игорь Владимирович Бахтерев (1882-1980) .

5 Павел Терентьевич Журба (наст. имя и фам. Пантелеймон Терентьевич Скрипников) (1895-1976) - писатель, в 1950-е гг. председатель детской секции Лен. отд. Союза писателей.

6 Антонина Георгиевна Голубева (1899-1989) – детская писательница, автор книг о детстве и юности С.М. Кирова – "Мальчик из Уржума" и др.

7 Ефим Семёнович Добин (1901-1977) – литературовед, критик, искусствовед, редактор сценарного отдела "Ленфильма".

8 Б. Рест (наст. имя и фамилия – Юлий Исаакович Рест-Шаро (1907-1984) – писатель, автор и организатор театра при Доме писателя, в 1950-е гг. – зав. лит. частью Театра Комедии.

9 П.И. Капица (р. 1909) – писатель.

10 "Век расшатался " - из перевода "Гамлета"М.Л. Лозинского. Цит. по изд.: Шекспир В. Трагедии. Ереван, 1986, с. 168.

11 Шварц Е. Предчувствие счастья. Дневники. Произведения 20-30-х годов. М.: Корона-принт, 1999, с. 215. Запись от 7 декабря 1956 г.

12 Там же, с. 217. Запись от 9 декабря 1956 г.

13 Е.М. Тагер (1895-1964) – писательница. Незаконно реперессирована, реабилитирована в 1956 г.

14 Ожегов С.И. Словарь русского языка. Изд 12, стереотипное. Под ред. Н.Ю. Шведовой. М.: Русский язык, 1978, с. 237.

15 Дмитрий Николаевич Остров (Остросаблин) (1906-1971) – писатель. В конце 1930-х гг. репрессирован, вскоре освобождён.

16 Симон Давыдович Дрейден (1905-1991) – критик, театровед, литературовед. Автор рецензий на спектакли по пьесам Шварца.

17 А.И. Любарская (р. 1908) – писательница, фольклористка.

18 А.Т. Чивилихин (1915-1957) – поэт. Был секретарём Союза писателей.

19 И.В. Карнаухова (1901-1959) – поэтесса, писательница, исполнительница народных сказок.

20 Павел Семёнович Кобзаревский (наст. имя и фамилия Фаввий Залманович Гордон) (1909-1970) – писатель, переводчик.

21 Шварц Е. Мемуары. Подготовка текста, предисловие и примечания Льва Лосева. Париж, 1982, с. 130-162

22 Там же, с. 23.

23 Илья Бражнин (Илья Яковлевич Пейсин) (1898-1982) – писатель, писал книги о спортсменах.

24 Жанна Владимировна Гаузнер (1912-1962) – писательница. Дочь В. Инбер.

25 Виктор Абрамович Гофман (1899-1942) – литературовед.

26 Владимир Николаевич Орлов (1908-1985) – литературовед, автор книг об А. Блоке и др.






Похожие:

Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ iconНазвание: Дружба или любовь(1)
В комнату кто-то постучал. Марисса натянув на себя длинную кофту (так как она была в одном нижнем белье), пошла, открывать дверь
Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ iconТема, вынесенная в заголовок, уже привлекала внимание исследователей, сошлюсь, например, на работу Нины Рудник «Чёрное и белое: Евгений Шварц»
Тема, вынесенная в заголовок, уже привлекала внимание исследователей, сошлюсь, например, на работу Нины Рудник «Чёрное и белое: Евгений...
Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ iconИ о Орле Золотом Когте Здравствуй, Капля. И тебе привет, Снегопад. Зачем потревожили старого кота? Врачеватель послал али от безделья пришли? Ах, про Камнесказа вам рассказ
Ах, про Камнесказа вам рассказать… Что ж, стражи сильно преувеличили, сказав, что наш Сказитель в детстве был самым прилежным учеником....
Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ iconИ. Д. Булюбаш Знакомые и друзья нередко расспрашивают меня о том, как я «лечу» своих пациентов и что происходит на приеме. Перед тем, как рассказ
Третья приписывает психотерапевту совсем уж нечеловеческие качества -владея гипнозом он может незаметно сделать так, чтобы все стало,...
Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ iconЗадания 2 тура по русскому языку. Задание Как правильно прочитать строки из романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин»
Почему в русских фамилиях после шипящих под ударением пишется как О, так и ё (например, Лихачёв, Калачёв, но Ромашов, Ершов)?
Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ iconИнтервью с евгением броневицким
Евгений Гаврилов:– Евгений Александрович, как протекает жизнь «Поющих гитар» сегодня?
Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ iconДокументы
1. /Евгений Федоров_ Ермак01.txt
2. /Евгений...

Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ iconДокументы
1. /Евгений Федоров_ Ермак01.txt
2. /Евгений...

Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ iconПервая
Первую книгу — Слово «книга» (буквально «слово» или «рассказ») использовалось Ксенофонтом так, как использует его Лука, а мы называем...
Евгений Львович Шварц придумал своеобразную форму мемуаров взять нашу длинную чёрную книжку с алфавитом и, за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказ iconПервая
Первую книгу — Слово «книга» (буквально «слово» или «рассказ») использовалось Ксенофонтом так, как использует его Лука, а мы называем...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов