Дорогой Илья Захарович! icon

Дорогой Илья Захарович!



НазваниеДорогой Илья Захарович!
Дата конвертации20.12.2012
Размер71.85 Kb.
ТипДокументы



Дорогой Илья Захарович!


Так начинались мои обращения к научному руководителю – профессору Илье Захаровичу Серману, когда я звонила или писала ему. Но теперь поговорить с ним невозможно ни о русской литературе, главном содержании его жизни, ни просто о жизни – его нет.

На иерусалимском кладбище говорили о значении ученого с мировым именем и о том, что ушел последний из плеяды великих русских филологов, ученик Григория Александровича Гуковского, учитель многих из нас. В гостеприимной квартире в Рамоте люди разных возрастов продолжали вспоминать и рассказывать, и почти у всех находилась «пара слов» об Илье Захаровиче.

Да, ему была дана долгая 97-летняя жизнь, но она не обошла ни одного страшного перекрестка двадцатого века, хотя сам И.З. рассказывал о событиях своей жизни спокойно и часто с легкой насмешкой над обстоятельствами и над собой. Он был земляком Марка Шагала – родился в Витебске, его мама, Генриетта Яковлевна, «умнейшая и благороднейшая», по словам Е.Г. Эткинда, училась в Германии, была близка к социал-демократам, но переписку с Розой Люксембург, Карлом Либкнехтом и другими сожгла в 1937-м, как не без сожаления рассказывал мне Илья Захарович. Семья, возглавляемая отчимом, профессором русской литературы, И. И. Векслером, жила в Ленинграде, где И.З. закончил филфак Ленинградского университета. Кстати, чтобы поступить туда в 1934 году, абитуриенту из «служащих» пришлось пойти работать на завод, и потому он был на 3-4 года старше своих сокурсников, среди которых были известные впоследствии ученые Лидия Михайловна Лотман, Ефим Григорьевич Эткинд, Георгий Пантелеймонович Макогоненко («чей веселый нрав пришелся мне очень как-то по душе», – как написал о нем Серман). И Л.М. Лотман, и Е.Г. Эткинд в своих воспоминаниях1 описывают не столько «особое почтение», внушаемое старшинством Сермана, сколько его эрудицию.

Годы учебы у любимых учителей в обстановке «научного энтузиазма и академического равенства» (Эткинд) были прекрасны, но и ужасны, о чем с высоты своих тогдашних 90 лет рассказал сам Илья Захарович. Он пишет об университетской жизни первого курса: «Пока мы слушали Орлова и работали в семинаре М.Яковлева произошло событие, ознаменовавшее наступление новой эпохи. 1 декабря 1934 года был убит Киров <…> Дотоле мирная университетская, курсовая жизнь вдруг стала оборачиваться своей другой стороной – изнанкой». И далее о «больших процессах 1930-х годов, которые стали настоящей школой самосознания».2

Но и в 1937-м учеба продолжалась, Е.Г. Эткинд в своих вдохновенных воспоминаниях о старинном друге описывает её атмосферу: «Было непонятно и тревожно, иногда жутко. Но зловещая тень, падавшая на нашу жизнь, не мешала нам с ликующим воодушевлением копаться в старых книжках...
», – и добавляет о своих друзьях: «Они были полны нетерпеливого любопытства: русский ХVIII век, только что заново открытый Гуковским, оказался неведомым материком; «гуковисты» делали одно открытие за другим...» Илья Захарович пишет не об атмосфере тридцать седьмого, а передает рассказ о пушкинском юбилее, который пришелся на этот страшный год и был пышно отпразднован тираном: «Из пушкинского юбилея 1937 года запомнился рассказ академика Орлова. Он делал доклад на заседании в Большом театре в Москве. Мне удалось как-то расслышать его рассказ об этом событии, передаю его, как запомнился: "Вот читаю я доклад, а в президиуме сидит сам Сталин, а вдруг надоест ему слушать дурака-академика и скажет: "Убрать!", - и ведь убрали бы..."

Была еще война в Испании, которая по словам Эткинда, «волновала нас всех» и на которую была послана переводчицей 19-летняя Руфь Александровна Зевина, тоже студентка филфака Ленинградского университете. Илья Серман и Руфь Зевина (писательница Руфь Зернова) познакомятся в военном Ташкенте, полюбят друг друга и проживут вместе 60 лет.

В 1939-м И.З. Серман закончил университет, и в том же году были напечатаны четыре его работы. Они сразу показали широту научных интересов: литература русского восемнадцатого века, по которой он стал одним из лучших специалистов в мире, басни Крылова, поэзия Батюшкова и Маяковского.

После окончания университета Серман поступил в аспирантуру Пушкинского Дома (Института Русской литературы), одновременно работая учителем русского языка и литературы в школе поселка Левашово, под Ленинградом. Потом была война... Осенью и зимой 1941-го Илья Захарович, признанный нестроевым, вел на радио ежедневную передачу «Говорит Ленинград», а 25 декабря ушел в армию солдатом на Волховский фронт.

Удивительно он рассказывал мне об этом однажды: «Я очень правильно решил уйти на фронт в начале блокады, поэтому я почти не голодал» (как будто фронт был домом отдыха!). В августе 1942-ого И.З. был контужен и демобилизован, после чего приехал в Ташкент, где находились в эвакуации его родители. Здесь он познакомился с Руфью Александровной и вернулся к литературным занятиям: начал преподавать в Средне-Азиатском университете, в Ташкентском пединституте и писать диссертацию о романе «Преступление и наказание». В 1944 г. диссертация была защищена, несмотря на подозрительное официальное отношение к Достоевскому, а в следующем году семья вернулась в Ленинград. Жизнь налаживалась, И.З. работал редактором в Ленгослитиздате, печатал рецензии в журналах «Звезда» и «Ленинград», в семье было уже двое детей – Нина и Марик, друзья были рядом, но государственная политика не желала оставить в покое поколение, уже пережившее и 1937-й, и войну. Сначала ждановский погром в литературе, потом еврейский погром в виде кампаний против низкопоклонства перед Западом и против космополитов.

Как раз в разгар этих кампаний И.З. преподавал в Герценовском институте, это выяснилось, когда я принесла почитать подаренную мне книгу воспоминаний о Дине Клементьевне Мотольской (у которой училась в том же Педагогическом). Тогда Илья Захарович и рассказал, что 1948-49 учебный год был для него очень тяжелым, чувствовал он себя в институте неуютно, а Дина Клементьевна «прикрывала его» и вообще была «лучом света» в тогдашнем «темном царстве».

«Темное царство» ненадолго победило: 6 апреля 1949 г. Руфь Александровну и Илью Захаровича арестовали за «антисоветскую пропаганду с использованием национальных предрассудков», сначала дали по 10 лет лагерей, потом И.З. добавили до 25. У писательницы Руфь Зерновой есть рассказ «Суды»,3 не буду его пересказывать, там все описано, важные свидетельства содержатся и в воспоминаниях «Суд над друзьями» Кены Видре.4

Если изложить основные события последующих пяти лет «списком»:

этап, пересылка, снова этап, земляные работы, следственный изолятор, – то будет понятно, что эти годы были ужасны, но в отличие от Солженицына, например, и от многих других, Илья Захарович пишет о лагерях легко как-то, спокойно, с иронией. Вот послушайте, это из его воспоминаний «Время и память»5.

О «камере двадцатипятилетников»:«...на немедленно последовавший ко мне как интеллигенту и еврею вопрос: «Неужели мы будем сидеть 25 лет», я сымпровизировал ответ (о шахе, осле и ученом)... И тут же прибавил, что шах не бессмертен. Так мне удалось переломить настроение и поддерживать его чтением Ильфа и Петрова и «Бравого солдата Швейка...»

О пересылке в Кирове (Вятке), которая «поразила странной иллюстрацией к Олеарию: по двору бегали, видимо обслуга, фигуры в бушлатах, с рукавами длиннее рук – меня поразил ХVII век в их движениях и одежде. Мороз был 42».

О том, что попал из Караганды в Колымский этап из-за «плохого характера»: «...когда нам недодали паек за сутки (хлеб и селедку), я стал спорить с начальником санчасти... и назвал его клистирной трубкой, чем, видимо, очень обидел. Он запомнил и поместил меня в Колымский этап... и я думаю, что Колыма оказалась для меня меньшим злом. Был теплый август, в вагонах на нарах было просторно, кормили сносно, а главное – вовремя».

О национальном вопросе: «...я как-то занялся анализом национального состава нашего барака. Выяснилось, что примерно 100 человек делится на 18 национальностей. В том числе один еврей – я. Еврейского вопроса на Колыме не было. И некоторые доброжелатели даже спрашивали меня: «Как вы сюда попали?» На что я отвечал: «Евреи умеют устраиваться».

Хочется цитировать еще и еще, но заинтересованные читатели смогут сделать это сами.

Наконец, в 1954 г. Серманы вернулись из лагерей в Ленинград, где на первых порах И.З. пришлось опять перебиваться рецензиями и подготовкой примечаний. Наконец, в 1956-м его приняли на работу в Пушкинский Дом, выходили его статьи и книги, в 1969 была защищена докторская диссертация «Русская поэзия XVIII века (от Ломоносова до Державина)».

А в 1976 г., после эмиграции дочери и зятя, И.З. Сермана, крупнейшего исследователя русской литературы, уволили из Пушкинского Дома, что, разумеется, было воспринято им как оскорбление и привело к решению уехать в Израиль. Здесь, несмотря на солидный возраст, Илья Захарович состоялся как ученый, став профессором кафедры русских и славянских исследований Еврейского университета в Иерусалиме.

Не буду перечислять все его книги – это для специалистов, но обязательно скажу, что его любили и коллеги, и аспиранты, и студенты. Он читал лекции до 96 с половиной лет, в 95 ездил на конференцию в Петербург (я не знаю другого примера такого творческого долголетия)! И еще: несомненно, понимая свое значение ученого, Илья Захарович никогда не был «генералом» в научном и личном общении (в отличие от многих). А его юмор (один молодой человек, занимающийся библейскими исследованиями, говоря на кладбище, цитировал И.З.: «Теперь Вы сможете, наконец, ответить на вопрос, кто написал ТАНАХ»), и жизнелюбие, и оптимизм, и обязательность, и интерес к людям, книгам, еде, вину... И об атмосфере дома Серманов надо было бы рассказать, и обязательно о Руфи Александровне, и о дочери и сыне, и о людях, которые бывали в этом доме, но это, наверное, сделают другие.

Мы познакомились в 1992-м, когда я, очнувшись от процесса абсорбции, увидела в журнале интервью с Серманом, в котором журналистка спрашивала: «Но Вы остаетесь ленинградским интеллигентом?», а И.З. отвечал: «А я и не отрекаюсь». Это немедленно подвигло меня на поиск его имени в телефонном справочнике, и Илья Захарович сразу пригласил меня к себе, а потом, прочитав единственную тогда опубликованную статью, согласился быть научным руководителем диссертации, которую мне не дали защитить в моем родном Ленинграде. Я занималась Герценом, и И.З. цитировал Гуковского, говорившего, что из всех этих Добролюбовых он больше всего любит Герцена.

Мы беседовали о разном, не только о литературе, очень запомнилось, например, как увлеченно слушал Илья Захарович историю о кругосветном путешествии моего отца. Иногда требовалась моя помощь в разных делах, и однажды, когда мы возвращались на такси, водитель принял И.З. за моего отца, я перевела, а он в тот же день надписал мне оттиск статьи о Карамзине очень тронувшими меня словами: «Лене Румановской – моей духовной дочери». Привожу их только для того, чтобы оправдать свое право на эти заметки.

1 Лотман Л.М. Юбилей ученого друга. - «Toronto Slavic Quarterly» (электронный журнал),№ 7, 2004;

Эткинд Е.Г. Во славу старинного друга. К 75-летию Ильи Захаровича Сермана. – Russian Literature and History. In Honour of professor Ilia Serman. Ed. by W. Moskovich, J. Fraenkel, V. Levin, S. Shvarzband. Jerusalem, 1989.

2 Серман И.З. Вступление (фрагмент из воспоминаний). – «Toronto Slavic Quarterly», № 7, 2004


3 Зернова Р. Суды. – В сб. её же: Длинные тени. Иерусалим, 1995

4 Их можно прочитать в Интернете по адресу: http://www. openspacе.ru/literature/events/details/18243/page1

5 «Окна», 20 и 27.12.2001; журнал «Звезда», № 12, 2002



Похожие:

Дорогой Илья Захарович! iconИван Захарович Суриков

Дорогой Илья Захарович! iconСолнечной дорогой

Дорогой Илья Захарович! iconДорогой длинною

Дорогой Илья Захарович! iconДорогой длинною

Дорогой Илья Захарович! iconДорогой мой человек

Дорогой Илья Захарович! iconДорогая моя, дорогой

Дорогой Илья Захарович! iconДорогой моей жене в новый год

Дорогой Илья Захарович! iconОн шёл своей дорогой в этом мире

Дорогой Илья Захарович! iconЗдравствуй дорогой мой, любимый человек, милая моя бабушка. Бабушка какое это удивительно доброе и теплое слово! Мне повезло! Ты у меня замечательный человек, о котором говорят, «учитель от бога»
Здравствуй дорогой мой, любимый человек, милая моя бабушка. Бабушка какое это удивительно доброе и теплое слово!
Дорогой Илья Захарович! iconМашков, Илья Иванович Автопортрет

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов