Cartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought icon

Cartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought



НазваниеCartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought
страница1/12
Дата конвертации27.05.2012
Размер1.94 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

История лингвофилософской мысли

Noam Chomsky

Institute Professor at the Department of Linguistics and Philosophy, Massachusetts Institute of Technology

CARTESIAN LINGUISTICS

A CHAPTER IN THE HISTORY OF RATIONALIST THOUGHT

Harper & Row, Publishers New York and London 1966

H. Хомский

КАРТЕЗИАНСКАЯ ЛИНГВИСТИКА

Глава из истории рационалистической мысли

Перевод с английского и предисловие Б. П. Нарумова

В настоящей книге выдающийся американский лингвист Ноам Хом­ский попытался проследить в трудах языковедов и философов прошлого идеи, сходные с положениями разработанной им теории трансформационной порождающей грамматики. С этой целью он обратился к лингвофилософ­ской рационалистической традиции XVII-XVIII вв., незаслуженно, по его мнению, забытой. Обильно цитируя сочинения Р.Декарта и Ж.деКордемуа, Дж. Хэрриса и Р. Кедворта, братьев Шлегелей и В. фон Гумбольдта, а также других мыслителей Франции, Германии и Англии, Хомский создает целостное

представление о главных особенностях рационалистического подхода к языку, основы которого были заложены еще в античности.

Знаменитый труд Хомского был переведен на многие языки и вызвал в свое время бурную полемику в научной печати; его русский перевод, несо­мненно, будет воспринят с интересом лингвистами, психологами, философами, культурологами, историками науки и представителями других гуманитарных профессий.

^ Предисловие переводчика

В свое время на русский язык был переведен ряд трудов Н. Хомского, написанных им в 50-60 гг. XX в., в которых изложены основные положения трансфор­мационной порождающей грамматики, в значительной степени определившей облик мирового языкознания второй половины XX в. В числе прочих была пе­реведена книга "Язык и мышление" [Chomsky 1968; Хомский 1972 б], содержание которой отчасти пере­кликается с содержанием "Картезианской лингвисти­ки". Однако этот труд остался непереведенным, хо­тя он занимает особое место в творчестве Хомского, ибо в нем подробнейшим образом рассматриваются лингвофилософские концепции прошлого, которые ав­тор считает созвучными своей собственной общеязыко­вой теории. Философские и психологические предпо­сылки последней, пожалуй, наиболее последователь­но изложены в расширенном издании книги "Язык и мышление" [Chomsky 1972], в дополнительных гла­вах, которые, к сожалению, остались непереведенными на русский язык. В них мы находим четкое объяснение

^ Предисловие переводчика

причин обращения Хомского к рационалистическим построениям мыслителей XVII и XVIII вв., а также к концепциям романтиков первой трети XIX в.


Центральной проблемой лингвистической теории Хомский считает удивительный факт несоответствия между языковыми знаниями, имеющимися в уме рядо­вого говорящего, и теми скудными данными, которые были в его распоряжении, когда он усваивал родной язык. Хомский неоднократно повторяет мысль о том, что ребенку приходится овладевать языком, опираясь

на весьма немногочисленные и некачественные дан­ные, а именно на речь окружающих его людей, которая характеризуется всевозможными оговорками, отклоне­ниями, начатыми и незаконченными фразами. И тем не менее, воспринимая сплошные аномалии, ребенок в конце концов становится обладателем в высшей сте­пени сложной и специфической грамматики языка, мо­делью которой является трансформационная порожда­ющая грамматика (Хомский, правда, ничего не говорит о том, как ребенок, усвоив "правильную" грамматику, сам начинает, подобно взрослым, производить "не­правильные" высказывания). Объяснение этому фак­ту Хомский находит только одно: в голове ребенка имеется некий врожденный механизм, "внутренний схематизм", который и позволяет ему за разнородны­ми речевыми данными разглядеть некую универсаль­ную грамматику, способствующую усвоению родного, и не только родного языка [Там же, 158, 160, 174].

В теории универсальной грамматики должны быть сформулированы принципы организации языка, которые в рационалистической концепции считают­ся обусловленными универсальными свойствами разу-

Н.Хомский, Картезианская лингвистика

ма [Там же, 107]. Хомский исходит из того, что мыс­лительные процессы одинаковы у всех "нормальных" людей (см. с. 185 наст, издания), а это означает, что на универсальную грамматику накладываются очень сильные ограничения, обусловленные конститутивны­ми особенностями человеческого мышления как врож­денной способности, поэтому варьирование языковых структур оказывается отнюдь не беспредельным. Таким образом, универсальная грамматика и "врожденные идеи", если воспользоваться традиционным философ­ским термином, в концепции Хомского оказываются взаимосвязанными, и эта связь обусловлена зависимо­стью языковой деятельности от мыслительной, опре­деляемой в свою очередь принципами нервной органи­зации человека, сложившейся в ходе длительной эво­люции [Хомский 1972 а, 56]. В рецензии на "Картези­анскую лингвистику" X. Орслефа [Aarsleff 1970, 581] в принципе верно отмечается отсутствие обязательной связи между врожденными идеями и универсальной грамматикой; последняя может строиться и на отлич­ной от картезианской философии основе, например, на основе философии Локка. Как бы то ни было, у Хомского по указанной причине одно оказалось тес­но связанным с другим, однако следует отметить, что в его обзоре лингвофилософских концепций прошлых эпох эту связь нелегко проследить, поскольку прежде всего его интересовал иной аспект языковой деятель­ности, а именно ее "творческий аспект".

Теорию Хомского с традицией рационалистиче­ской лингвофилософии объединяет один очень суще­ственный момент - это мысль о том, что первейшая функция языка заключается в выражении мысли, в то

^ Предисловие переводчика

время как коммуникативная функция, функция доне­сения мысли до "другого", отнюдь не отрицаясь, оста­ется в тени, считается чем-то второстепенным. Для грамматистов Пор-Рояля "говорить - значит выра­жать свои мысли знаками, которые люди изобрели для этой цели" [Арно, Лансло 1991, 19], и не более того. В "картезианской школе" если и учитывается коммуникативная функция языка, то она сводится к "передаче мыслей", а единственным назначением речи считается достижение понимания собеседником мыслей говорящего [Бозе 2001, 353, 354, 357]; по­этому основной задачей общей грамматики объявля­ется изучение способов точного выражения мыслей согласно универсальным законам логики [Бозе, Душе 2001, 242, 253]. Сходные воззрения можно обнаружить и у немецких романтиков, в частности у Гумбольдта, который полагал, что "надо абстрагироваться от того, что язык функционирует для обозначения предметов и как средство общения, и вместе с тем с большим вниманием отнестись к его тесной связи с внутрен­ней духовной деятельностью и к факту взаимовли­яния этих двух явлений"; все в языке "направлено на выполнение определенной цели, а именно на вы­ражение мысли" [Гумбольдт 1984, 69, 72-73]. Также и Хомский считает центральным положением картези­анской лингвистики идею о том, что функция языка не сводится к одной коммуникативной, ибо язык - это прежде всего основное орудие мышления и самовы­ражения (см. с. 66 наст, издания). С этим связана идея, которую можно рассматривать как централь­ную в лингвофилософской концепции Хомского, - идея о творческом характере языковой деятельности

Н.Хомский. Картезианская лингвистика

не только в сфере высокой поэзии, но и в области обыденного общения. Говорящий, используя конечные средства, способен порождать бесконечное количество новых высказываний, которые он ранее никогда не про­износил и не воспринимал. Более того, говорящий способен мыслить и оформлять в языке свои мысли спонтанно, независимо от внешних и даже внутренних стимулов. По этому пункту Хомский постоянно по­лемизирует с воззрениями своих предшественников-бихевиористов и в свете этой полемики он прежде всего и рассматривает рационалистические концепции XVII - первой трети XIX вв. В то же время свободное мышление и свободная речь человека, не обременен­ного ограничениями конкретного процесса коммуни­кации (который в теории Хомского принципиально не рассматривается), взаимосвязаны с самостоятель­ностью человека в общественно-политическом плане, о чем свидетельствуют пространные выдержки из со­чинений Руссо и Гумбольдта. Удивительным образом философия и лингвистическая теория Хомского гармо­нично сочетаются с его политическими убеждениями, подобно тому как в его личности оказались нераздель­но слитыми ученый, философ и общественный деятель левых убеждений.

Сосредоточившись на выразительной функции языка и оттеснив на второй план его коммуникатив­ную функцию, философы прошлого и Хомский тут же убедились, что язык оказался весьма несовершенным "зеркалом мысли", ибо структура высказывания не яв­ляется простым отражением структуры мысли, како­вой для лингвиста-философа является прежде всего суждение. И это понятно, поскольку построение вы­сказывания зависит не только от передаваемой мысли, но и от его коммуникативной цели, а также от об­щих особенностей человеческой коммуникации, обу­словленных возможностями психики человека, кото­рая накладывает определенные ограничения на семио­тические процессы. Отсюда следует неизбежность по­стулирования поверхностной и глубинной структуры, причем глубинная структура оказывается приравнен­ной к структуре мысли и выступает в виде "пропо­зиций", т.е. логических суждений, не прошедших еще стадию "утверждения". Нечто аналогичное Хомский обнаружил в "Грамматике Пор-Рояля", в которой гово­рится о "привходящих" предложениях, "иногда лишь скрыто присутствующих в нашем уме, но не высту­пающих явно как предложение в речи" [Маслов 1991, 6]. Поскольку логические формы мышления универ­сальны, универсальными оказываются и глубинные структуры, а языки различаются лишь поверхностны­ми структурами (правда, позднее Хомский признал вклад поверхностных структур в формирование значе­ния предложения). Этим же обусловлен и преслову­тый "англоцентризм" Хомского, который заключается всего лишь в том, что Хомский считает возможным познавать универсальные законы грамматики, анали­зируя материал одного-единственного языка, в его случае английского.

Какова бы ни была общая оценка лингвофило-софской концепции Хомского (литература по этому вопросу едва ли обозрима), следует признать высо­кую степень ее внутренней когерентности и самосто­ятельности. Хомский начал выстраивать свою лингвистическую теорию, отталкиваясь от американской языковедческой традиции, и лишь позже обратил­ся к лингвофилософским построениям "века гениев" (XVII в.) и последующих веков. Как подчеркивает сам Хомский, он сделал это вовсе не для более солид­ного обоснования своей теории; он отнюдь не искал в трудах прошлого "поддержки" собственных воззре­ний [Chomsky 1972, 188]. Им двигало убеждение, что рационалистическая психология и языкознание, пре­данные забвению лингвистами XIX в., интересны сами по себе, и в них можно почерпнуть много ценного для современных исследований. По этой причине кни­гу Хомского следует рассматривать прежде всего как самоценный очерк истории тех философских и лингви­стических идей, которые оказались сходными с его соб­ственными. Он произвел определенный выбор, и как всякий выбор талантливого и оригинального мыслите­ля, он оказался в той или степени субъективным. Мы не найдем в "Картезианской лингвистике" подробного описания философских и лингвистических взглядов в целом каждого цитируемого им автора, поэтому от­дельные идеи оказываются вырванными из контекста соответствующей теории. Однако Хомский и в пре­дисловии, и в примечаниях неоднократно делает ого­ворки о фрагментарном и предварительном характере своего очерка, говорит он и о высокой степени услов­ности концепта "картезианская лингвистика", объеди­няющего в себе ряд идей, которые в совокупности нельзя обнаружить ни у одного автора, включая Де­карта. Несмотря на это после выхода книги в свет вспыхнула полемика именно по поводу концепта "кар­тезианская лингвистика", однако в конце концов она утратила всякий смысл, как и любые дискуссии, веду­щиеся по поводу слов, а не сути дела [Звегинцев 1972, 5]. Больше смысла имеет дискуссия по поводу пря­мого или косвенного влияния картезианства в целом на те или иные грамматические концепции, в частно­сти на "Грамматику" Пор-Рояля. Но и в данном случае Хомский отнюдь не сводит истоки этой грамматики к одному лишь картезианству, указывая на предше­ствующую традицию рационалистических построений (средневековые спекулятивные грамматики, Санкци-ус; в литературе указывается также на влияние идей Б. Паскаля [Маслов 1991, 7]). В любом случае кни­гу Хомского нельзя рассматривать как обычную ис­торию лингвофилософских учений, в которой четко прослеживается филиация идей и выдвигаются гипо­тезы относительно возможного влияния одних авторов на других. У Хомского совсем иные задачи, но следу­ет признать, что он поступил неосторожно, выбрав для своей книги достаточно неопределенное по со­держанию название "Картезианская лингвистика" да еще с подзаголовком, в котором фигурирует слово "история", что дало повод ревнителям историко-фи­лологической чистоты подвергнуть его книгу суро­вой критике. Тем не менее квазитермин "картезиан­ская лингвистика" стал достаточно употребительным в лингвофилософском обиходе, как это и случается с броскими наименованиями, которые легко образуют "акциденцию в памяти".

Как это часто бывает, критикуемое сочинение оказалось гораздо интереснее критики. Книга Хомско­го написана ярко и увлекательно, она представляет со­бой сложную мозаику из цитат на нескольких языках, являясь своеобразной антологией лингвофилософской мысли XVII, XVIII и первой трети XIX вв. Это обстоя­тельство делает ее нелегкой для перевода. В последние десятилетия многие из цитируемых сочинений были переведены на русский язык, в том числе было издано два перевода "Грамматики Пор-Рояля", что значитель­но облегчило переводчику его работу и позволило ему ввести "Картезианскую лингвистику" в лингвистиче­ский и философский интертекст на русском языке. Все опубликованные переводы были использованы в мак­симальной степени, при этом в большинстве случаев текст цитат, приводимых Хомским в переводе с иных языков на английский, был сверен с оригиналом; ино­гда в существующие переводы вносились изменения, обусловленные как введением цитат в контекст кни­ги Хомского, так и необходимостью уточнения этих переводов. При наличии более, чем одного перевода, использовался тот, который представлялся более при­емлемым. Все детали использования цитат оговорены либо в тексте, либо в постраничных примечаниях пе­реводчика и редактора, помеченных звездочками, в то время как обширные примечания автора, как и в ори­гинале, помещены после основного текста, в котором на эти примечания указывают цифры отсылок к этим

примечаниям*.

^ Б. П. Нарумов

* Ввиду обилия цитат, часто даваемых в уже публиковавшихся русских переводах, в этой книге приняты двойные отсылки к цити­руемому: Op. cit. - для работ в иностранном оригинале и Там же - для русских ранее публиковавшихся переводов. - Прим. ред.

Литература

Арно, Лансло 1991 - Арно А., Лансло К, Всеобщая рациональ­ная грамматика (Грамматика Пор-Рояля). Л.: Изд-во ЛГУ, 1991.

Бозе 2001 - Бозе Н, Язык // Французские общие, или философские, грамматики XVIII - начала XIX века: Старинные тексты. М" ИГ "Прогресс", 2001.

Бозе, Душе 2WI - Бозе #., Душе. Грамматика//Французские общие, или философские, грамматики XVIII - начала XIX века.

Гумбольдт 1984 - Гумбольдт В, фон. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1984.

Звегинцев 1972 - Звегинцев В. А. Предисловие // Хомский Н. Язык и мышление. М.: Изд-во МГУ, 1972.

Маслов 1991 - Маслов Ю~ С. О "Грамматике Пор-Рояля" и ее месте в истории языкознания // Арно А., Лансло К.

Всеобщая рациональная грамматика. 1991.

¦ v

Хомский 1972 а - Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса. М.: Изд-во МГУ, 1972.

Хомский 19726 - Хомский Н, Язык и мышление. М.: Изд-во МГУ, 1972.

Aarsleff 1970 - Aarsleff H. The history of linguistics and professor Chomsky // Language, 1970. Vol.46. №3.

Chomsky 1968 - Chomsky N. Language and mind. N. Y.: Harcourt, Brace & World, 1968.

Chomsky 1972 - Chomsky Ж Language and mind. Enlarged Edition. N.Y.; Chicago; San Francisco; Atlanta: Harcourt, Brace, Jovanovich, Inc., 1972.

Слова благодарности

Настоящее исследование было завершено в то время, когда я был стипендиатом Американского сове­та ученых обществ. Частично оно проводилось на сред­ства гранта, предоставленного Национальным инсти­тутом здоровья при Центре когнитивных исследова­ний Гарвардского университета (грант МН-05120-04 и грант № МН-05120-05). Сбор материала был в не­малой степени облегчен благодаря гранту, предостав­ленному Советом по исследованиям в области соци­альных наук.

Значительная часть материала, содержащаяся в данном исследовании, была представлена в 1965 г. на семинарах, проводимых Кристианом Госсом в Прин-стонском университете. Участникам семинара я благо­дарен за многочисленные полезные замечания. Так­же я хочу выразить благодарность Уильяму Ботти-лье, Моррису Халле, Роману Якобсону, Луису Кампфу, Джерольду Кацу и Джону Виртелю за очень ценные советы и критику.

^ Ноам Хомский

Краткое и достаточно точное описание интеллектуальной жизни европейских народов на протяжении последних двух с четвертью ве­ков, вплоть до настоящего времени, заключа­ется в том, что они жили за счет накопленного капитала, оставленного им гением семнадца­того века.

^ AM. Уайтхед. Наука и современный мир

Введение

Неоднократно цитированное высказывание Уайт-хеда, которое я избрал в качестве эпиграфа, с успехом может послужить фоном для дискуссий по истории языкознания современного периода. Применительно к теории языковой структуры его суждение впол­не справедливо, если речь идет о XVIII и о начале XIX вв. Однако современное языкознание сознатель­но отошло от традиционных лингвистических теорий и попыталось построить совершенно новую, независи­мую от предшественников теорию языка. Обычно про­фессиональных лингвистов мало занимает тот вклад, который внесла в лингвистическую теорию европей­ская традиция более раннего времени; они увлечены совсем иной тематикой и работают в интеллектуальной атмосфере, невосприимчивой как к проблемам, стиму­лировавшим языковедческие исследования в прошлом, так и к добытым ранее результатам. Указанный вклад по большей части неизвестен современным лингви­стам, а если они и знакомы с ним, то смотрят на него с нескрываемым презрением. Для немногочисленных современных трудов по истории языкознания типична следующая позиция: "все, что предшествует XIX в., еще не лингвистика и может быть описано в несколь­ких строках"1. Однако в последние годы наблюдается заметное оживление интереса к проблемам, которые на самом деле серьезно и плодотворно исследовались еще в XVII, XVIII и в начале XIX вв., хотя впослед­ствии к ним обращались редко. Более того, возврат к классической проблематике привел к повторному открытию многого из того, что было прекрасно поня­то в указанный период. Этот период я буду называть "картезианской лингвистикой"; ниже я постараюсь об­основать свое решение.

Тщательный анализ параллелей между картези­анской лингвистикой и некоторыми современными разысканиями может быть плодотворен во многих от­ношениях. Перечисление всех выгод выходит за рамки настоящей работы, более того, любую попытку подоб­ного перечисления можно считать совершенно преж­девременной, если учесть плачевное состояние иссле­дований по истории языкознания (отчасти оно являет­ся следствием характерной для современного периода недооценки трудов предшественников). В своей кни­ге я ставлю менее амбициозную задачу, а именно: дать предварительный и фрагментарный очерк некото­рых ведущих идей картезианской лингвистики, оставив в стороне эксплицитный анализ ее связей с нынешни­ми исследованиями, в которых делается попытка про­яснить и развить эти идеи. Читатель, осведомленный о текущей работе в области так называемой "генера­тивной грамматики", сам сможет без особого труда проследить эти связи2. Тем не менее общее постро­ение моего очерка определяется той проблематикой, которая оказалась в центре внимания в настоящее вре­мя. Это означает, что я не собираюсь характеризовать картезианскую лингвистику в том виде, в каком она представала в глазах своих сторонников3; свое внима­ние я сосредоточу на развитии идей, которые вновь стали обсуждаться в современных работах без всякой связи с предыдущими исследованиями. Моя первооче­редная задача заключается всего лишь в том, чтобы обратить внимание лингвистов, занимающихся генера­тивной грамматикой и ее импликациями, на некоторые малоизвестные труды, имеющие отношение к разра­батываемым ими темам и проблемам; нередко в них предвосхищаются их собственные конкретные выводы. Эта книга представляет собой подобие коллек­тивного портрета. Невозможно привести в пример ни одного ученого, про которого можно было бы ска­зать, опираясь на тексты его сочинений, что он придер­живался всех описываемых мною воззрений. Пожалуй, ближе всего к этому идеалу Гумбольдт, стоявший на пе­ресечении традиций рационалистического и романти­ческого мышления; его труды во многих отношениях знаменуют собой кульминационный и одновременно конечный пункт в их развитии. Более того, по ряду причин применимость термина "картезианская линг­вистика" к анализируемым в книге направлениям тео­ретической лингвистики может быть поставлена под сомнение. Во-первых, эти течения возникли на осно­ве языковедческих исследований, проведенных ранее; во-вторых, некоторые из наиболее активных их пред­ставителей наверняка посчитали бы свои труды чем-то совершенно противоположным картезианской доктри­не (см. прим. 3); в-третьих, сам Декарт уделял языку мало внимания, а его немногочисленные высказыва­ния по этому поводу можно истолковать по-разному. Каждое из перечисленных возражений в какой-то мере оправдано. И все же мне кажется, что в рассматривае­мый период можно выделить некоторую совокупность идей и умозаключений относительно природы языка, которая получила последовательное и плодотворное развитие, будучи соотнесенной с определенной теорией мышления4; это развитие можно считать одним из по­следствий картезианской революции. В любом случае уместность самого термина "картезианская лингвисти­ка" не представляет особой важности. Главная задача - определить истинную природу "капитала идей", на­копленного в период, предшествовавший современному, оценить его значимость для нынешних исследований и изыскать пути его использования во имя прогресса

лингвистической науки.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12




Похожие:

Cartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought iconРоссийский государствнный гуманитарный университет
Член редакционного совета международных научных журналов: History and Theory, Rethinking History, clio, Historiography East and West,...
Cartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought iconThe Pick-Axe Murders You thought it was over, it's not over

Cartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought iconДокументы
1. /Ivrel/Core Rules/Addendums/Monster Addendum 1 [Draconians].doc
2. /Ivrel/Core...

Cartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought icon15. International Colloquium on Latin Linguistics

Cartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought iconДокументы
1. /linguistics.doc
Cartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought iconДокументы
1. /kachesov1/_contents.doc
2. /kachesov1/_preface.doc
Cartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought iconR. F. Flint the earth and its history

Cartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought iconChapter cxiii

Cartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought iconChapter xcvii

Cartesian linguistics a chapter in the history of rationalist thought iconChapter XVIII

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов