Я — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера icon

Я — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера



НазваниеЯ — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера
страница1/21
Дата конвертации29.07.2012
Размер4.85 Mb.
ТипОтчет
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

Я — математик

Дальнейшая жизнь вундеркинда

Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере

Норберта Винера,

профессора математики Массачусетского технологического института, который про­должает отчет о его детстве, приведенный в книге «Бывший вундеркинд».

Перевод на русский язык Ю. С. Родман и Н. А. Зубченко

Уершюа Москва ♦ Ижевск 2001

УДК 92

Интернет-магазин

http://shop.rcd.ru

Интересующие Вас книги, выпускаемые нашим издательством, дешевле и бы­стрее всего приобрести через интернет-магазин. Регистрация в магазине позволит Вам

  • приобретать книги по наиболее низким ценам;

  • подписаться на регулярную рассылку сообщений о новых книгах;

  • самое быстрое приобретение новых книг до поступления их в магазины.

Винер Н.

Я — математик. — Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2001,336 стр.

Книга Н. Винера о математиках и математике хорошо известна у нас в России и за рубежом, как одно из лучших произведений популярного математического жанра. Впервые приводится полный текст перевода без купюр (которые были в предыдущем издании). Одновременно в нашем издательстве выходит в свет перевод более ранней книги Н. Винера «Бывший вундеркинд».

Книга будет интересна широкому кругу читателей — как профессионалам-ма­тематикам, так и начинающим.

ISBN 5-93972-049-8

© НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2001

http://rcd.ru

СОПЕРЖАНПЕ

От редакции 7

Предисловие 8

  1. Первые шаги на математическом поприще 10

  2. Международный математический конгресс в Страсбурге. 1920 36

  3. Годы становления. 1920-1925 61

  4. Европейский период моей жизни. Макс Борн и квантовая теория 76

  5. Стипендия Гуггенхейма. Свадебное путешествие в Европу . . 95

  6. Творческие успехи и радости. 1927-1931 107

  7. Временный преподаватель Кембриджского университета . . . 127

  8. Снова дома. 1932-1933 142

  9. Предвестники катастрофы. 1933-1935 149




  1. Китай. Путешествие вокруг света 158

  2. Предвоенные годы. 1936-1939 180

  3. Годы войны. 1940-1945 195

  4. Мексика. 1944 240

  5. Ученые перед лицом моральных проблем. Атомная бомба. 1942- 255

  6. Нанси, кибернетика, Париж и после Парижа. 1946-1952 . . . 273

6 Содержание

  1. Индия.
    1953
    293

  2. Эпилог 309

Предметный указатель 317

ОТ РЕААКиИИ

Книга Н. Винера «Я — математик» уже известна российскому читателю по переводу, вышедшему в 1964 г. в издательстве «Наука». Однако в связи с идеологическими соображениями перевод был сильно сокращен. Здесь мы впервые приводим полный текст книги на русском языке.

ПРЕАИСПОВИЕ

Массачусетскому технологическому инс­титуту, которому я обязан возможнос­тью работать и свободно мыслить.

Я только что закончил диктовать последние слова этой книги, расска­зывающей о моей жизни приблизительно с того момента, когда в 1919 году в возрасте 24 лет я поступил в МТИ1. Предыдущая часть, под названи­ем «Бывший вундеркинд»2, была посвящена детству и юности; а сейчас я написал о зрелом периоде своей жизни и о пути, который я прошел как ученый.

Я рассказал о сделанных работах, о поездках, о личных переживани­ях и надеюсь, что эта книга даст ясное представление о развитии моего интеллекта. Моя цель состояла в том, чтобы разъяснить сущность глубоко научных идей людям, которые интересуются наукой лишь вообще и на­верняка не занимаются ею практически. Поэтому я стремился всюду, где только можно, избегать научной терминологии и излагать свои мысли об­щедоступным языком. Выполнение такой задачи — прекрасная школа для любого автора; правда, при этом всегда есть риск, что цель так и не будет достигнута. Широкое использование научной терминологии превращает ли­тературный язык в жаргон, но, с другой стороны, попытка передать смысл какой-нибудь научной идеи, не прибегая к помощи точных и четких обо­значений, выработанных на протяжении всего развития науки, довольно легко может окончиться неудачей, поскольку работа эта гораздо труднее, чем может показаться критику, обычно имеющему дело с художественной литературой.

Так или иначе, я потратил два года на книгу, о достоинствах и недостат­ках которой в силу самой ее природы судить могут только другие, и сейчас,

1 Массачусетский технологический институт. (Здесь и далее, кроме особо отмеченных слу­
чаев, примечания переводчика.)

2 Ex-prodigy. Имеется перевод на русский язык: Н. Винер. ^ Бывший вундеркинд. НИЦ «Регу­
лярная и хаотическая динамика», Ижевск, 2001.

Предисловие

9

чтобы определить, насколько успешно я справился со своей задачей, мне остается только ждать приговора публики. Естественно возникает вопрос: зачем я взялся за столь неблагодарный труд? Ведь в лучшем случае книга ничего не прибавит к моей репутации ученого, еще способного заниматься наукой, а в худшем — даст прекрасный повод выступить против меня всем, кто в этом заинтересован. Честно говоря, я и сам хорошенько не знаю, для чего мне все это понадобилось. Наверное, какую-то роль здесь сыграло пи­сательское тщеславие, к которому присоединилось желание показать, что, как человек и ученый, я могу чего-то достигнуть и за пределами избранной мной сферы деятельности.

Но помимо этих мотивов — я не вижу причины их скрывать — у меня были, конечно, и более серьезные побуждения. Так же как при работе над первым томом автобиографии, создавая эту книгу, я стремился прежде все­го обрести то душевное спокойствие, которое наступает, когда, размышляя над тем, что осталось позади, приходишь к полному пониманию своего про­шлого. Кроме того, мне хотелось поделиться некоторыми мыслями с теми, кто собирается посвятить свою жизнь математике или какой-нибудь другой науке. Мне кажется, что наше интеллигентное общество плохо представля­ет себе, какие обязательства налагает на человека занятие наукой и в какой обстановке протекает жизнь ученого. Я думаю, что имею право попытаться восполнить этот пробел. И последнее — у меня никогда раньше не было возможности последовательно рассказать обо всех интересовавших меня проблемах (по отдельности изложенных в ранее опубликованных работах), представив их в том хронологическом порядке, в котором они передо мной возникали.

В процессе написания я обсуждал эту книгу со многими своими кол­легами; среди них мне хотелось бы отметить профессора Карла Дойча, работающего на кафедре гуманитарных наук МТИ, профессора Армана Зи-геля из Бостонского университета, д-ра Дану Л. Фарнсворт, ранее работав­шую на кафедре медицины МТИ, ныне профессора гигиены Гарвардского университета, и д-ра Мориса Шафетца. Кроме того, я хочу поблагодарить многочисленных секретарей, которые писали под мою диктовку, моих дру­зей, которые высказали о книге свои критические замечания, и всех, кто помогал подготовить ее к опубликованию.

Кембридж (Массачусетс), Норберт Винер

День рождения Вашингтона , 1955 г.

То есть 22 февраля; этот день является в США национальным праздником.

1

^ ПЕРВЫЕ ШАГИ НА МАТЕМАТИЧЕСКОМ ПОПРПШЕ

«Я — математик» — вторая часть моей автобиографии. В первой части, озаглавленной «Бывший вундеркинд» (Ex-prodigy), я писал о нашей семье, о моих отношениях с отцом и о своей странной жизни чудо-ребенка. Теперь я хочу рассказать о пути, который я прошел как математик.

Чтобы связать воедино множество разрозненных фактов, лучше всего начать с какого-нибудь определенного рубежа. Для меня этим естественным рубежом является 1919 год, когда я начал работать в Массачусетском техно­логическом институте. Мне тогда исполнилось 24 года; слишком взрослый, чтобы продолжать считаться вундеркиндом, я в то же время еще недоста­точно возмужал, чтобы совсем избавиться от странностей, свойственных необыкновенным детям.

Я не собираюсь возвращаться к своему детству, чтобы объяснить про­исхождение этих странностей — об этом достаточно написано в первой книге, — но о своей юности я все-таки хочу кое-что рассказать, поскольку в предыдущем томе я говорил об этом времени как о последней стадии раз­вития ребенка, а сейчас оно интересует меня главным образом как начало формирования взрослого человека.

В детстве и ранней молодости самое сильное влияние оказывал на меня отец. Небольшого роста, живой, энергичный и темпераментный, Лео Винер легко увлекался, одинаково бурно выражая восторг и негодование; ученым он стал скорее в силу особенностей характера, чем благодаря какой-нибудь специальной подготовке. Профессор славянских языков и литературы в Гар­вардском университете, отец как ученый впитал в себя лучшие традиции немецкой научной мысли, еврейской интеллектуальной культуры и того, что принято называть американским духом. Кроме этих особенностей, он отличался исключительным даром превращать всех окружающих в своих единомышленников, что, впрочем, объяснялось скорее притягательной си­лой его повышенной эмоциональности, чем любовью к власти.

Проведя двадцать лет в непосредственной близости с таким человеком и сознавая себя плотью от плоти его и костью от кости его, я, естествен-

^ Первые шаги на математическом поприще

11

но, оказался вылепленным совсем по иному образцу, чем остальные мои сверстники. Наукой я начал заниматься отчасти потому, что этого хотел отец, но в такой же степени и потому, что испытывал к научной деятель­ности глубокое внутреннее призвание. С раннего детства окружающий мир непрестанно возбуждал мое любопытство, и я настойчиво пытался проник­нуть в сущность того, что видел и слышал. Мне было около четырех лет, когда я научился читать, и почти с этого самого времени я начал увлекаться научной литературой самого различного характера. К семи годам у меня за плечами был уже опыт чтения от таких книг, как естественная история Дарвина и Кингзли1, до работ по психиатрии Шарко, Жане и других со­трудников Сальпетриер2. Это собрание книг по самым различным научным вопросам, состоящее из томов разного формата, отпечатанных одинаково мелким неряшливым шрифтом, хорошо известно под названием «Библио­теки Гумбольдта».

Необузданность моей любознательности могла сравниться только с упорным стремлением отца упорядочить мое образование. Сам я зани­мался тем, что доставляло мне удовольствие, отец же учил меня языкам — древним и современным — и математике. Нельзя сказать, что эти предметы совсем меня не интересовали, но я занимался ими от случая к случаю, а при этих условиях нечего было и думать удовлетворить отца, который требовал не только точных знаний, но и безусловного умения применять их. Его су­ровая педантичность причиняла мне много страданий, и только убеждение, что он человек необыкновенно умный и по-настоящему цельный, делало меня терпеливым.

Необычно усложненный курс обучения, который я проходил дома, есте­ственно, превращал меня в отшельника и развивал то наивное отношение ко всем вопросам, не связанным с наукой, которое невольно вызывало у окру­жающих чувство раздражения и антипатии. Я проводил немало времени с детьми, но никогда не пользовался особым расположением товарищей. Когда я в 9 лет поступил в среднюю школу3, у меня, наконец, появилось несколько друзей, но не среди соучеников, а из ребят моего возраста.

1 Кингзли Джон Стерлинг (1854-1929) — американский естествоиспытатель.

2Шарко Жан Мартен (1825-1893) — один из виднейших представителей французской ме­дицинской науки XIX века, основоположник современного клинического учения о нервных болезнях, в течение нескольких лет главный врач в женской больнице Сальпетриер в Пари­же; Жане Пьер (1859-1947) — крупнейший французский психопатолог и психолог, директор психологической лаборатории Сальпетриер.

3В Америке 7-8-летние дети обычно поступают в начальную школу с восьмилетним курсом обучения, а затем в среднюю, где занимаются еще 4 года. Таким образом, поступая в среднюю школу в возрасте 9 лет, Винер оказался в одном классе с 15-16-летними подростками.

12

^ Первые шаги на математическом поприще

Особое положение, которое я занимал среди детей, подчеркивала еще тяжелая близорукость — я видел настолько плохо, что одно время врачи опа­сались полной потери зрения. Этот недостаток никак не сказывался на моем общем физическом самочувствии, но лишал меня возможности принимать участие в обычных забавах, которыми увлекались мои сверстники. Неуклю­жий от природы, я чувствовал себя еще более беспомощным из-за слабого зрения и вынужден был отказываться от игр, требующих мало-мальской ловкости. Физическая неуклюжесть сама по себе достаточно неприятна, я же ощущал ее особенно остро из-за постоянных нотаций отца и язви­тельных замечаний, которые он то и дело отпускал по моему адресу. Про самого Лео Винера никто не сказал бы, что он мастер на все руки, но в отличие от меня он интересовался сельским хозяйством, садоводством и вообще всякой деятельностью на лоне природы, стараясь до конца ис­пользовать скромные способности, отпущенные ему господом богом. Моя очевидная непригодность к такого рода занятиям приводила его в полное замешательство.

Из-за постоянного одиночества, на которое я был обречен благодаря избранной отцом системе воспитания, из меня получился нелюдимый и неуклюжий подросток с весьма неустойчивой психикой. Я то преисполнял­ся невероятным самомнением и страшно гордился своими талантами, то под влиянием резких замечаний отца проникался сознанием собственного ничтожества и впадал в мрачное уныние при мысли о терниях и ухабах, ко­торые ожидали меня на бесконечно долгом пути, заранее предопределенном моим из ряда вон выходящим воспитанием. А тут еще постоянная отцов­ская агрессивность, только-только удерживающаяся на грани общеприня­тых приличий. Впрочем, надо сказать, что его природная импульсивность и внутренняя потребность в справедливости смягчали пагубность воздей­ствия, которое такой пример мог бы оказать в других условиях.

Ко всему этому примешивалась еще проблема национальности, про­блема, являвшаяся постоянным источником неприятностей на протяжении большей части моей жизни и немало содействовавшая тому, что в течение долгого времени я не мог обрести достаточную внутреннюю устойчивость. Я вырос в еврейской семье. Мои родители единодушно стояли за асси­миляцию и стремились, чтобы наш образ жизни ничем не отличался от образа жизни окружающих нас американцев, но относились они к своему еврейству по-разному. Для отца желание не выделяться среди других было инстинктивной мерой самозащиты, а еврейский вопрос — одним из мно­жества вопросов, которыми он интересовался, и только; мать же угнетал

^ Первые шаги на математическом поприще

13

самый факт нашего происхождения, и вопрос об антисемитизме составлял главную заботу ее жизни.

Детей в нашей семье воспитывали не только в полном неведении от­носительно своего происхождения, но сознательно создавали о нем ложное представление. Мы, однако, не могли не заметить, что среди окружающих нас людей каким-то необъяснимым образом оказывалось довольно много евреев. Так как мать часто делала о евреях весьма нелестные замечания, у меня рано сложилось впечатление, что она стыдится своего происхожде­ния и того, что мы тоже как-то с этим связаны. Позднее, когда мне испол­нилось пятнадцать лет и из разговора с отцом я узнал, что мы тоже евреи, я вспомнил об этих замечаниях. Ощущение неполноценности, которое от них осталось, пробудило во мне глубокое внутреннее беспокойство, и про­шло много лет, прежде чем я обрел необходимую меру уверенности в самом себе. До тех же пор я постоянно переходил из одной крайности в другую: сегодня сознавал в себе огромные силы, завтра сомневался в том, что я хоть чего-нибудь стою, и в соответствии с этими колебаниями становился то невыносимо самоуверенным, то столь же невыносимо малодушным.

Однако теми успехами, которых я достиг на жизненном поприще, и в том числе научными, я, конечно, обязан некоторым особенностям своего воспитания. Отцовская независимость повлияла и на склад моего характера и на мои привычки. Но гораздо важнее оказалось другое. Самую сильную сторону отца составляли не столько его исключительные умственные спо­собности, сколько удивительная готовность совершенствовать свои знания ценой непрерывного упорного труда. На моих глазах он довел себя до пол­ного изнеможения, переведя с русского языка на английский двадцатиче­тырехтомное собрание сочинений Толстого за два года, — труд, воистину достойный Геркулеса! Естественно, что от меня он ожидал того же, на что был способен сам. Поэтому с тех пор, как я вышел из младенческого воз­раста, я не помню такого времени, когда бы я мог жить спокойно, радуясь достигнутым успехам.

После окончания школы я поступил в Тафтс-колледж, недалеко от Бостона, потом занимался в Гарвардском и Корнельском университетах; в 14 лет в Тафтс-колледже я получил степень бакалавра1, в 18 лет в Гар­варде — степень доктора философии2. Но по мере того, как я постепенно добивался самостоятельности (очень незначительной!), по мере того, как

'Первая ученая степень, присуждаемая обычно по окончании колледжа. 2Самая высокая научная степень, присуждаемая университетами по представлении диссер­тационной работы. Примерно соответствует российскому кандидату наук.

14

^ Первые шаги на математическом поприще

с возрастом ко мне приближалась независимость зрелости, я все яснее и яснее понимал, что завоеванная мною свобода — это прежде всего свобода ошибаться и испытывать горечь поражения. Правда, из-за склонности отца внезапно принимать решения, предопределяющие мое будущее и связыва­ющие меня так же крепко, как если бы их принял я сам, даже эта радостная свобода была довольно ограничена.

После защиты докторской диссертации Гарвардский университет предоставил мне стипендию для путешествия за границу. Я использовал ее, чтобы побывать в Англии — в Кембридже, а потом в Германии — в Гет-тингене. Хотя мне и раньше случалось уезжать из дома, только во время этой поездки я почувствовал, что волен жить по своему усмотрению, и вкусил радость свободного труда. В Кембридже моим главным учителем и настав­ником был Бертран Рассел. Под его руководством я изучал математическую логику и множество других гораздо более общих вопросов, касающихся философии математики и философии науки вообще. Рассел, который в то время — впрочем, и сейчас тоже — больше всего напоминал сумасшедше­го шляпочника1, блестяще читал лекции, посвященные главным образом недавно созданной теории относительности Эйнштейна. Вместе с неболь­шой группой студентов, собиравшейся у него дома, я изучал его работы по математической логике и, кроме того, слушал несколько рекомендованных им математических курсов. Самыми интересными из них оказались лекции по высшей математике, которые читал Г. X. Харди, ставший впоследствии профессором в Оксфорде и Кембридже и оказавшийся, быть может, самой значительной фигурой из английских математиков этого поколения.

В Гарварде я защищал докторскую диссертацию по философии матема­тики. Рассел убедил меня, что нельзя заниматься философией математики, не познакомившись более серьезно с самой математикой.

Я обратился к Харди и обнаружил, что он не только идеальный учитель, но и ученый, которого каждый молодой честолюбивый математик смело мог избрать образцом для подражания. Я впервые увидел его у Рассела, когда приезжал в Кембридж с отцом, который по своей обычной рассеянности бросил меня там на произвол судьбы. Тогда мы оба приняли Харди за сту­дента, и только позднее я узнал, что этот робкий юноша, упорно стремив­шийся оставаться в тени, — великолепный спортсмен и высший авторитет во всех играх с мячом. В зрелые годы Харди стал типичным кембридж­ским профессором: невероятно сухопарый, вечно в невыглаженных брюках

1 Один из персонажей знаменитой детской книги английского математика и писателя Льюиса Керрола (1832-1898) «Алиса в стране чудес».

^ Первые шаги на математическом поприще

15

и мятой куртке, добрый, готовый каждому прийти на помощь, но ревниво оберегающий свою независимость и панически боящийся женщин — таким он остался у меня в памяти.

Лекции Харди доставляли мне истинное наслаждение. Я и раньше де­лал попытки проникнуть в область высшей математики, но каждый раз у меня оставалось чувство неудовлетворенности. Я постоянно ощущал, что в ряде доказательств имеются какие-то пробелы, и у меня не было жела­ния притворяться, что я этого не замечаю. Позже выяснилось, что я был прав и что логические пробелы в обоснованиях математики беспокоили не только меня, но и моих первых учителей. Однако Харди с такой обдуман­ностью и осторожностью вел меня по лабиринту высшей математики, что при нашем приближении все препятствия отступали как по мановению вол­шебной палочки, и я, наконец, понял, что такое настоящее математическое доказательство. Харди же я обязан знакомством с интегралом Лебега — зна­комством, которое привело меня к первым значительным математическим успехам.

Понятие интеграла Лебега не относится к тем, которые легко можно объяснить неспециалисту, но, поскольку оно очень важно для дальнейше­го содержания этой книги, я все же постараюсь если не изложить его во всей полноте, то хотя бы дать представление о том, что это такое. Каждо­му ясно, что значит измерить длину отрезка прямой линии или площадь, ограниченную окружностью или какой-нибудь другой гладкой замкнутой кривой. В тех случаях, однако, когда требуется как-то измерить длину (или площадь, или объем) множества точек, причудливым образом разбросан­ных по бесконечному числу отрезков, или каких-то кусочков плоскости или пространства, ограниченных кривыми линиями или поверхностями, или тем более в случаях, когда наше множество точек является столь сложным, что даже приведенное выше довольно запутанное объяснение не описывает его строения, наглядные представления о длине, площади и объеме отказываются служить, и для точного определения соответству­ющих понятий приходится привлекать довольно абстрактные формальные математические рассуждения. Интеграл Лебега как раз и является инстру­ментом, созданным для измерения сложных точечных множеств подобного рода.

Измерение объемов (или площадей, или длин) сложных областей неправильного строения совершенно необходимо для теории вероятностей и математической статистики; что касается меня, то уже в те далекие го­ды перед первой мировой войной мне казалось, что этим двум тесно свя-

16

^ Первые шаги на математическом поприще

занным между собой разделам в дальнейшем предстоит завоевать многие области физики. Эти дисциплины были расположены на «ничьей земле» между физикой и математикой. Как раз в таких промежуточных областях, лежащих на стыке нескольких наук, я сделал свои самые крупные откры­тия; по-видимому, это было связано с тем, что работа такого рода наиболее соответствует главным особенностям моей натуры.

На самом деле теория вероятностей и математическая статистика в какой-то мере предвосхитили основные тенденции развития современной математики в том отношении, что они органически опираются на физиче­ские представления и в этом смысле непосредственно зависят от понятий меры и вероятности, разъясненных на физическом языке в статистической механике замечательного американского ученого Джозайи Уилларда Гибб-са. В дальнейшем рассмотрение вопросов, связанных с развитием мате­матических идей в направлении их применения к решению конкретных физических задач окружающего нас реального мира, будет основной темой настоящей книги.

При изучении теории интеграла Лебега последовательно переходят от меры (т. е. длины) изолированных интервалов к мере более сложных мно­жеств, состоящих из бесконечной последовательности интервалов, и далее к мере еще более сложных множеств, которые (так же как и совокупность точек, не принадлежащих к нашему множеству) можно сколь угодно точно приблизить такой последовательностью интервалов. Аккуратное изложение этой теории требует знания высшей математики, но не содержит никаких особенно длинных математических преобразований или запутанных логи­ческих построений. Для нас здесь существенно только то, что Лебег сумел разумным образом распространить понятие длины (т. е. меры) со случая от­дельного интервала на случай наиболее сложных точечных множеств, для которых это понятие оказывается еще имеющим смысл.

Харди умер несколько лет тому назад1; его более молодой коллега и неизменный товарищ по работе Дж. Е. Литлвуд, с которым мне тоже при­ходилось работать, еще жив. В то время, о котором я сейчас рассказываю, Литлвуд казался просто одним из многих блестящих молодых людей; позд­нее, познакомившись с ним поближе, я узнал, что он замечательный альпи­нист и еще более замечательный математик. Небольшого роста, плотный, мускулистый, как и пристало настоящему спортсмену, Литлвуд и в матема­тике и в альпинизме отличался неистощимым запасом сил и безупречным мастерством.

'Книга Винера вышла в Америке в 1956 г.; Харди умер в 1947 г.

^ Первые шаги на математическом поприще

17

За долгие годы творческого содружества роли Харди и Литлвуда опре­делились вполне четко: оригинальность замыслов и ясность мысли шли от Харди, непреклонное упорство и неустанная энергия — от Литлвуда. Инте­ресно, что из них двоих Литлвуд был гораздо менее заметен, чем Харди. Однажды произошел такой случай. Литлвуд приехал в Геттинген к Эдмунду Ландау. Увидев его, этот баловень судьбы и математики со свойственной ему непосредственностью воскликнул: «Так, значит, Вы на самом деле су­ществуете! А я-то думал, что это псевдоним, которым Харди подписывает свои работы, когда считает, что они недостаточно хороши для него».

Немного позднее, в этом же академическом году, Ландау и Давид Гиль­берт стали моими учителями; это произошло весной 1914 года, когда я перед самым началом первой мировой войны перебрался в Геттинген. Ландау ро­дился в богатой еврейской семье, где многие поколения мужчин занимались банковским делом. В детстве он тоже был чем-то вроде вундеркинда. Его воспитывали в обстановке изысканной роскоши, и он с раннего возраста привык пользоваться всеми благами жизни, которые можно получить за деньги. Этот миниатюрный человек с совершенно недисциплинированным умом и внешностью херувима — маленькие стоящие торчком усики не на­рушали общего впечатления — всегда казался чуточку не на месте в этом грубом мире. Если кто-нибудь спрашивал, как отыскать в Геттингене его дом, он совершенно спокойно говорил: «Нет ничего проще. Это самый кра­сивый дом в городе».

Второй мой учитель, Гильберт, был человеком совсем другого склада. Спокойный, похожий на крестьянина, уроженец Восточной Пруссии, он от­личался неподдельной скромностью, хотя хорошо сознавал свои силы. Про сына, не обладавшего выдающимися математическими способностями, он обычно говорил: «Математические способности сын унаследовал от матери, все остальное — от меня».

Гильберт брался за решение сложнейших проблем во всех областях современной математики и каждый раз добивался блистательных успехов. Он как будто олицетворял собой лучшие традиции великих гениев начала века. В моих глазах он был как раз таким ученым, каким я хотел бы стать сам: необычайно острое абстрактное мышление сочеталось у него с по­разительным умением не отрываться от конкретного физического смысла проблемы.

За время пребывания в Кембридже Рассел не только показал мне насто­ящее значение математики, но и убедил в необходимости связи математики с физикой. По его инициативе я начал изучать замечательные достижения

18

^ Первые шаги на математическом поприще

Резерфорда и других ученых в области электронной теории и природы мате­рии. Я не добился никаких особенных успехов, но получил по крайней мере возможность заблаговременно познакомиться с той самой теорией строения атомного ядра, которая привела к получению искусственных химических элементов и созданию атомной бомбы. Сейчас эти области науки вызывают в мире не меньший интерес, чем теория относительности Эйнштейна, — кстати, впервые оценить ее значение мне тоже помог Рассел. Научная ат­мосфера Геттингена, где я продолжал занятия, начатые в Кембридже, еще больше убедила меня в правильности отношения Рассела к физике.

На лето я возвратился в Нью-Хемпшир1, приехав в Америку как раз в тот момент, когда началась первая мировая война. Следующий академиче­ский год я снова провел в Кембридже. Но в обстановке смертей и несчастий ни у кого не лежала душа к серьезной исследовательской работе, и я тоже оказался не в состоянии добиться каких-нибудь интересных результатов. В конце зимы 1914-1915 гг. немецкий подводный флот начал становиться серьезной угрозой на море, и отец потребовал, чтобы я вернулся домой.

Для Америки война началась на несколько лет позже, чем для Европы, но я думал о ней неотступно с августа 1914 года. Теперешнее поколение, выросшее в обстановке кризиса и связанных с ним неурядиц, вряд ли мо­жет себе представить, каким страшным потрясением явилась война для мо­их современников. Воспитанные с детства в убеждении, что затянувшееся викторианское благополучие является естественным состоянием человече­ства, мы верили, что в результате медленной, но неизбежной эволюции постепенно создадутся еще более благоприятные условия существования. Даже сейчас, сорок лет спустя, нам трудно воспринимать ту длинную цепь катастроф, через которые мы прошли, как нормальную жизнь. Мне кажется, что у каждого из нас время от времени появляется тайная мечта проснуться в одно прекрасное утро и снова вернуться к размеренной, спокойной жизни начала столетия.

В это тяжелое время я беспорядочно хватался за множество дел — на­учных и ненаучных. Подсознательно я все время ждал, что война вот-вот кончится, и тогда с возвращением нормальной жизни можно будет снова строить планы на будущее. Конец 1914-1915 учебного года я провел в Ко­лумбийском университете, небрежно и не всегда вежливо слушая профес­соров, которые после Харди и ученых Гарварда казались мне очень неин­тересными. Бесконечные претензии, которые я предъявлял всем и каждому по поводу того, что со мной недостаточно считаются, и неумение играть

'Один из восточных штатов США.

^ Первые шаги на математическом поприще

19

в бридж сделали меня притчей во языцах всего общежития, где остальные доктора философии были гораздо старше меня. Поэтому свободное время, которого у меня оказалось более чем достаточно, я заполнял долгими оди­нокими прогулками от университета до Беттери1, а в промежутках слишком часто посещал кино и театр.

Математикой я тогда занимался много, но безуспешно. Мне хотелось использовать полученные у Рассела навыки абстрактного мышления в обла­сти топологии — своеобразной математической дисциплины, имеющей дело с узлами и другими геометрическими образованиями, характеризующимися своими общими свойствами, которые сохраняются при любой сколь угодно значительной деформации пространства, если только в процессе этой де­формации не возникает никаких новых разрывов и не совмещаются ника­кие две ранее отделенные друг от друга точки. Топология включает в себя изучение таких объектов, как, например, известный односторонний лист Мебиуса, который можно получить, вырезав полоску бумаги и склеив кон­цы после поворота одного из них на 180°. С помощью такой ленты можно показать эффектный фокус, предложив кому-нибудь из непосвященных ска­зать, что произойдет, если в середине такой ленты проколоть отверстие и начать разрезать ленту пополам вдоль всей длины до тех пор, пока разрез не вернется к исходному отверстию. Попробуйте проделать это сами, и вы убедитесь, что, как это ни невероятно, после такого разреза лента вовсе не распадается на два куска, а превращается в вдвое более длинное, но зато вдвое более узкое кольцо, закрученное на 360° вместо исходных 180°.

Через несколько лет после того, как я начал заниматься этими вопроса­ми, топология стала модным разделом математики, особенно в Америке, где возникла большая топологическая школа, возглавляемая Освальдом Вебле-ном и Дж. У. Александером. Однако моя работа так медленно двигалась вперед, что к этому времени я уже совершенно в ней разочаровался и то ли уничтожил, то ли потерял рукопись, над которой трудился в Колумбийском университете.

1915-1916 академический год я провел в Гарвардском университете в качестве преподавателя-стажера. В уставе Гарвардского университета есть странный пункт, позволяющий каждому защитившему в университете дис­сертацию на степень доктора философии прочесть курс лекций по собствен­ному выбору. Воспользовавшись этой привилегией, я избрал своей темой работы Альфреда Норта Уайтхеда. Мои лекции были посвящены строгому логическому построению обоснований математики. Уайтхед наглядно пока-

1 Беттери-парк расположен в южной части Манхеттена.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21




Похожие:

Я — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера iconТема: Мы против спида
Жизнь Самое святое, что дано человеку — это жизнь. Она долгая, трудная. Она всегда разная и у каждого — своя. У любого человека бывают...
Я — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера iconАриана Хава Жизнь на Земле Вперед? Будущее человечества и Земли в 2009-2021 годах

Я — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера iconПравила оформления научной работы
Введение: обоснование актуальности темы, обзор научной литературы по теме исследования
Я — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера iconАналитический отчет о результатах профессиональной деятельности в 2006-2009 годах Васильевой Ольги Борисовны
Приоритетная цель начального образования развитие личности школьника, формирование у него желания и умений учиться
Я — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера iconФ. Тэйлор "Принципы научной организации труда"
Первый пример приложения научной организации управления: переноска чугуна в болванках
Я — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера iconПобедители школьной межпредметной научно-практической конференции учащихся «От школьного проекта – к профессиональной карьере»

Я — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера iconАналитический отчет о реализации мероприятий по государственной поддержке общеобразовательных учреждений, внедряющих инновационные образовательные программы, в 2006 – 2008 годах моу сош № Павловского района
Показатели реализации инновационных образовательных программ (по каждому направлению)
Я — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера iconЖизнь трех плетней жизнь пса; Жизнь трех псов жизнь коня

Я — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера iconОлег Немиринский о супервидении
В этом кратком сообщении я хотел бы наметить контуры теоретической модели супервидения процесса, играющего важнейшую роль в профессиональном...
Я — математик Дальнейшая жизнь вундеркинда Автобиографический отчет о зрелых годах и научной карьере Норберта Винера iconП. Б. Стукалов П. И. Ковалевский и М. О. Меньшиков о русской истории в современной научной мысли отчет
В связи с вышесказанным в центре внимания данной работы находится отдельный аспект воззрений теоретиков умеренно-правой партии начала...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов