Н. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья icon

Н. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья



НазваниеН. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья
страница1/53
Н. Я. МЯСКОВСКИЙ<><> <> <>Переписка<><><><>ВСЕСОЮЗНОЕ ИЗДАТЕЛЬС
Дата конвертации29.07.2012
Размер7.21 Mb.
ТипСтатья
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   53

С. С. ПРОКОФЬЕВ И Н. Я. МЯСКОВСКИЙ

Переписка


ВСЕСОЮЗНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВЕТСКИЙ КОМПОЗИТОР»

Москва 1977


РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

Д. Б. КАБАЛЕВСКИЙ (ответственный редактор)

А. И. ХАЧАТУРЯН

Д. Д. ШОСТАКОВИЧ


Вступительная статья

Д. Б. КАБАЛЕВСКОГО


Составление и подготовка текста

М. Г. КОЗЛОВОЙ и Н. Р. ЯЦЕНКО

Комментарии

В. Л. КИСЕЛЕВА


Предисловие и указатели

М. Г. КОЗЛОВОЙ

© Издательство «Советский композитора, 1977



^ ЧУДЕСНАЯ ДРУЖБА


Трудно назвать двух других музыкантов, которые были бы связаны такой же глубокой и длительной дружбой, какой были связаны Николай Яковлевич Мясковский и Сергей Сергеевич Прокофьев, и которые были бы при этом так же не похожи друг на друга, как, почти во всех отношениях, не похожи были эти два замечательных музыканта нашего времени.

И самом деле, пути их складывались и развивались удивительно по-разному, а порой даже прямо противоположно, начиная чуть ли не с самых ранних лет жизни, с самых первых шагов в искусстве. Даже контуры их биографий показывают эти различия очень наглядно.

Мясковскому лишь около двадцати лет удалось приблизиться к своей заветной цели и начать серьезные занятия музыкой. Семейные традиции повели его с детства по чуждому его натуре пути. Воспитанник кадетского корпуса, затем слушатель военно-инженерного училища, он, прежде чем посвятить себя музыке, должен был стать офицером саперной службы. Занятия музыкой в те годы превращались почти в «подпольную» деятельность и, по словам самого Мясковского, требовали от него «феноменальной изворотливости».

Прокофьеву, напротив, ничто и никогда не мешало в его продвижении по пути искусства. С самых ранних детских лет родители его делали все возможное, чтобы развить в мальчике рано проявившееся дарование и любовь к музыке. На одной из ранних фотографий девятилетний Прокофьев сидит за пианино, на пюпитре которого стоят ноты с ошеломляющей надписью: «Опера «Великан». Сочинение Сережи Прокофьева»...

Мясковскому удалось поступить в консерваторию лишь в двадцатипятилетнем возрасте. Оставив дома казенный китель с офицерскими погонами, он явился на экзамен в штатском платье и больше всего, кажется, боялся не задач по гармонии и контрапункту, а того, как бы не обнаружилось, что он окончил высшее военное учебное заведение и не вышел еще в отставку. Узнай об этом комиссия — рухнули бы все мечты о музыке.


Если экзаменаторов мог удивить слишком солидный вид Мясковского, подчеркнутый аккуратно подстриженной бородкой, то поступавший в ту же Петербургскую консерваторию двумя годами раньше Прокофьев тем более не был похож на обычных консерваторских абитуриентов. Светловолосый мальчик в скромном детском костюмчике выложил на стол перед комиссией такое огромное количество сочинений, что оставалось только поражаться необычайной плодовитости тринадцатилетнего композитора.

В стенах консерватории, в классах прославленных русских композиторов-педагогов Н. А. Римского-Корсакова и А. К. Лядова и зародилась сердечная, глубоко содержательная дружба двух музыкантов, сыгравшая большую роль в их жизни и оборвавшаяся лишь в тот печальный день, когда смерть унесла одного из них...

Более сорока лет продолжалась эта чудесная дружба, с особой яркостью и полнотой запечатленная в их переписке, по содержанию своему представляющей исключительно интересное явление в мировой эпистолярной литературе.

Возникла эта переписка вскоре после того, как Мясковский и Прокофьев сблизились на почве общекопсерваторских интересов и, особенно, на почве общего для обоих повышенного интереса к новой музыке. Но не только это послужило поводом для начала переписки.

Молодые друзья решили отдавать друг другу на строгий и нелицеприятный суд каждое свое новое сочинение. И вот начался регулярный обмен своеобразными «письмами-рецензиями» или «письмами-отчетами» о своей работе, которые и составляют основу всей переписки, продолжавшейся сорок три года и состоящей более чем из 450 писем. Лишь как дополнение к этой основной теме встречаем мы в письмах и некоторые «побочные» темы. Это — впечатления от музыки других композиторов и от встреч с другими музыкантами, сообщения об издании и исполнении тех или иных сочинений, либо, что занимает в письмах вовсе небольшое место, — описания разного роди жизненных событий, непосредственно с музыкой не связанных. Но прежде всего и главным образом, повторяю, переписка Мясковского с Прокофьевым посвящена взаимному критическому или самокритическому разбору их собственных сочинений. Быть может, в этом ее известная ограниченность, но в то же время и ее чрезвычайная ценность как важнейшего источника при изучении их творческих биографий и самого их творчества.

Читая и вновь перечитывая эти письма, невозможно не восхищаться их глубокой содержательностью и человечностью, блеском литературного стиля, которым в равной мере владели и Мясковский, и Прокофьев.

Но есть в этой переписке еще одно важнейшее качество, далеко выходящее за пределы жизни и творчества лишь двух, хотя бы и выдающихся людей. Это качество — огромная этическая сила, которая окрашивает всю переписку, делая ее великолепным примером для каждого из нас, особенно для молодежи, примером того, какими должны и могут быть настоящие отношения между людьми искусства, да и не только, конечно, искусства.

В критических высказываниях Прокофьева и Мясковского много смелого, колючего, непримиримого не только к музыке друг друга, но и к музыке многих их современников. Следует ли этому удивляться? Если они были такими обнаженно-резкими в отношениях друг с другом, укрепляя этим взаимную любовь и веру друг в друга, то почему бы им не оставаться самими собой, зачем менять свои принципы и даже стиль выражения своих мыслей, когда речь заходила о музыке других композиторов?!..

И было бы неверно думать, что они прямо и резко высказывались о своих коллегах лишь «за глаза», в интимной переписке друг с другом. Вовсе нет! Вот лишь несколько примеров, сохранившихся, возможно, в памяти их современников.

После первого исполнения Фортепианного квинтета Шостаковича Прокофьев в присутствии автора резко раскритиковал это, явно не понравившееся ему произведение и, заодно, обрушился на всех, кто его хвалил. Помню, как «досталось» Веприку от Мясковского при обсуждении только что написанной им «Траурной песни», за «изъяны построения» этого сочинения. Не могу не вспомнить и о том, как бескомпромиссно-требовательно относился Николай Яковлевич к творчеству своих учеников, не раз вызывая в них желание пересочинять казалось бы уже завершенные произведения.

Безжалостно резкие слова написал Прокофьев о Сергее Рахманинове: «...будто в его иссохшем мозгу...» Слова эти могут показаться даже грубыми. Но вспомним, что сказаны они были почти в то же самое время, когда сам Рахманинов с глубокой тоской признавался: «У изгнанника, который лишился музыкальных корней, традиций и родной почвы, не остается желания творить, не остается иных утешений, кроме нерушимого безмолвия нетревожимых воспоминаний»1. У меня нет сомнений, что совсем иные чувства испытывал Прокофьев к Рахманинову (при всей чуждости ему стиля и характера рахманиновской музыки) после того, как услышал его Третью симфонию и Симфонические танцы — плод преодоления мучительного для самого Рахманинова творческого кризиса.

Мясковский высказывает в письмах к Прокофьеву ряд критических суждений о музыке Шостаковича, которая внутренне была ему, вероятно, не слишком близка. Но никогда я не забуду слов Николая Яковлевича, сказанных им после сочинения одной из лучших своих — Двадцать седьмой симфонии: «Каким все это кажется детским, наивным рядом с симфонизмом Шостаковича». А вот, когда дело дошло


1 Рахманинов С. В. Композитор как интерпретатор.— «Советская музыка», 1955, № 2, с. 80.

до балета «Светлый ручей»,—тут уж Мясковский был бескомпромиссен в своей негативной оценке этой музыки...

Прокофьеву, судя по его высказываниям, была не по душе музыка С. Е. Фейнберга и Ан. Н. Александрова, и это нашло отражение в некоторых его письмах. Однако Мясковский посылал сочинения этих композиторов, к таланту и мастерству которых относился с глубоким уважением, Прокофьеву для пропаганды за границей. И Прокофьев делал все возможное, чтобы наилучшим образом выполнить поручение Николая Яковлевича, оставляя в стороне свои личные вкусы.

«Достается» от Мясковского и Прокофьева многим дирижерам, в том числе дирижерам безусловно отличным и даже выдающимся. Но надо понять, что за присущей им обоим остротой критики скрываются причины вовсе не личного характера. В те годы еще лишь начинали складываться традиции исполнения музыки обоих композиторов. Интонационное своеобразие и необычность оркестрового стиля Прокофьева, равно как особо плотный гармонический и полифонический язык Мясковского и некоторая «вязкость» его партитур, вели к тому, что их сочинения не всегда (особенно при первом исполнении) понимались дирижерами и слишком часто звучали более чем несовершенно. Отсюда — вечное недовольство дирижерами.

Особенно это относится к Мясковскому. По, действительно, безупречное исполнение своих симфонических партитур он слышал далеко не часто. Я сохранил воспоминания о первых исполнениях почти всех симфоний Мясковского, начиная с Третьей и кончая посмертной премьерой Двадцать седьмой. Как грустно сознавать, что именно эту премьеру, состоявшуюся в Колонном зале Дома Союзов под управлением А. В. Гаука, Мясковский уже не слышал. Я уверен, что если бы он был среди слушателей этого превосходного исполнения — он стал бы добрее судить о дирижерах, в частности об А. В. Гауке, в исполнительской жизни которого — Двадцать седьмая симфония Мясковского стала вершинным его достижением. Увы, не слышал Мясковский и звучания своих симфоний в великолепном исполнении дирижеров нового поколения, особенно Евгения Светланова и Кирилла Кондрашина...

Еще на одно обстоятельство, связанное с перепиской Мясковского с Прокофьевым, я хотел бы обратить внимание. Всякая переписка неизбежно содержит вызванные различными причинами пропуски, пробелы, создающие иногда одностороннее, даже неверное представление об отношении корреспондентов к тем или иным явлениям жизни и отдельным лицам, упоминание о которых попало лишь в одно письмо, да и то не по самому важному поводу, отразило лишь одну какую-нибудь сторону того или иного факта.

Подходя с этих позиций к переписке Мясковского и Прокофьева, нельзя не пожалеть о том, что она почти вовсе прекратилась после возвращения Сергея Сергеевича из-за границы и потому последние два десятилетия их дружбы нашли более чем скромное отражение в переписке. Но пробелы и пропуски встречались, естественно, и в прежние годы. Так, например, в письмах Мясковского встречается лишь одно, сочувственное, но очень краткое упоминание о А. И. Хачатуряне — о его юношеском Трио. Более поздние сочинения Хачатуряна — «Танцевальная сюита» и, особенно, Скрипичный концерт, которые Николай Яковлевич оценивал очень высоко, остались за пределами переписки.

То же можно высказать и по отношению к ряду других имен, упоминаемых (и не упоминаемых!) в письмах Мясковского и Прокофьева.

Словом, читая переписку этих замечательных музыкантов, невзирая на всю ее масштабность, содержательность и глубину, надо, как при чтении любой переписки, смотреть на нее, как на один из фрагментов целого, как на серию снимков отдельных частей огромного пейзажа, не претендующую на охват всего пейзажа в целом. Личность «фотографа» (в данном случае даже двух «фотографов») вырисовывается очень рельефно и многогранно; то, что они видели — зафиксировано далеко не полно...

И тут нельзя не обобщить все эти отдельные замечания мыслью о том, что отношения Мясковского и Прокофьева строились на глубокой человеческой искренности, откровенности и правдивости; на убежденности в том, что обидеть человека может только неискреннее к нему отношение и что в искусстве неискренность еще более нетерпима, чем в житейских делах. Они были убеждены, что обидеться на их критику, как бы сурова и колюча она ни была, — никто не может. Ведь они-то сами друг на друга не обижались, а уж суровости и колючести в их взаимной критике было более, чем достаточно...

Для того, чтобы увидеть, как зарождались такие отношения между Мясковским и Прокофьевым, достаточно перелистать страницы писем раннего периода, в которых затрагивается одно из первых сочинений Прокофьева — Симфоньетта ля мажор, ор. 5/48, написанная в 1909 году и затем дважды автором перередактированная — в 1914 и 1929 годах.

3 июня 1909 года Прокофьев посылает Мясковскому одну из частей интермеццо») еще не завершенной Симфоньетты: «Осмотрите ее и через три дня отправьте домой».

Уже 8 июня Мясковский отвечает обстоятельным критическим разбором новой музыки своего юного друга. Она ему явно не понравилась: «...я ожидал значительно большего —простота — это одно, а бедность —это несколько иное, к сожалению, Ваша пьеса именно бедна, в ней нет ни изобретения, ни фантазии». Жестоко разбранив эту музыку, Мясковский объясняет свой «критический пыл» словами, очень точно характеризующими его отношение к творчеству Прокофьева уже в те ранние годы их дружбы: «...если написал Вам свой искренний отзыв, то только потому, что слишком люблю Ваш талант и заложенные в Вас возможности и не хотел бы, чтобы Вы сделались чем-то Зибелиуса».

Прокофьев оставляет без ответа этот, вероятно, первый в его жизни серьезный критический отзыв о своей музыке. Мясковский обеспо коен: «Драгоценность моя, что это от Вас ни слуху, ни духу, неужели Вы на меня дуетесь за придирки к интермеццо?» (письмо от 25 июня).

И вот, наконец, приходит ответ от Прокофьева, датированный 6 июля. Ответ задиристый, колючий, сразу же раскрывающий разницу в характерах двух друзей:

«Lieber Kola. Я ни минуты на Вас не «дулся» за Ваш гнусный поступок касательно моей симфоньетты. Я отлично понял Ваше невменяемое состояние, Ваше отвращение от всего и ко всему — и ни чуточки не обиделся. Я только решил до времени переждать и Вас не трогать, пока Вы не отойдете. А теперь позвольте объяснить Вам, что, принято называть интермеццом».

И возникает острый, интереснейший творческий спор. Мясковский «наступает», Прокофьев упорно «обороняется», а нередко сам переходит в активное «наступление». С огромным интересом следишь за всеми перипетиями этого спора, занимающего изрядное количество страниц девяти больших писем. Письма эти настолько содержательны, значение их так далеко выходит за пределы одного лишь юношеского сочинения Прокофьева, что их смело можно изъять из всей переписки и читать отдельно, как увлекательную эпистолярно-критическую новеллу.

Этической кульминацией этой своеобразной новеллы можно назвать последнее письмо Мясковского (от 9 августа 1909 года), в котором с необычайной рельефностью обнаруживается самая глубинная основа, взрастившая дружбу двух замечательных музыкантов: взаимное доверие, полнейшая откровенность и принципиальность, без чего нет места и взаимному уважению.

«Дорогой Серж, — пишет Мясковский,— [...]. Какой Вы, однако, оказались лукавый; после того, как я разбранил Вашу «Интермеццю» (что, впрочем, все же в некоторой части вполне справедливо), Вы мне писали, что это Вам сошло как с гуся вода, а теперь проговорились о каком-то отчаянии. Последнее меня очень удручило; неужели Вы такой слабый, неуравновешенный и малоталантливый (в своем мнении) музыкант, что Вам нельзя ничего сказать неодобрительного, а надо лишь все огулом выхваливать, как я поступаю, например с Саминским и Кобылянским. Зная мое отношение к Вашей Музе, Вы могли бы с меньшим огорчением относиться к моим на Вас нападениям, потому что в основе их лежит не пустое критиканство и (о, удивление!) даже не профессиональная зависть, а исключительно желание видеть в Вас по меньшей мере русского Вагнера (по общему его значению), а для этого Вам нужно многого остерегаться — пуще всего малодуманья (пока —потом у Вас при работе образуется привычка скоро и много думать), а этот недостаток часто у Вас проскальзывает —больше в мелочах или в таких нарочных простотах, которые нередко попадаются в Вашей по заказу простой музыке, но отнюдь не «веселенькой», к которой Вы так же, быть может, способны, как и к другой, хотя, конечно, Ваша сила в большом. Относительно сухости и бесцветности для музыки, я полагаю, что это синонимы, ибо результат воздействия на чувства один и тот же — безразличие, а в большом количестве — скука».

Здесь, в этом великолепном отрывке, что ни фраза—то мысль, причем мысль не отвлеченная, не сухая, но согретая глубоким чувством любви и уважения к своему юному другу. Здесь также обнаруживается важная и интересная особенность, характеризующая отношения между Мясковским и Прокофьевым едва ли не на протяжении всех лет их дружбы.

Я хочу напомнить, что Мясковский был ровно на десять лет старше Прокофьева — разница довольно ощутимая, особенно когда одному было 25 лет, а другому 15. При такой разнице не удивительно, конечно, что Прокофьев частенько обращался к старшему другу с самыми разнообразными, иногда совсем «детскими» вопросами: как пишется слово «симфоньетта» — через одно «т» или через два; какие низкие ноты можно писать для тромбона; какую из бетховенских сонат лучше выбрать для разучивания и почему одна из них называется «Авророй» и т. д.

Но дело было не только в разнице возрастов. Мясковский выделялся своим общим и музыкальным развитием среди большинства товарищей по консерватории, и разница эта по отношению к Прокофьеву в те годы была, конечно, особенно заметной. Именно тогда уже проявлялось значительное различие их натур и в человеческом, и в творческом отношении — с юности зрелый интеллектуализм Мясковского и не исчезнувшая с годами юношеская непосредственность и эмоциональность Прокофьева. Быть может, именно это различие в большой мере и скрепляло их дружбу...

Для Мясковского музыка Прокофьева всегда была источником не только радости и художественного наслаждения — в ней он черпал творческую и жизненную энергию, она заражала его своим духом молодости, бодрости и оптимизма. «Еще стоит жить на свете, пока сочиняется такая музыка!» — пишет он Прокофьеву 18 апреля 1928 года и признается, что состояние его после проигрывания прокофьевской музыки «всего яснее выражается двумя словами: хочется жить».

Прокофьев тоже искренне и сердечно любил музыку Мясковского и, несмотря на всю отдаленность по стилю и характеру от собственной музыки, всегда хорошо понимал ее. «Вы по-прежнему здорово разбираетесь даже в мало Вам близкой музыке», — писал ему Мясковский 15 января 1923 года в ответ на критический разбор некоторых своих сочинений. Прокофьев, высказывая свои суждения почти о каждом произведении Мясковского, не уступал ему в прямоте и резкости критики.

Несмотря на разницу в возрасте и даже в музыкальном развитии, когда оба они еще были студентами консерватории, Прокофьев так, например, высказался о присланных Мясковским темах задуманной им симфонии (письмо от 11 июля 1908 г.): «Очень хороша главная партия финала, свежо и бодро. Только побочная партия, верно, испортит дело: откуда на нее ни взгляни — все неинтересно: перемените, — ничего не проиграете, так как все равно хуже не сочините при всем желании».

Но в еще большей мере Прокофьев всю жизнь испытывал непреодолимое влечение к Мясковскому, как к выдающейся личности, большому художнику, который знал его музыку так, как, может быть, никто ее еще тогда не знал, любил ее, понимал и при этом не щадил в своих критических суждениях — всегда умных, проницательных. Уже в самом первом письме, открывающем переписку, от 26 июня 1907 года звучит трогательно-уважительная нотка Прокофьева, обращающегося к своему старшему другу: «Конечно, на различные тонкости, разбираться в которых очень любите, Вы мне сделаете самые точные указания».

И всю жизнь, завоевав уже славу одного из первых композиторов своего времени, Прокофьев, едва только заканчивал последний такт очередного нового сочинения, как тотчас же показывал его Мясковскому, чье мнение было для него необычайно важно и дорого. И, пожалуй, Мясковский был единственным, чьи критические замечания заставляли Прокофьева иной раз переделывать свою музыку, и даже весьма основательно, как было, например, с Первым виолончельным концертом (ор. 58), в партитуру которого Прокофьев под влиянием суровой критики Мясковского внес очень серьезные изменения. Да и в отношении Симфоньетты будущее показало, что придирчивые замечания Мясковского, высказанные им в свое время, не пропали зря. Своего рода «кодой» к новелле об этой Симфоньетте, могут послужить слова самого Прокофьева, написанные им уже в начале 40-х годов в «Краткой автобиографии»: «Симфоньетта представляла собой попытку сделать прозрачную вещь для малого оркестра; попытка не особенно удалась — для прозрачного письма не хватало мастерства, и лишь через много лет, после двух переработок, Симфоньетта приняла приличный вид»1. И своей последней редакции Симфоньетта — эта очаровательная родная сестра Классической симфонии — вызывала у Мясковского одно лишь восхищение...

После ознакомления с оперой «Огненный ангел» Мясковский утверждал, что Прокофьев встал «во весь рост как музыкант и художник», что он созрел «до полной гениальности» (письмо от 30 мая 1928 года). Но гораздо раньше, еще в консерваторские годы, с каждым новым сочинением Прокофьева он все больше утверждался в мысли, что по тле таланта и ярчайшей самобытности никто из композиторов той поры не мог с ним равняться и что рядом с прокофьевской музыкой бледнела всякая другая музыка.

Отсюда, возможно, и появилась у Мясковского, оставшаяся на всю жизнь, привычка говорить с Прокофьевым о своей музыке в шутливо ироническом тоне: «Длинная штука вышла и нудная» (о «Молчании», 1909).; «Мое бедное, толстое и нудное детище» (Первая фортепианная соната, 1911); «Старая сентиментальщина» («Мадригал», 1924) и т. д.

1 С. С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания. Изд. 2-е. М. 1961, с 143. «Я Вам не верю, — написал ему как-то Прокофьев,—у Вас черта, противоположная Вагнеру —быть вечно недовольным собой (если это не кокетство)» (письмо от 4 августа 1908 года). Нет, это не было кокетством. Была здесь и связанная с необыкновенной требовательностью к себе вечная неудовлетворенность, не дававшая Мясковскому покоя всю жизнь, но было также, можно сказать, преклонение перед гением Прокофьева, приводившее к болезненно-щепетильной боязни поставить свою музыку в один ряд с прокофьевской. Это чувствуется и в шутливой фразе, написанной уже зрелым Мясковским зрелому Прокофьев после того, как Прокофьев похвалил его «Причуды». «Я радуюсь, хоть и удивлен, что Вам понравились мои фортепианные щеночки (не смею назвать собачками1, думая о Ваших)» (письмо от 15 января 1923 года).

Прокофьев окончил композиторский класс консерватории в 1909 году, в возрасте восемнадцати лет, Мясковский в 1911 году, когда ему исполнилось тридцать лет. Несмотря на различие творческих индивидуальностей, оба они оказались для тогдашней консерватории равно непонятными, слишком дерзкими в своих творческих исканиях. И оба закончили свой курс достаточно скромно. По словам самого Мясковского, он «тихо кончил»2 свои занятия в классе сочинения у А. К. Лядова, а у Прокофьева, по собственному признанию, эти занятия как-то не клеились и после второго урока прекратились»3.

Но Прокофьев не ограничился занятиями по композиции. Продлив свое пребывание в консерватории еще на пять лет, он покинул ее стены, став также умелым дирижером и блестящим пианистом, удостоенным даже почетной премии имени Рубинштейна.

Мясковский же, потеряв столько бесценных лет на овладение нелюбимым и ненужным ему военно-инженерным делом, уже лишен был возможности серьезно взяться за музыкальное исполнительство, о чем не переставал сожалеть всю свою жизнь.

Еще за три года до окончания консерватории Мясковский стал давать уроки теории музыки. И он занимался педагогической деятельностью до последних дней своей жизни, прославив себя, как педагог, достойный стоять в одном ряду с лучшими русскими композиторами педагогами Римским-Корсаковым и Танеевым. Несколько поколении композиторов воспитал он за тридцать с лишним лет своего профессорства в Московской консерватории.

Прокофьев всю жизнь избегал педагогической работы. Однажды он попытался заняться ею в качестве консультанта в семинаре для


1 В юные годы Прокофьев называл «собачками» свои фортепианные пьесы («Они немножко кусались...»),

2 Мясковский Н. Я. Автобиографические заметки о творческом пути. — В кн.: Н. Я. Мясковский. Собрание материалов, т. 2. М., 1964, с. 13.

3 С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания. Цит. изд., с. 142. молодых композиторов при Московском союзе композиторов, но опыт этот продолжался недолго и никто не может рассказать о нем, кроме Антонио Спадавеккиа, кажется, единственного композитора, кому посчастливилось воспользоваться консультациями Прокофьева.

В 1911 году в московском еженедельнике «Музыка» появилась первая критическая статья Мясковского «Летопись провинции» (о концертах в Павловске). В 1913 году там же была напечатана первая Критическая статья Прокофьева «А. Станчинский. Эскизы для фортепиано». Оба начинающих автора обнаружили выдающийся литературный критический дар — остроту и точность критической мысли, обоснованность и принципиальность эстетических позиций, превосходный литературный стиль — более спокойный у Мясковского, более «колючий» у Прокофьева.

Однако и в этой области они проявили себя достаточно по-разному. Наибольшее количество литературных выступлении Прокофьева падает на поздний период его деятельности — примерно с середины 30-х годов, и писал он преимущественно на музыкально-общественные темы, нередко о своем творчестве и очень мало — о творчестве других композиторов, Мясковский почти все свои статьи написал в ранние годы, и статьей о творчестве Ан. Александрова в 1925 году эта деятельность его в сущности закончилась, если не считать написанной в начале 40-х годов рецензии на исполнение в Ереване Седьмой симфонии Д. Шостаковича.

Писал он, главным образом, статьи-разборы, посвященные отдельным произведениям или отдельным композиторам. На первом месте среди этих статей, вне всяких сомнений должна быть названа выдающаяся работа «Бетховен и Чайковский» — великолепная вершина музыкально-критической деятельности Мясковского.

О себе и своей музыке писал мало — несколько аннотаций и в высшей степени содержательные «Автобиографические заметки о творческом пути».

Стремительно стали расходиться жизненные пути Прокофьева и Мясковского сразу же после начала первой мировой войны. Всего лишь четыре предвоенных года Мясковскому удалось целиком посвятить себя музыке. Эти годы показали, насколько прав был он в своем стремлении стать композитором. За короткий срок его признали и музыканты, и любители музыки, признали как одного из талантливейших русских композиторов нового поколения.

И Прокофьев прославился за эти годы. Его музыка — смелая, самобытная, полная неукротимой молодой энергии, — вызывала бурные восторги у одних и негодование у других. Его имя стало известным за пределами России. Им заинтересовался Дягилев и сразу же решил привлечь к участию в своих парижских оперно-балетных сезонах. Похоже было, что Прокофьев становится мировой знаменитостью.

И вот наступил 1914 год. Военная буря разразилась над Европой. И первые же месяцы войны Мясковского мобилизуют в армию, и, вновь надев военную форму, он отправляется на австрийский фронт. Два года, почти без перерыва, находится он на передовых позициях, несколько раз чудом избегает гибели, добросовестно выполняет свой воинский долг, хотя и испытывает органическое отвращение к войне, ко всяческой «военщине». О сочинении музыки он и не помышляет. К ранее созданным произведениям не добавляется ни одной ноты — лишь записи народных и собственных тем — «заготовок» для будущих симфоний.

Прокофьев — единственный сын в семье — освобождается по тогдашним законам от призыва в армию. На протяжении всех военных лет он ни на день не прекращает интенсивной творческой работы и даже ухитряется съездить в Италию для переговоров с Дягилевым о будущем своем балете. Невероятно контрастны по содержанию и по всему характеру их письма военной поры. Это не просто переписка друзей, это словно общение двух миров, связанных, кажется, лишь одним — взаимным тяготением.

Письма этих лет могли бы составить еще одну самостоятельную эпистолярную новеллу, ничуть, однако, не похожую на новеллу о Симфоньетте, о которой шла речь в начале этой статьи. Там — все интересы, все внимание друзей сосредоточено на одной конкретной и сравнительно не такой уж большой по своему объективному значению, точке: на одном, к тому же, еще незавершенном сочинении Прокофьева. Теперь — все иное. Переписка военных лет охватывает события огромного общественного значения. Фронт, с постоянной опасностью гибели, висевшей над головой Мясковского и далекие от военных забот и тягот интересы живущего почти мирной жизнью в Петрограде Прокофьева; трагическое отступление наших войск в Карпатах и словно другой эпохой рожденные, идущие из Италии идеи Дягилева о написании Прокофьевым балета «из русской жизни и очень веселого»... Почти «Война и мир», сжатые до нескольких страниц торопливо написанных писем — тонкой нити, поддерживавшей связь между друзьями, брошенными судьбой в разные плоскости сложной жизни той поры.

Последний год войны Мясковский проводит в Ревеле (Таллине), на строительстве морской крепости. Близость к Петрограду, к друзьям, да и вся изменившаяся обстановка жизни все больше и больше возвращали его к музыкальным интересам. Он начинает даже помышлять о новых сочинениях. «У меня тоже сюжет хорош, но надо много думать, а времени нет», — пишет он Прокофьеву 17 марта 1916 года о неосуществленном замысле оперы «Идиот» по Достоевскому.

А атмосфера русской жизни накалялась все больше и больше. Над страной сгущались грозовые тучи. Война зашла в тягостный тупик. Все явственнее ощущалось дыхание приближающейся революции. Наступил февраль 1917 года. За ним — Октябрь.

В пламени великой освободительной борьбы родилась новая, советская Россия. Перед всеми, перед каждым встал вопрос о его пути, о его месте в жизни молодого государства. Мясковский возвращается в Петербург, потом навсегда перебирается в Москву. И хотя не сразу удается ему снять с себя военную форму, он уже совмещает службу в Красной Армии (в военно-морском штабе) с творческой работой. А после демобилизации погружается в бурную и многообразную музыкально-общественную жизнь, становится в ряды активнейших строителей новой, социалистической культуры.

Иначе решает свою судьбу в этот ответственный момент Прокофьев. Слишком далек он был тогда от каких-либо проявлений общественно-политической жизни. С детства он привык к мысли, что живет только музыкой и только для музыки. События мировой войны, сыгравшие такую большую роль в формировании мировоззрения Мясковского, прошли как-то мимо его сознания. Пожалуй, дыхание войны он ощутил лишь однажды, когда военные действия затруднили его вторичную поездку в Италию к Дягилеву.

Поддавшись настроениям, господствовавшим в кругах, к которым Прокофьев был тогда близок, он готов был приветствовать Февральскую революцию, но Великий Октябрь его озадачил. Это не было внутренним протестом, не было даже неверием или сомнением политического характера. Это проявилась та жизненная наивность, которая была в большой мере присуща Прокофьеву и которая породила тогда в нем (впоследствии самого его удивлявшее) опасение, что будто бы теперь в России не до музыки вообще, а до новой, прокофьевской в частности, тем более.

И вот, в те дни 1918 года, когда Мясковский строил обширные планы своей музыкальной деятельности в Советской России, Прокофьев, погрузившись в чтение истории Древнего Вавилона, совершает длинный и трудный путь от Петрограда через всю Сибирь и Дальний Восток, через Японию, через Великий океан — в Сан-Франциско.

Но в США он приезжает не эмигрантом, а советским гражданином, с советским паспортом и командировкой, подписанной наркомом Луначарским. Он так уверен в своем скором возвращении на Родину, что отказывается от самых заманчивых договоров, которые сразу же предлагают ему заправилы американской музыкальной жизни: слишком длинными кажутся ему сроки этих договоров — два—три года!..

Много лет спустя, один из французских друзей Прокофьева, музыкальный деятель Серж Морё так изложил слова Сергея Сергеевича, казанные им незадолго до возвращения в Советский Союз: «...воздух чужбины не идет впрок моему вдохновению, потому что я русский, а самое неподходящее для такого человека, как я, — это жить в изгнании, оставаться в духовном климате, который не соответствует моей нации. [...] Я должен вернуться. Я должен снова вжиться в атмосферу родной земли. Я должен снова видеть настоящие зимы и весну, вспыхивающую мгновенно. В ушах моих должна звучать русская речь, я должен говорить с людьми моей плоти и крови, чтобы они вернули мне то, чего мне здесь недостает: свои песни, мои песни. Здесь я ли шаюсь сил. Мне грозит опасность погибнуть от академизма. Да, друг мой, я возвращаюсь...»1

Что можно добавить к этим словам, которые не раз слышали от Прокофьева его зарубежные друзья до возвращения на Родину и мы — уже здесь, когда он окончательно обосновался в Москве! Как сближают эти слова Прокофьева со многими великими русскими писателями, музыкантами, художниками, которые, даже ненадолго уезжая за границу, очень скоро начинали тосковать по Родине, чувствуя, что только у себя, в России они могли найти источник подлинного творческою вдохновения.

Но все же жизнь в США, а потом в Европе затягивает Прокофьева бесконечными концертами, театральными постановками и, в конце концов, паутиной всяческих договоров и контрактов. Даже после того, как он внутренне осознал необходимость покончить со своими заграничными скитаниями, не так легко удалось ему осуществить это решение и разорвать эту опутывавшую его паутину.

Через несколько лет после отъезда Прокофьева за границу ему удается разыскать Мясковского и возобновить переписку с ним. «Я ужасно рад вновь нащупать Вас, ибо очень Вас люблю. Я уже давно, но безрезультатно искал Ваших следов», — пишет он в 1923 году.

Открывается новая глава в переписке друзей. По-прежнему они пишут друг другу о своих новых сочинениях (и даже новых замыслах), а за ознакомлением с присланными нотами следует по-прежнему любовно-доброжелательная, но неумолимо строгая критика.

При посредстве Мясковского Прокофьев прилагает немало усилий для пропаганды советской музыки в странах Европы и Америки. Отвечая на его запросы, Мясковский горячо рекомендует и посылает для исполнения ноты выдвинувшихся в 20-е годы композиторов: Ан. Александрова, С. Фейнберга, Гр. Крейна, В. Щербачева. Позже к этим именам добавляются имена В. Шебалина, Д. Шостаковича, А. Хачатуряна, Л. Книппера, Г. Попова, Б. Шехтера, Л. Шварца, Л. Половинкина, А. Мосолова и других. Много, очень много сделал Прокофьев дли пропаганды за границей музыки самого Мясковского. Он часто играет в своих концертах цикл его фортепианных пьес «Причуды», ведет переговоры и добивается исполнения симфоний Мясковского крупнейшими дирижерами мира.

«Генри Вуд оценил «Аластора» и решил его играть»; «Я хочу заинтересовать Вашей симфонией Брюссельское симфоническое общество»; «Относительно 8-й имел «серьезный разговор» (с Кусевицким)» и т. д., и т. д. Это один из лейтмотивов, пронизывающий письма Прокофьева из-за границы в те годы.

С 1924 года Прокофьев настойчиво уговаривает Мясковского приехать к нему в гости в Париж. Сам Прокофьев, впервые побывав


1 Морё С. Глазами друга.— В кн.: Сергей Прокофьев. Статьи и материалы. Изд. 2-е, M., 1965, с. 377—378. за границей еще в юношеские годы, впоследствии изъездил вдоль и поперек всю Европу и Америку, а однажды очередное концертное турне забросило его даже в Африку, что в ту пору было событием достаточно необычным. И он любил эти путешествия, обычно связанные с концертами или постановками его опер и балетов.

Мясковский за всю свою жизнь совершил только две короткие поездки за границу (обе в 20-е годы): в Варшаву на торжества открытия памятника Шопену и в Вену для переговоров от имени нашего музыкального издательства с венским «Универсальным издательством». Он никогда не скрывал своей острой антипатии ко всякого рода путешествиям, особенно за границу.

Прокофьев настаивал, соблазнял его то лекциями о советской музыке, которые Мясковский должен прочитать в Париже, то необычайной причудливостью снятого им на лето под Парижем старинного замка, то перспективой познакомиться с высшим музыкальным светом, то, наоборот, возможностью отдохнуть от людей и предаться беззаботному безделью на лоне природы, на полном его попечении; соблазнял даже разнообразными французскими кушаньями и «целой гаммой вин, начиная с 1830 года».

Мясковский был неумолим. «Иногда я мечтал съездить за границу, — писал он Прокофьеву 14 декабря 1925 года, — правда, чтобы только почувствовать пульс музыкальной жизни и услыхать Вас в надлежащем виде, но берет жуть и какое-то почти отвращение, еще усугубляемое после рассказов наших путешественников».

Чрезвычайный интерес представляет собой обмен мнениями между Прокофьевым и Мясковским о современном зарубежной музыке, за которой они оба продолжали внимательно следить, не упуская ни одного заметного нового имени, ни одного нового яркого сочинения. За ничтожно редкими исключениями их мнения о новой западной музыке сходились.

Они видели, что буржуазное искусство переживает тяжелый кризис, мельчает, деградирует в погоне за модой, за сенсацией. Особенно определенно выражал этот взгляд Мясковский.

Очень уж у меня сложилась дурная картина современного европейского творчества. Легковесность и банальность французов и итальянцев [...], невероятная сухость и грубость немцев [...] или аморфно-протоплазмическая бескровность лукавомудрствующего Шёнберга и его выводка — прямо не знаешь, куда сунуться» (из письма от 16 августа 1925 года). «У меня такое впечатление, что на «Западе» разучились писать настоящую музыку, а делают только побрякушки» (из письма от 4 апреля 1932 года).

Наибольшее внимание в этой части переписки уделяется творчеству Стравинского, чьи ранние сочинения вызвали в свое время живой интерес и у Прокофьева, и у Мясковского. Мясковский почти безоговорочно восхищался «Жар-птицей» и, особенно, «Петрушкой»: «Вышла из печати «Жар-птица» Стравинского — чудесно!» (23 июня 1911 года). «Напрасно Вы удрали так стремительно: [...] упустили «Петрушку», который оказался еще более восхитительным, чем в партитуре» (26 января 1913 года).

Прокофьев же, признавая в письме из Лондона, что «Петрушка» до последней степени забавен, жив, весел, остроумен и интересен», утверждал в то же время, что музыка балета слишком иллюстративна, что Стравинский «...в самых интересных моментах, в самых живых местах сцены пишет не музыку, а нечто, что могло бы блестяще иллюстрировать момент». И со свойственной ему, особенно в те юные годы, задиристостью делает решительный вывод: «...раз он в самых ответственных местах не может сочинить музыки, а затыкает их чем попало, то он музыкальный банкрот» (11/24 июня 1913 года).

И Прокофьев, и Мясковский резко отрицательно отнеслись к разрыву Стравинского с традициями русской музыки, к повороту его в сторону неоклассицизма. Манеру, в которой Стравинский сочиняет сонату и концерт для фортепиано, Прокофьев язвительно называет «обцарапанным Бахом», «Бахом, изъеденным оспой».

Мясковский жестоко критиковал эклектизм Стравинского. А узнав, что Стравинский заявил в одном из своих интервью, «что ему рано ехать в Россию, она-де недостаточно еще подготовлена к приятию его музыки, — Мясковский зло и с великолепной гордостью пишет. — Он прав: у нас еще слишком много музыкантов, знающих литературу, мы все еще не такие дикари, как европейская публика, которая ничего но хочет знать, в особенности русского, и не может судить об источниках его вдохновения» (10 августа 1927 года).

Как видно, мнения друзей в отношении музыки Стравинского в значительной мере совпадали, хотя, надо сказать, что в письмах Прокофьева чаше проглядывал профессиональный интерес к внешней стороне, к форме сочинений Стравинского — «много интересного, но вообще жестко и трудно» (о «Персефоне»); «много выстученных, друг на друга наскакивающих нот, но в общем очень интересно» (о Концерте для двух фортепиано); «Конечно, как во всех вещах Стравинского, в нем была тьма интересного, и в то же время на душе оставалась пустота и досада от отсутствия материала или неразборчивости на него» (о Скрипичном концерте) и т. д.

Этот интерес к внешней форме сочинений, прежде всего к формальной новизне, характеризует Прокофьева в тот период не только как критика, но сказывается также и на его собственном творчестве. На него самого начинает влиять мертвящая атмосфера буржуазно-декадентской культуры, в которой ему приходится жить и творить. Стремление к усложненности письма стало порой приводить к таким результатам, перед которыми сам Прокофьев останавливался в недоумении: «Когда послушал, то сам не разобрал, что за штуковина вышла, [...] так намудрил, что и сам, слушая, не всюду до сути добрался, с этих же нечего и требовать» (о Второй симфонии, 4 августа 1925 года). Не удивительно, что, познакомившись с Пятой симфонией Мясковского именно в этот период, Прокофьев не ощутил свежего дыхания этого сочинения, его глубокой человечности, яркой жизненности его образов, но осудил за внешнюю простоту господствующих в ней приемов выражения: «...я, говоря прямо, не только не в восторге от нее, но от многого просто в ужасе. […] бледно, неуклюже, старо, и без малейшего вожделения к звуку, без малейшей любви к оркестру, без всякой попытки вызвать его к краске, жизни и звучанию. А начало второй части — как можно терпеть 12 медленных, бесконечных тактов тремоло в таком голом, схематичном виде?! [...] А начало финала — боже, какой беспросветный Глазунов! Какое пренебрежение к инструментовке! Точно никогда не было ни Стравинского, ни Равеля [...], ни даже Р[имского] -Корсакова. Даже Чайковский, наверное, придумал бы какое-нибудь противопоставление групп и тембров. [...] Я счастлив прочесть в Вашем последнем письме, что Вы чувствуете себя без почвы под ногами: это значит, что Вы в глубине переживаете что-то близкое к тому, что и я почувствовал, глядя на пятую симфонию» (3 января 1924 года).

Мясковский, действительно, переживал в то время серьезные творческие трудности. Да и не он один, конечно. Вспомним, что это были годы наступления западничества на советскую музыку, годы активизации деятельности Ассоциации современной музыки, годы, когда многие советские композиторы на собственном опыте стали испытывать влияние буржуазно-декадентских течений, затруднявших решение больших идейно-художественных задач, стоявших перед советским искусством.

Мясковский (возможно, не без влияния и прокофьевской критики) начинает сомневаться в правильности и плодотворности пути, по которому шло его творческое развитие: «...должен откровенно сказать, у меня такое сейчас ощущение, что я совсем обездарел — потерял почву под ногами» (23 декабря 1923 года); «...с этим стилем музыки — эмоционально-нагнетательной с академическим уклоном-—надо раз навсегда покончить» (25 июля 1923 года); «...я, ей-ей, начинаю сомневаться, что моя музыка достаточно нова — и уж во всяком случае, не на западный образец» (16 марта 1925 года).

В уже цитированном письме от 3 января 1924 года Прокофьев со своих позиций той поры, то есть с позиций преимущественного интереса к внешней новизне формы, пытается ответить Мясковскому на его сомнения и раздумья. «Куда идти? —пишет он. — А вот куда: сочинить, пока не думая о музыке (музыку Вы всегда пишете хорошую, и не здесь опасность), а заботясь о создании новых приемов, новой техники, новой оркестровки; ломать себе голову в этом направлении, изощрять свою изобретательность, добиваться во что бы то ни стало хорошей и свежей звучности, открещиваться от петербургских и московских школ, как от угрюмого дьявола, — и Вы сразу почувствуете не только почву под ногами, но и крылья за спиною, и главное — цель впереди». В этих словах, мне думается, Прокофьев прежде всего дал ключ к пониманию тех эстетических предпосылок, из которых возникли замыслы некоторых его собственных произведений «зарубежного периода», е которых основное внимание композитора действительно было сосредоточено на «новых приемах», на «новой технике» и, несомненно, в ущерб музыке, ее внутреннему содержанию.

Мясковского не удовлетворила такая «творческая программа». Он не склонен вступать в спор о своей Пятой симфонии, готов признать в ней кучу недостатков и слабостей (хотя и замечает, что «симфония, здесь при исполнении, всегда производит отличное впечатление»), он даже принимает обвинение в «нелюбви» к оркестру, объясняя это своим «невладением» оркестром, но по главному вопросу отвечает весьма решительно, хотя и необычайно скромно и спокойно: «... меня звучность, как таковая, очень мало увлекает, я настолько бываю поглощен выражением мысли». Соглашаясь, однако, с Прокофьевым, что невнимание к оркестру есть «небрежность», которая «в конце концов приводит к искажению мысли и ее оплощению», Мясковский добавляет: «...буду пытаться ближе следовать Вашему совету» (12—16 января 1924 года).

После первого исполнения Восьмой симфонии, в письме от 27 мая 1926 года Мясковский пишет: «...убедился, что так инструментовать лучше, чем раньше, — более индивидуально-инструментально и более полифонично, хотя и прозрачнее [...]. Надеюсь за лето все дефекты устранить, и тогда это будет наиболее живописная и прилично звучащая из моих симфоний».

Конец 20-х и начало 30-х годов отмечены в творчестве Мясковского еще большим обострением противоречий, нарастанием сомнений и самых противоположных по характеру исканий. Сочиняя три оркестровые пьесы ор. 32 — «Серенаду», «Симфоньетту» и «Лирическое концертино», он писал Прокофьеву: «Главное старание направляю в сторону без-ходности, без-формальности и наибольшей мелодической текучести» (21 января 1929 года). Эти пьесы, так же как и последовавший за ними превосходный цикл из четырех струнных квартетов, были несомненной реакцией на формальную переусложненность и психологическую перенапряженность Десятой симфонии, про главную тему которой сам Мясковский писал: «...совершенно не понимаю, как я ее сочинил — ведь это ужасная шёнберговщина!» (14 октября 1927 года).

Но еще большая противоречивость в творчестве Мясковского тех лет обнаруживается при сопоставлении двух смежных симфоний — Двенадцатой и Тринадцатой. «Я совершенно, оказывается, не умею сочинять с «заранее обдуманным намерением», — в этих словах Мясковского (в письме от 24 декабря 1931 года) явственно звучит указание на основную трудность, которую он испытывал, сочиняя Двенадцатую симфонию, — на программность сочинения.

Дело было, конечно, не только в программности самой по себе, но прежде всего в новизне и сложности этой программы. Возникшие при лом трудности были преодолены Мясковским далеко не в полной мере, что понимал и сам композитор. Он пишет: «Октябрьская» — 12-я, конечно, несколько банальна, но иначе и быть не могло, когда ищешь и знаешь наверно, что еще не находишь искомое» (из письма от 4 апреля 1932 года). И все же в этой симфонии Мясковский обогатил свою творческую палитру некоторыми более светлыми и жизненными красками, которые заметно сказались в его дальнейшем творчестве

А вот Тринадцатая, написанная вскоре, оказалась настолько «замкнутым в себе», субъективистским и притом пессимистическим произведением, что сам Мясковский был словно удивлен ее появлением на свет. В своей обычной иронической манере он писал Прокофьеву: «...не знаю, что это такое; быть может, просто чепуха или, в лучшем случае, претенциозно-глубокомысленная канитель с потугами на оригинальность» (29 августа 1933 года). Но уже без всякой иронии, с присущей ему внутренней ответственностью и честностью, отвечает Мясковский на просьбу Прокофьева прислать ему симфонию для исполнения ее в Париже в концерте советской музыки под управлением Дезормьера: «Вы пишете о поддержке концерта рабочими организациями, ежели же предложить такую симфонию, может выйти милое недоразумение. Я-то со своей физиономией буду выглядеть правдоподобно, но лицо советской музыки может оказаться несколько искаженным» (1 января 1934 года).

Это были годы, когда Прокофьев, уже не раз побывав в Советском Союзе, готовился к окончательному возвращению на Родину, остро ощущая, что в атмосфере западной буржуазной культуры его искусство начинает задыхаться. Именно в это время, при все крепнущей личной дружбе с Мясковским, отчетливо обозначаются некоторые обострения противоречий в их творческих воззрениях. Прокофьев все чаще упрекает Мясковского в «чрезмерной простоте», «обыкновенности приемов», «ученичестве» и т. д. Он старается вызвать в нем интерес к современному направлению западноевропейского искусства, тому самому направлению, против которого скоро восстанет сам всей силой своего могучего гения, заново оплодотворенного родной почвой, на которую он возвратится теперь уже навсегда.

Мясковский долго продолжал восхищаться каждым новым произведением Прокофьева, критикуя лишь отдельные частности. Восхищался «Стальным скоком», находя в нем «что-то гигантское» и в концепции, и в формах ее воплощения (30 мая 1928 года). Восхищался Второй симфонией, считая, что «это та музыка, которая нужна всегда — вдохновенная и мастерская» (6 декабря 1928 года). Но постепенно в нем, видимо, накапливалась неудовлетворенность тем направлением, которое четко обрисовалось в музыке Прокофьева к началу 30-х годов. И вот, в письме от 7 сентября 1932 года, он дает лаконичную, но обдуманную, прочувствованную и, надо отдать ему справедливость, чрезвычайно тонкую характеристику стиля прокофьевской музыки этих лет: «Если суммировать, я бы сказал, что стиль Вашей музыки стал более интеллектуальным, Вы менее отдаетесь творческому потоку, нежели сознательно направляете его в определенное и иногда, на первый взгляд, более узкое русло. В Вашем творчестве словно появился элемент оглядки, что особенно бросается в глаза в концовках новейших Ваших сочинений, в частности в сонатинах — где я иногда чувствую нарочитость. [...] мне кажется, я не очень ошибаюсь, когда думаю, что [если] раньше у Вас могло бывать намерение ошеломить, то теперь, скорей — удивить, заинтересовав. А это действует не так непосредственно». Я думаю, что это была самая ранняя и, пожалуй, самая точная характеристика прокофьевской музыки конца «зарубежного периода».

Но вот этот период заканчивается. Все больше времени Прокофьев проводит в Советском Союзе и, наконец, окончательно обосновывается в Москве. Начинается последняя глава переписки, последний период чудесной дружбы.

Обмен письмами происходит лишь во время концертных поездок Прокофьева за границу. Почтовые штемпеля на его письмах по-прежнему отмечают чуть ли не все европейские столицы, города США и даже... Карфаген! Но тональность этих писем уже иная. За границей Прокофьев, прежде всего и почти исключительно, — исполнитель дирижер и пианист. Композитором он по-настоящему чувствует себя уже только в Советском Союзе. Да и творческие интересы его теперь связаны с Москвой, отчасти с Ленинградом. Для ленинградской кино студии он пишет музыку к кинофильму «Поручик Киже», для московского Камерного театра — музыку к «Египетским ночам», позже — к «Евгению Онегину», для Большого театра — «Ромео и Джульетту», на конкурс «Правды» — цикл массовых песен, для Центрального детскою театра — «Петю и волка», для Мосфильма — «Пиковую даму», для В. Э. Мейерхольда — «Бориса Годунова»... Кроме того, Второй скрипичный концерт, фортепианные пьесы, в том числе чудесный цикл «Детская музыка», «Русскую увертюру», романсы, смелую по замыслу и грандиозную по выполнению Кантату к 20-летию Октября и другие сочинения.

И все это за какие-нибудь три года! Какой невероятный приток творческой энергии! Какой при этом великолепный расцвет таланта и мастерства!

Вернувшись на Родину, Прокофьев отдает ей все, что имеет, всего себя целиком — свой талант и мастерство, свой опыт и темперамент, свою по-юношески неиссякаемую энергию, любовь к жизни, к искусству, к человеку. Прокофьев работает так, словно хочет как можно скорее наверстать упущенное, как можно полнее вернуть своему народу то, что «задолжал» ему в годы скитаний на чужбине. И уже не в личной переписке, а в открытых выступлениях, обращенных к самым широким кругам читателей и слушателей, высказывает он свои суждения о жизни, об искусстве, суждения большого советского художника... Переписка с Мясковским постепенно сокращается. Зато никогда еще, после консерваторских лет, они не встречались так часто, как сейчас. Трудный, противоречивый период кончился и в жизни Мясковского. Его творчество вместе со всем советским искусством той поры переживает новый подъем, новый расцвет, ясно обозначившийся уже поэтичной лирической Пятнадцатой и мужественно-оптимистической героической Шестнадцатой симфонии. Теперь уже не в письмах, а в личных беседах обсуждают они новые свои сочинения. А письма по-прежнему показывают взаимно заботливое и внимательное отношение друг к другу.

Из этих писем мы узнаем, что Прокофьев пишет для зарубежной печати статью о Мясковском и по-прежнему хлопочет об исполнении мм сочинений за рубежом; Мясковский — то перекладывает прокофьевские сочинения в четыре руки, то редактирует, то корректирует их, и меняя автора во время его концертных поездок...

В эту пору жизненные пути Мясковского и Прокофьева наконец сходятся совсем близко. Их творческие и общественно-музыкальные интересы также сближаются, хотя некоторые расхождения во взглядах остаются такими же, какими были они и в самые первые годы их дружбы. Достаточно вспомнить их отношение к театру и театральности в более широком смысле этого слова. Начиная с детской забавы — оперы «Великан», Прокофьев всю жизнь тяготел к театру, с театром связаны лучшие плоды его вдохновения. Это оперный и балетный театр, театр драматический, это и кино, и своеобразная театральность таких произведений, как «Петя и волк», «Зимний костер», «На страже мира» и т. п.

Мясковский трижды в жизни задумывался о театре — в молодые годы это был замысел оперы «Идиот» по Достоевскому, в зрелые годы — план оперы «Первая девушка» по повести Богданова и смутные намерения относительно шекспировского «Короля Лира». Ни одному из этих замыслов не суждено было осуществиться и, без сомнения, по одной лишь причине, которую сам Мясковский раскрыл в «Автобиографических заметках»: «Театр никогда меня к себе не привлекал ни в опере, ни в балете»1.

По-прежнему расходились Мясковский и Прокофьев во взглядах на программность. Мясковский хоть и создал ряд программных произведений, начиная с ранних симфонических поэм «Молчание» и «Аластор» и кончая Двадцать второй симфонией-балладой, посвященной событиям Великой Отечественной войны, но все же свободнее чувствовал себя в так называемой «чистой музыке» Еще в 1907 году он писал Прокофьеву: «Я вообще не поклонник всяческих названий». II позже, в «Автобиографических заметках» подтверждал, что даже в оперной музыке «всегда предпочитаю то, что несет в себе наибольшее количество черт «чистой музыки» и симфонической жизни»2. Проко-


1 Н. Я. Мясковский. Собрание материалов, т. 2, с. 13.

2 Там же. фьев, напротив, уже в семнадцатилетнем возрасте отчетливо осознавал программность как основу своего творчества: «...скучно писать длинную беспрограммную музыку, тогда как любишь программную» (письмо от 12 августа 1908 года).

Но такого рода расхождения во взглядах уже нельзя ставить в один ряд с тем обострением различий в важнейших творческих воззрениях, какие возникли у Мясковского и Прокофьева к началу 30-х годов.

Их дружба становится одновременно и интимнее, и глубже. В центре ее по-прежнему творчество, но сейчас она уже простирается на широчайшем диапазоне — от совместного активного участия в общественно-музыкальной жизни страны до страстно любимых обоими многочасовых «походов за грибами» в живописные Никологорские леса. Они видятся теперь так часто и так много, что потребность в переписке постепенно исчезает, и в марте 1938 года она вовсе прекращается на четыре года с тем, чтобы возобновиться лишь в трудную военную пору, когда они вновь окажутся далеко друг от друга.

Великая Отечественная война заставила Мясковского и Прокофьева покинуть Москву и обрекла их на нелегкую жизнь в условиях эвакуации — сперва на Кавказе, потом — в Средней Азии. Но какими бы подчас тяжелыми — в моральном и материальном отношении — ни оказывались эти условия, оба композитора ни на один день не снижали высочайшего градуса напряжения своей творческой работы. Народный гнев и народное горе, разлившиеся по стране, величие духа советских людей, героика и трагизм небывалой по напряжению борьбы — все это наложило отпечаток на творчество Мясковского и Прокофьева, как и на все советское искусство военных лет. Количество музыки, сочиненной ими за эти годы, поистине поразительно.

И как настоящие художники-патриоты, каждый из них по-своему воплощает в своих произведениях образы и темы, рожденные войной. Прокофьев пишет симфоническую сюиту «1941 год», эпическую Пятую симфонию, грандиозную по замыслу народно-патриотическую оперу «Война и мир». Мясковский обращается и к симфонии (Симфония-баллада № 22), и к совершенно новому для него жанру вокально-симфонической музыки —кантате «Киров с нами». Оба они пишут массовые песни и военные марши, оба с любовью воспроизводят в своих сочинениях мелодии народов Северного Кавказа, где проводят первые месяцы эвакуации (Второй квартет Прокофьева и Двадцать третья симфония Мясковского).

Летом 1942 года Мясковский еще остается в Тбилиси, а Прокофьев переезжает в Алма-Ату. По возобновившейся между ними переписке мы сразу же узнаем старых друзей, но, глядя на даты написания этих писем, мы воспринимаем их в какой-то особой сурово-мужественной тональности: «Я соркестровал все что можно в «Войне и мире», то есть все картины, кроме трех народных. [...]. Как Ваша Увертюра? Кончили? Не начали? Взялись за что-нибудь другое?» (Прокофьев, 29 июня 1942 года из Алма-Аты). «Свою работу я кончил, даже оркестровал увертюру» (Мясковский, 14 июля 1942 года из Тбилиси).

«Я, кроме фильмов, пишу небольшую драматическую кантатку и выпросил у Москвы заказ на сонату для флейты и фортепиано. [...] Вашими последними симфониями интересовался Госоркестр» (Прокофьев, 3 октября 1942 года из Алма-Аты).

Как Вы много насочиняли, ужас! Что это за драматическая кантата? Напишите подробнее о своих работах» (Мясковский, 21 октября 1942 года из Фрунзе). «В смысле работы я пока сделал меньше, чем рассчитывал, так как вмешалось выключение электричества» (Прокофьев, 27 февраля 1943 года из Алма-Аты). «21-го бетховенцы немного наспех сыграли 8-й квартет, который произвел некоторое впечатление. Та часть, которая не нравилась Вам (Adagio), несмотря на «крайнюю выразительность», не понравилась и мне самому; оказывается, я в ней не узнал самого себя. Это довольно красиво, но «не мое». [...]. Зачем Вы выбросили в Московской картине «В[ойны] и мира» песенки французов? Это для «оперы» очень было необходимое пятно» (Мясковский, 23 марта 1943 года, уже из Москвы). «Очень тронут Вашим согласием прокорректировать сонату и пьесы» (Прокофьев, 9 мая 1943 года из Алма-Аты).

Осенью 1943 года Прокофьев вернулся в Москву, и возобновившиеся личные встречи с Мясковским вновь влекут за собой прекращение переписки. Лишь несколькими предельно лаконичными письмами, точнее сказать — записками, обмениваются они за шесть последующих лет. Последняя из них подписана: «Ваш Сережа» и на ней стоит дата — 9 августа 1950 года. Но адресована она уже не Николаю Яковлевичу Мясковскому, а его сестре. «Дорогая Валентина Яковлевна. Каждую минуту сейчас я, конечно, с Вами. К великому сожалению, мне нельзя приехать проводить Колечку. Пожалуйста, приезжайте, дорогая, на Николину Гору. Обнимаю от всей души Вас и Евгению Яковлевну. Ваш Сережа». Записка эта была написана на следующий день после кончины Мясковского. Прокофьев был тяжело болен и не мог приехать в Москву.

Так оборвалась дружба этих двух замечательных художников, дружба, покоившаяся на глубоком уважении и любви друг к другу, на принципиальном, непримиримо строгом и при этом безгранично доброжелательном, любовном, заинтересованном отношении к творчеству друг друга. Каким огромным счастьем должна была быть эта дружба, сказавшаяся едва ли не во всех проявлениях их жизни и творчества! «Мы с Вами друг на друга взаимоободряюще действуем» — эти слова, написанные Мясковскому еще совсем юным Прокофьевым, с полным, основанием могут быть отнесены ко всем четырем десятилетиям, на протяжении которых, не затухая, горел огонь этой чистой, чудесной дружбы...


Дм. Кабалевский

ПРЕДИСЛОВИЕ

Переписка С. С. Прокофьева и Н. Я. Мясковского явление уникальное. Огромное эпистолярное богатство — подлинные письма этой переписки, длившейся более сорока лет (1907—1950) — сохранилось довольно полно, хотя в жизни каждого из адресатов было много сложных жизненных перипетий, частых переездов, что, как известно, не способствует сохранению архивов. Естественно, потери были, но, по отношению к сохранившимся, утраченных писем не много. Правда, не повезло ранним письмам Н. Я. Мясковского: не сохранилось ни одного письма за 1908 год, нет писем зимы 1909—1910 года, да, собственно, за весь 1910 год сохранилось лишь три письма, совсем нет писем 1917 года, а судя по встречным письмам С. С. Прокофьева, они были. В письмах С. С. Прокофьева таких заметных пробелов нет, до нас не дошло, по-видимому, лишь несколько писем.

Все 450 писем (в том числе открытки, записки, телеграммы) из переписки С. С. Прокофьева и Н. Я. Мясковского, помещенные в эту книгу, публикуются по подлинникам, хранящимся в Центральном государственном архиве литературы и искусства СССР.

Письма Н. Я. Мясковского написаны им собственноручно и сохранились они В архиве С. С. Прокофьева (ЦГАЛИ, фонд № 1929). Черновиков Н. Я. Мясковский по писал, копий не оставлял, и все его письма существуют в единственном экземпляра. Исключение составляет письмо, написанное Н. Я. Мясковским 8 июля 1909 года (помещенное в настоящей книге под № 30). По-видимому, письму предшествовал долгий процесс обдумывания, а написав и отослав письмо, автор, вероятно, забыл об этом, и в тот же день, судя но дате, вновь написал и отправил письмо С. С. Прокофьеву. Оба письма одного и того же содержания, настроения, стиля, хотя по изложению, по построению фраз письма не идентичны. И еще одно исключение: письмо Н. Я. Мясковского от 18 марта 1938 года (№ 423) сохранилось в виде машинописной копии. Оно перепечатано С. С. Прокофьевым, имеет пометку его же рукой — «копия» — и так же, как на всех полученных им письмах, отметку о получении — здесь: «30 марта». Можно предположить, что подлинник оказался сильно испорченным, и С. С. Прокофьев, сняв с него копию, поместил ее среди других писем Н. Я. Мясковского на правах подлинника, а испорченный оригинал сохранять не стал. Писал Н. Я. Мясковский чернилами, чаще черными, иногда фиолетовыми, и только несколько писем — карандашом; почерк у него был очень неразборчивый, и С. С. Прокофьев часто сетует на трудности прочтения его писем.

В орфографии Н. Я. Мясковский строго придерживался правил и безусловно и своевременно подчинялся их изменениям.

Дату написания письма Н. Я. Мясковский, как правило, выставлял. Недатированными оказались всего 13 писем, о них см. ниже.

Подлинные письма С. С. Прокофьева в большинстве своем — рукописные; частично, особенно после 1923 года — напечатаны на машинке, но эти, последние, всегда имеют подпись-автограф, а часто и правку или постскриптумы, дописанные от руки. Надо отметить, что письма на машинке С. С. Прокофьев печатал сам, и лишь изредка, деловые письма, диктовал секретарю. В отличие от Н. Я. Мясковского С. С. Прокофьев, начиная с 1909 года, писал письма с черновиками, которые тщательно собирал и хранил, а позже, когда стал прибегать к помощи пишущей машинки, писал хотя и без черновиков, но копии (отпуски) собирал и хранил так же тщательно. Все это касается писем, открытки не все писались с черновиками или копиями Те открытки, что, судя по содержанию, заменяли телефонные разговоры, черновиков и копий не имеют. Естественно, что подлинные письма С. С. Прокофьева сохранились в архиве адресата —Н. Я. Мясковского (ЦГАЛИ, фонд № 2040), а черновики и копии отложились в архиве корреспондента, то есть самого С. С. Прокофьева (ЦГАЛИ, фонд № 1929). В основу публикуемых писем С. С. Прокофьева положены его подлинники из архива Н. Я. Мясковского. Здесь уместно отметить, что тексты беловых и черновых писем абсолютно совпадают, так как если автор и вносил в текст письма какие-либо изменения, то все это находило отражение и в черновике. Только в датировке беловых писем за ранний период, приблизительно до 1912 года, С. С. Прокофьев проявлял своеобразие и оригинальность. Так, в беловых письмах, очень часто, хотя и не всегда, он выставлял лишь год, или только день месяца или только день недели, тогда как в черновике того же письма, обычно вверху справа, указывалась полная дата—то есть число, месяц, год, а иногда и день недели, отмечалось место написания письма, а вверху слева выписывались инициалы, фамилия адресата и место, куда письмо адресовалось (например: Н. Я. Мясковскому, в Ораниенбаум). Более того, если текст письма излагался на открытке, или как было принято в начале века называть на французский манер — carte-postale, то в черновике после даты отмечалось так: откр. или с.-р., а если была послана видовая открытка, то тут же помечено, что на ней изображено.

Те письма С. С. Прокофьева, подлинники которых не сохранились в архиве Н. Я. Мясковского, печатаются по черновикам. Это, во-первых, письмо от 20 августа 1911 года (№ 71), на котором имеется пометка С. С. Прокофьева—«не послано», а также письма: от 26 августа 1911 года (№ 72), 14 августа 1913 года (№ 99), четыре письма 1914 года — до 6 августа (№ 107), 29 августа (№ 111), 29 ноября (№ 125), 12 декабря (№ 126) и письмо от 18 сентября 1916 года (№ 153). По черновикам воспроизводятся также письма 1923 года — от 23 июля (№ 172) и от 4 декабря (№ 185).

Письма С. С. Прокофьева имеют еще одну отличительную особенность. Письма, помещенные в настоящей книге под номерами: 172, 185, 328, 387, 388, 402, 403, 413, 415 и 422, написаны С. С. Прокофьевым оригинальной, изобретенной им самим скоро писью — с сокращением в словах многих гласных букв. При подготовке этих писем к публикации они были как бы расшифрованы, то есть все гласные восстановлены, сокращения раскрыты полностью, без каких-либо оговорок. Следует отметить, что такой «прокофьевской» скорописью автор пользуется в зрелые годы, но и в юные годы в текстах его писем встречаются отдельные слова, написанные необычно. Сначала в таких словах, как например — Вам, Ваш, Вас, как, понедельник и др., С. С. Прокофьев прибегает к сокращению гласных и употреблению титлы, и пишет так:

также позже титла упраздняется и письма пестрят сокращениями — Вм, Вс, Вш, кк; дни недели: пндлнк, втрнк, чтв и т. п. Все такие сокращенные слова в настоящей публикации выписаны полностью.

С. С. Прокофьев проявлял оригинальность не только в написании отдельных слов, но был весьма изобретателен и в начертании некоторых букв. Это можно увидеть в воспроизводимых в книге фотокопиях страниц его ранних писем. В 1908 году появляется оригинальное начертание букв, про которое позже С. С. Прокофьев так напишет в «Автобиографии»: «Около того времени я начал возню с моим почерком. [...] И вот я начал выдумывать начертание букв, которое должно было быть особенным и твердым.

Я нарочно привожу некоторые, которые, когда дурь повылетела, все-таки более или менее удержались в моем почерке. Отец весьма неодобрительно отнесся к этой выдумке и говорил:

— Что тут хорошего? Не почерк, а сплошная нарочитость. Точно предлагаешь обращать внимание на буквы, а не на содержание, как будто на них все и ушло, а на содержание ничего не осталось.

Но я не слушался, потому что нравилось вводить новые и новые буквы» (Прокофьев С. С. Автобиография. М., 1973, с. 449—450). Это признание можно несколько расширить и проследить, как с течением времени менялась продолжающаяся «возня с почерком», как начертание букв вторгалось в правописание. Так буква з писалась как латинское зет — z, позже, как древнерусское зело, собственно, то же зет, только с хвостиком вниз под строку с закруглением вправо, а к середине 1909 года вернулась к своему обычному написанию. В середине 1909 года букву э С. С. Прокофьев пишет с поворотом в обратную сторону, как бы зеркальное ее отражение, а букву e выписывает как нечто среднее между заглавной буквой русского алфавита и греческим эпсилоном, хотя в это же время употребляет и обычное написание этой буквы, и только к концу 1911 года эксперименты с е прекращаются. Зато в 1913—1915 годах подвергается испытанию буква к — ее С. С. Прокофьев часто пишет, как и э, в обратном повороте, зеркально. Буква а очень долго писалась в печатном начертании, но хотя С. С. Прокофьев и приводит ее в качестве примера, как сохранившуюся в его почерке, с начала 20-х годов он пишет эту букву обычным прописным образом. Но самый длительный эксперимент претерпела буква и. С середины 1908 года С. С. Прокофьев употребляет только i (и с точкой), причем пишет эту бук ву во всех случаях, а не только там, где это предписывалось тогдашними правилами русской грамматики. Такое написание буквы и прочно укоренилось в прокофьевском правописании и во всех письмах-автографах употреблено только i. Твердый знак — ъ — в конце слов, оканчивающихся на согласную, исчезает из прокофьевских писем уже в 1905 году, еще до реформы старой орфографии, а буква ять продолжает украшать его письма довольно долго и после реформы.

С 1923 года наряду с рукописными появляются письма, напечатанные на машинке. И здесь наблюдается следующее: черновик написан от руки, сокращенной скорописью, с буквой i, но без ятей и твердых знаков. В беловом экземпляре того же письма, перепечатанном секретарем, все слова выписаны полностью и с сохранением элементов старой русской грамматики: употребление и и i, употребление ятя и твердого знака в конце слова; если письмо перебелено от руки, то оно отличается от черновика только тем, что все гласные в словах выписаны полностью, то есть как и в черновике нет ни ятя, ни твердого знака и употреблено только i. В 1925 году уже и черновики некоторых писем С. С. Прокофьев печатает на машинке и в той же манере (поращенного написания слов (без гласных), но в беловом, перепечатанном экземпляре — все, как сказано выше.

И только с 1928 года i (и с точкой) изгоняется из всех писем окончательно и навсегда, исчезает из машинописных экземпляров ять и твердый знак. Одним словом, в 1928 году С. С. Прокофьев окончил свои эксперименты с буквами русского алфавита и в написании, и в употреблении их подчинился общим правилам. Сохранилась лишь индивидуальная оригинальность почерка — четкого, твердого, ритмичного, очень разборчивого.

Что касается черновиков, то с декабря 1926 года они упраздняются. С этого времени С. С. Прокофьев оставляет себе копии посылаемых писем. Так продолжается, за редким исключением, до начала 40-х годов. Во время войны 1941—1945 годов опять появляются черновики — собственноручные или рукой М. А. Прокофьевой, писавшей под его диктовку, а беловой экземпляр перепечатывается на машинке или переписывается им самим.

В настоящей публикации писем С. С. Прокофьева оригинальное начертание и употребление букв, равно как и написание слов без гласных — опущено безоговорочно. И только оригинальная подпись С. С. Прокофьева с опущенными гласными буквами — С. Пркфв, — которая стала привычно-знакомой, почти хрестоматийной, воспроизводится так, как она выписана во многих письмах.

С учетом исправлений перечисленных выше особенностей прокофьевских писем, по всем остальном при подготовке к публикации текстов писем Н. Я. Мясковского» и С. С. Прокофьева соблюдены единые правила, о которых будет сказано несколько ниже.

В настоящую книгу помещены почти все сохранившиеся письма С. С. Прокофьева и Н. Я. Мясковского. Опущены лишь некоторые открытки и записки бытового и сугубо личного характера, несколько традиционно-поздравительных телеграмм и незначительных по содержанию писем, не несущих в себе каких-либо музыкальных тем; или биографических и историко-общественных сведений. Купюры (многоточие в квадратных скобках) сделаны, главным образом, по тексту многократно повторяющихся подробностей (издательские переговоры, технические детали пересылки партитур и материалов для исполнений, сведения о гонорарах и т. п.), именно повторяющихся, ибо все основные линии по этим вопросам в тексте переписки сохранены, что позволяет подробно проследить историю почти всех изданий и исполнений упоминаемых в переписке произведений обоих композиторов. Опущены и отмечены знаком купюры также некоторые высказывания Н. Я. Мясковского и С. С. Прокофьева, которые содержат слишком резкие выражения. Следует подчеркнуть, что таких купюр очень немного.

Отобранные для публикации письма расположены здесь в хронологическом порядке.

Каждому письму предпослан редакторский заголовок, включающий в себя: порядковый номер письма, инициалы и фамилию корреспондента и адресата, дату и место написания письма. Для писем, написанных из-за границы до 2 февраля 1918 года, в заголовках дается двойная дата — по старому и новому стилю.

Авторская дата в письме остается в том неизменном виде и в том месте, как она проставлена автором письма; все недописанное в авторской дате или ее полное отсутствие в тексте письма не восполняется. Недостающие сведения сообщает редакторский заголовок.

Для определения даты, отсутствующей в беловых письмах С. С. Прокофьева 1909 года: 25 марта (№ 27), 3 июня (№ 29), 6 июля (№ 32), 12 июля (№ 34), 18 июля (№ 35), 31 июля (№ 38), 9 сентября (№ 42); 1910 года: 5 августа (№ 57), 19 августа (№ 59), 7 сентября (№ 62) и 1 апреля 1912 года (№ 75) — использованы черновики его писем, где дата проставлена полностью. В беловых письмах С. С. Прокофьева дата, как правило, соответствует дате черновика; исключение составляет письмо, помещенное под № 98: в черновике дата — 3 августа 1913 года, в перебеленном экземпляре — 5 августа 1913 года.

В открытках, где авторы выставляли только год, или только день недели, или только число месяца, для уточнения даты использованы почтовые штемпеля места отправления. Также по почтовому штемпелю дается редакторская дата при полном ее отсутствии у автора. Это письма С. С. Прокофьева: от 28 декабря 1907 года (№ 8); письма 1908 года: от 14 марта (№ 9), 24 апреля (№ 10), 31 октября (№ 18), 3 декабря (№ 20); письма 1909 года: от 10 января (№ 21), 24 января (№ 22), 13 февраля (№ 23), 1 марта (№ 25), 5 ноября (№ 44), 9 декабря (№ 45), 31 декабря (№ 46): письма 1910 года: от 16 января (№ 47), 29 января (№ 48), 10 февраля (№ 49), 23 февраля (№ 50), 6 марта (№ 52), 7 марта (№ 53), 25 июня/8 июля (№ 55), 2/15 июля (№ 56), 24 августа (№ 60), 22 ноября (№ 64); от 12 марта 1912 года (№ 73); письма 1913 года: от 3/16 мая (№ 90), 9/22 июля (№ 94), 26 июля (№ 95) 27 июля (№ 96); письмо от 6/19 июня 1914 года (№ 104), телеграмма от 21 ноября 1914 года (№ 123) и письмо от 21 марта/3 апреля 1915 года (№ 132). Некоторые письма Н. Я. Мясковского с отсутствующей авторской датой также датированы по почтовому штемпелю: от 3 сентября 1909 года (№ 41), 6 июля 1912 года (№ 77), 5 мая 1913 года (№ 87); два письма 1914 года: от 9 апреля (№ 101) и 11 апреля (№ 103); письмо от 19 июля 1915 года (№ 141) и телеграмма от 1 января 1950 года (№ 447).

Несколько писем С. С. Прокофьева датированы по содержанию. Так письмо, помещенное под № 54, имеет только год — 1910, спектакль «Гибель богов» в Мариинском театре, о котором говорится в письме, шел 4, 7 и 9 апреля, что позволяет датировать письмо: от 4 до 9 апреля 1910 года; по содержанию (приглашение на концерт и упоминание Чухонской партитуры) датируется письмо № 86, хотя на подлиннике к авторской дате — 1913 — сделана позднейшая, ошибочная приписка Н. Я. Мясковского: «Осень»; письма С. С. Прокофьева, помещенные под № 78 и № 107, датируются по содержанию и на основании ответных писем, то есть — до 10 июля 1912 года, и — до 6 августа 1914 года.

На всех полученных письмах С. С. Прокофьев имел обыкновение вверху первого листа делать пометку о получении: обведенный кружочком день и месяц. Эта помета, пополненная годом, который определяется по содержанию ответных писем, служит основанием для датировки следующих писем Н. Я. Мясковского: № 51 — до 26 февраля 1910 года, № 93 — до 5 июля 1913 года, № 191—до 11 марта 1924 года, № 312— до 20 сентября 1930 года, № 379 —до 3 октября 1934 года, № 405 — до 6 декабря 1935 года.

На некоторых ранних письмах С. С. Прокофьева имеются приписки Б. С. Захарова (письма № 55, 56) — эти приписки опущены. В письмах, написанных рукой С. С. Прокофьева от собственного имени и от имени Б. С. Захарова, где стоят две подписи — обе подписи воспроизводятся. Письмо С. С. Прокофьева от 21 января 1925 года (№ 204) написано на обороте письма Г. Фительберга Н. Я. Мясковскому, а письмо от 4 апреля 1943 года (№ 439) — на обороте письма М. А. Прокофьевой, которое адресовано В. Я. Меньшиковой — сестре Н. Я. Мясковского.

Несколько писем С. С. Прокофьева написано на фирменной бумаге с маркой отелей. Так как С. С. Прокофьев в письмах помечал место написания письма, то для того, чтобы не загружать письма повторяющимися подробностями, бланк отеля, как правило, не воспроизводится, за исключением письма от 3 декабря 1935 года (№ 404), где данные бланка отеля фигурируют в тексте письма. Письма С. С. Прокофьева — № 224 и № 303 написаны при переезде из Америки в Европу, а № 417 — из Европы в Америку, через Атлантический океан на пароходах, предоставлявших пассажирам фирменную бумагу. Бланк с названием парохода воспроизводится, так как не обозначено место написания письма.

Н. Я. Мясковский всегда писал на почтовой бумаге. Ее форма, цвет и качество, естественно, менялись, но это всегда была почтовая бумага.

Оба корреспондента пользовались также серийными почтовыми открытками, а С. С. Прокофьев иногда писал и на видовых открытках, но чаще всего и С. С. Прокофьев и Н. Я. Мясковский писали друг другу закрытые письма. Ни тот, ни другой, к сожалению, не сохраняли конвертов от этих писем.

Все письма публикуются по современной орфографии и пунктуации. Особенности риторской пунктуации сохранены: С. С. Прокофьев чаще обычного употреблял двоеточие, Н. Я. Мясковскому свойственно частое и весьма своеобразное употребление знака тире.

В текстах писем соблюдено авторское написание в обозначении симфоний, сонат, концертов и других произведений, в названия которых вынесен жанровый признак, например: симфония № 2 или 2-я симфония, II симфония, вторая симфония и Вторая симфония, то есть так, как у автора, без унификации. Такое же авторское написание, как правило, сохранено и в обозначении частей, актов, картин, действий и т. п. того или иного сочинения, то есть и словами, и цифрами. Только в очень редких случаях, когда нагромождение цифр затрудняет восприятие текста, цифровые обозначения заменены словесными. Все собственные названия — названия опер, балетов, романсов, спектаклей, кинофильмов, книг, газет, журналов и т. п. выделяются кавычками; названия произведений, где наличествует жанровый признак, даются без кавычек.

Нотные знаки и знаки альтерации, встречающиеся в тексте писем, даны и в условном обозначении и в словесном, то есть сохраняется авторское написание.

Кроме самобытных прокофьевских сокращений, о которых говорилось выше, в письмах обоих корреспондентов встречается много общепринятых сокращений — напр., м.б., м.пр., т.к., т.ч., т.е. — все эти слова и выражения выписаны полностью: например, может быть, между прочим, так как, так что, то есть — независимо от того, как это обозначено в подлиннике. Также полностью выписаны названия инструментов, обозначение жанров произведений, например: ф.п. или ф-но — фортепиано, симф. — симфония, скр. концерт — скрипичный концерт, а также некоторые другие сокращенно написанные слова, прочтение которых в контексте безусловно однозначно.

В тех случаях, когда может быть предложено иное прочтение слова, или правомерность раскрытия слова (особенно в музыкальных терминах) подвергается сомнению, а также в случаях, когда сокращение подчеркнуто демонстрирует авторскую индивидуальность, всё дописанное составителями заключено в квадратные скобки.

Также с употреблением квадратных скобок выписаны полностью все имена собственные, то есть названия произведений, газет, журналов, издательств, обществ, учреждений, имен, фамилий, если, конечно, это не нарочитые сокращения.

Оба корреспондента часто употребляли придуманные ими названия, которые рождались порой из сокращенно написанного слова, например, Ньетта, Ньеточка, Ньешка от Симфоньетты; или шутливое — Касторка от «Аластора»; или Амалия от a-moll’ной Третьей симфонии Н. Я. Мясковского; а свои симфонии они называли: дочка, дитя, девица, дева, девка. Естественно, что все эти шутливые названия сохранены в авторском написании и без заключения в кавычки, поскольку они прочно укоренились в переписке, так же как и шутливые искажения и образования некоторых фамилий. Так А. И. Зилоти часто именуется: Зизи Лотти, Зилот, Зилошка, Итолиз; А. П. Асланов: Асланиди, Аслашка; С. А. Кусевицкий: Куся, Куськин, Куськин сын, Суковицкий; В. В. Держановский: Держанелли, Держанулькин, Держихвостов; Константин Соломонович Сараджев: Сараджини, Соломон, Соломошка и др.

Все встречающиеся в письмах иностранные фамилии на языке подлинника воспроизводятся без перевода; иностранные фамилии в русской транскрипции, как правило, употреблены корреспондентами в транскрипции принятой и в современной литературе. Только в очень немногих письмах фамилии Кшенек, Мийо, Тайфер, Сенкар, Сток употреблены в написании — Крженек, Мило, Тайлифьер, Сценкар, Шток. Такие случаи единичны, в для соблюдения единообразия в написании этих фамилий допущены поправки; проведена унификация в написании фамилий: Себастьян, Атовмян (в тексте иногда — Себастиан, Атовмьян); так же безоговорочно исправлены явные ошибки или описки в написании фамилий — Родзинский, Шмитт, Лалиберте и др.

Встречающиеся в письмах иностранные тексты и отдельные слова (за исключением общеизвестных музыкальных терминов и широко распространенных названии, а также адресов) снабжены подстрочными переводами. Под строку вынесены также примечания, поясняющие некоторые особенности текста письма, например: зачеркивания, исправления, авторские комментарии, пометы адресата и т. п. Все подстрочные примечания сделаны составителями. Названия религиозных праздников, дней недели, месяцев везде даются со строчной буквы; так же по правилам современного правописания проведена унификация буквенных наращений при цифрах.

Знаки +, %, № в повествовательном тексте, если они не стоят при цифрах, заменены словами.

Безоговорочно исправлены явные описки, ошибки, несогласованности падежных окончаний н т. п.

Все слова, подчеркнутые автором в тексте письма, даны в разрядку, подчеркнутое адресатом — оговорено в подстрочном примечании.

Буквенные обозначения и слоговые названия звуков в тексте писем выделены курсивом.

Все нотные примеры даются факсимильно. Фотокопии, с которых изготовлялись факсимильные отпечатки, требовали тщательной обработки художника-ретушёра. Такую работу проделал Е. Б. Гордиенко.

Письма С. С. Прокофьева и Н. Я. Мясковского снабжены комментариями, которые помещены в конце всей переписки.

Произведения С. С. Прокофьева и Н. Я. Мясковского, упоминаемые в книге, вынесены в персональные указатели. Вслед за ними следует общий указатель имен и названий произведений, куда вынесены все лица, упоминаемые в книге, с указанием фамилий, имен, отчеств, годов жизни и рода деятельности, а также названий их произведений (музыкальных, литературных, драматических). Названия произведений того или иного автора даются вслед за его фамилией. Иностранные фамилии в указателе даются в русской транскрипции и в оригинальном написании. Иностранные названия произведений, встречающиеся в текстах писем только на языке подлинника, в указателе помещены в русском алфавите.


Настоящее издание — первая публикация переписки С. С. Прокофьева и II Я. Мясковского отдельной книгой. Перечисленные ниже 49 писем этой переписки ранее были опубликованы в двух сборниках, составленных С. И. Шлифштейном: в однотомнике «С. С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания», М., 1961, 2-е издание (1-е издание—1956), при ссылках в комментариях это издание именуется — С. С. Прокофьев; в двухтомнике «Н. Я. Мясковский. Собрание материалов», М., 1064, 2-е издание (1-е издание— 1960). Письма помещены во втором томе этого издания, которое при ссылках именуется — Н. Я. Мясковский, т. 2.

Письма С. С. Прокофьева от 26 июня 1907 года, 3 июня, 12 и 31 июля, 24 августа 1909 года, 16 мая 1950 года опубликованы в книге: С. С. Прокофьев (с. 262—274). Его же письма от 4 и 23 августа 1907 года; от 11 июля, 4 и 12 августа 1908 года; от 6 июля 1909 года; от 19 августа 1910 года; от 27 мая, 7 августа 1911 года; от 11/24 июня 1913 года; от 12/25 июня, 20 ноября 1914 года; от 25 января, 10 апреля, 29 мая 1915 года опубликованы в книге: Н. Я. Мясковский, т. 2 (с. 273—323).

Письма Н. Я. Мясковского от 12 июля 1907 года; от 23 марта и 28 июля 1909 года; от 4 сентября 1910 года; от 3 июня и 3 августа 1913 года; от 31 января 1916 года и 23 апреля 1950 года опубликованы в книге: С. С. Прокофьев (с. 263—274); письма Н. Я. Мясковского от 26 июля, 10 августа 1907 года; от 8 и 25 нюня, 11 июля, 9 августа (а не 9 декабря, как ошибочно датировано в сборнике) 1909 года; от 13 августа 1910 года; от 26 мая, 23 июня, 12 августа 1911 года; от 26 января, 5 июля 1913 года; от 19 июня, 1 и 27 ноября 1914 года; от 15 января, 17 мая, 28 июня, 27 декабря 1915 года и 3 ноября 1916 года опубликованы в книге: Н. Я. Мясковский, т. 2, с. 271—326.

Отрывки из своей переписки с Н. Я. Мясковским за 1907—1909 годы С. С. Прокофьев воспроизводит в «Автобиографии», вышедшей в 1973 году в издательстве «Советский композитор»; при ссылках это издание именуется: Автобиография. Это издание следует отличать от «Краткой автобиографии», напечатанной в упомянутом выше сборнике «С. С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания» (С. С. Прокофьев).

Ниже приводится список сокращенных названий, употребляемых (иногда) С. С. Прокофьевым и Н. Я. Мясковским в переписке и принятых (как правило) в комментариях:


Акопера Государственный академический театр оперы и балета (Ленинград)

АМА Ассоциация московских авторов

АПМ Ассоциация пролетарских музыкантов

АСМ Ассоциация современной музыки

ВАПМ Всероссийская ассоциация пролетарских музыкантов

ВОКС Всесоюзное общество культурной связи с заграницей

ВРК Всесоюзный радиокомитет

ГИХЛ Государственное издательство художественной литературы

Главнаука Главное управление научными, музейными и научно-художественными учреждениями

Госиздат Государственное издательство

ГЦММК Государственный центральный музей музыкальный культуры имени М. И. Глинки (Москва)

ИРМО Императорское русское музыкальное общество

Малегот Ленинградский Малый театр оперы и балета

МОДПИК Московское общество драматических писателей и оперных композиторов

Мосфил Московская филармония

МССК Московский союз советских композиторов

Музгиз Государственное музыкальное издательство

Музсектор Музыкальный сектор Госиздата

Музфонд Музыкальный фонд союза советских композиторов

Наркомпрос Народный комиссариат просвещения РСФСР

Персимфанс Первый симфонический ансамбль Моссовета

РАПМ Российская ассоциация пролетарских музыкантов

«РМГ» «Русская музыкальная газета»

РМИ Российское музыкальное издательство

РМО Русское музыкальное общество

Росфил Российская филармония

ССК Союз советских композиторов

Софил Советская филармония

ЦГАЛИ Центральный государственный архив литературы и искусства СССР (Москва)


М. Козлова


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   53




Похожие:

Н. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья iconРедакционная коллегия энциклопедии
Русский консерватизм середины XVIII – начала ХХ века: энциклопедия / Ответственный редактор В. В. Шелохаев, Ответственный секретарь...
Н. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья iconЮ. Гольдштейн Выходит 1 раз в месяц. Редакционная коллегия
Фестиваль "Хайфа-2011"
Н. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья iconЮ. Гольдштейн Выходит 1 раз в месяц. Редакционная коллегия
Ф. Вассерман. Полку гроссмейстеров прибыло!
Н. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья iconЮ. Гольдштейн Выходит 1 раз в месяц. Редакционная коллегия
Чемпионат мира по стоклеточным шашкам
Н. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья icon1910 Редактор Н. С. Родинов том 58
Издание: Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 58, Государственное Издательство...
Н. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья iconЮ. Гольдштейн Выходит 1 раз в месяц. Редакционная коллегия
Ф. Вассерман. Очередной взлет Якова Шауса!
Н. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья iconЮ. Гольдштейн Выходит 1 раз в месяц. Редакционная коллегия
Страничка истории. Ф. Вассерман. Первый чемпион Израиля
Н. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья iconАппаратные средства
Главный редактор Заведующий редакцией Руководитеть проекта Научный редактор Литературный редактор Художник Иллюстрации Корректоры...
Н. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья iconСодержание стр. Предисловие 3 I. Дипломатические отношения и международное право 11
Редактор А. В. Гусляев. Художественный редактор Л. М. Воронцова. Технический редактор М. Г. Чацкая. Корректоры Т. В. Болдырева, Н....
Н. Я. Мясковский переписка всесоюзное издательство «советский композитор» Москва 1977 редакционная коллегия: Д. Б. Кабалевский (ответственный редактор) А. И. Хачатурян д. Д. Шостакович вступительная статья iconИспользованная литература валерий Яшкин. «Вокально-инструментальные ансамбли»
Э. Фрадкина. «Поп-музыка. Взгляды и мнения». М., «Советский компози­тор», 1977 г
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов