Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел icon

Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел



НазваниеЛесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел
страница6/12
Дата конвертации20.05.2012
Размер0.72 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

8




- Теперь же вы извольте вспомнить, что когда мы с Михайлицей на крыльце
разговаривали, в горнице находился на молитве дед Марой, и господа
чиновники со сбирою своей там его застали. Он после и рассказывал, что как
они вошли, сейчас дверь на захлопку и прямо кинулись к образам. Одни
лампады гасят, а другие со стен рвут иконы да на полу накладывают, а на
него кричат: "Ты поп?" Он говорит: "Нет, не поп". Они: "Кто же у вас поп?"
А он отвечает: "У нас нет попа!" А они: "Как нет попа! Как ты смеешь это
говорить, что нет попа!" Тут Марой стал им было объяснять, что мы попа не
имеем, да как он говорил-то скверно, шавкавил, так они, не разобравши, в
чем дело, да "связать, - говорят, - его, под арест!" Марой дался себя
связать: хоша то ему ничего не стоило, что десятский солдат ему обрывочком
руки опутал, но он стоит и, все это за веру приемля, смотрит, что далее
будет. А чиновники тем временем зажгли свечи и ну иконы печатать: один
печати накладывает, другие в описи пишут, а третьи буравами дыры сверлят,
да на железный прут иконы как котелки (*39) нанизывают. Марой на все на
это святотатственное бесчиние смотрит и плещами не тряхнет, потому что,
рассуждает, что так, вероятно, это богу изволися попустить такую дикость.
Но в это-то время слышит дядя Марой, один жандарм вскрикнул, и за ним
другой: дверь разлетелася, и тюленьки-то наши как вылезли из воды мокрые,
так и прут в горницу. Да, по счастию их, впереди их очутился Лука Кирилов.
Он сразу крикнул:
"Стой, Христов народушко, не дерзничайте! - а сам к чиновникам и,
указывая на эти пронзенные прутом иконы, молвит: - Для чего же это вы,
господа начальство, так святыню повреждаете? Если вы право имеете ее у нас
отобрать, то мы власти не сопротивники - отбирайте; но для чего же редкое
отеческое художество повреждать?"
А этой Пименовой знакомой барыньки муж, он тут главнее всех был, как
крикнет на дядю Луку:
"Цыть, мерзавец! еще рассуждать смеешь!"
А Лука хоть и гордый был мужик, но смирил себя и тихо отвечает:
"Позвольте, ваше высокоблагородие, мы этот порядок знаем, у нас здесь в
горнице есть полтораста икон, извольте вам по три рубля от иконы, и берите
их, только предковского художества не повреждайте".
Барин оком сверкнул и громко крикнул:
"Прочь! - а шепотом шепнул: - Давай по сту рублей со штуки, иначе все
выпеку".
Лука этакой силы денег дать и сообразить не мог и говорит:
"Бог с вами, если так: губите все как хотите, а у нас таких денег нет".
А барин как завопиет излиха:
"Ах ты, козел бородатый, да как ты смел при нас о деньгах говорить?" -
и тут вдруг заметался, и все, что видел из божественных изображений, в
скибы собрал, и на концы прутьев гайки навернули и припечатывали, чтобы,
значит, ни снять, ни обменить было невозможно.
И все уже это было собрано
и готово, они стали совсем выходить: солдаты взяли набранные на болты
скибы икон на плечи и понесли к лодкам, а Михайлица, которая тоже за
народом в горницу пробралась, тем часом тихонько скрала с аналогия
ангельскую икону и тащит ее под платком в чулан, да как руки-то у нее
дрожат, она ее и выронила. Батюшки мои, как барин расходился, и звал нас и
ворами-то и мошенниками, и говорит:
"Ага! вы, мошенники, хотели ее скрасть, чтоб она на болт не попала; ну
так она же на него не попадет, а я ее вот как!" - да, накоптивши сургучную
палку, прямо как ткнет кипящею смолой с огнем в самый ангельский лик!
Милостивые государи, вы на меня не посетуйте, что я и пробовать не могу
описать вам, что тут произошло, когда барин излил кипящую смоляную струю
на лик ангела и еще, жестокий человек, поднял икону, чтобы похвастать, как
нашел досадить нам. Помню только, что пресветлый лик этот божественный был
красен и запечатлен, а из-под печати олифа, которая под огневою смолой
самую малость сверху растаяла, струила вниз двумя потеками, как кровь, в
слезе растворенная...
Все мы ахнули и, закрыв руками глаза свои, пали ниц и застонали, как на
пытке. И так мы развопились, что и темная ночь застала нас воющих и
голосящих по своем запечатленном ангеле, и тут-то, в сей тьме и тишине, на
разрушенной отчей святыне, пришла нам мысль: уследить, куда нашего
хранителя денут, и поклялись мы скрасть его, хотя бы с опасностью жизни, и
распечатлеть, а к исполнению сей решимости избрали меня да молодого
паренька Левонтия. Этот Левонтий годами был еще сущий отрок, не более как
семнадцати лет, но великотелесен, добр сердцем, богочтитель с детства
своего и послушлив и благонравен, что твой ретив бел конь среброузден.
Лучшего сомудренника и содеятеля и желать нельзя было на такое опасное
дело, как проследить и исхитить запечатленного ангела, ослепленное видение
которого нам до немощи было непереносно.


9




- Не стану утруждать вас подробностями, как мы с моим сомудренником и
содействителем, сквозь иглины уши лазучи, во все вникали, а буду прямо
рассказывать о горести, которая овладела нами, когда мы узнали, что
пробуравленные чиновниками иконы наши, как они были скибами на болты
нанизаны, так их в консисторию в подвал и свалили, это уже дело пропащее и
как в гроб погребенное, о них и думать было нечего. Приятно, однако, было
то, что говорили, будто сам архиерей такой дикости сообразования не
одобрил, а, напротив, сказал: "К чему это?" - и даже за старое художество
заступился и сказал: "Это древнее, это надо беречь!" Но вот что худо было,
что не прошла беда от непочтения, как новая, еще большая, от сего
почитателя возросла: сам этот архиерей, надо полагать, с нехудым, а именно
с добрым вниманием взял нашего запечатленного ангела и долго его
рассматривал, а потом отвел в сторону взгляд и говорит: "Смятенный вид!
Как ужасно его изнеявствили! Не кладите, - говорит, - сей иконы в подвал,
а поставьте ее у меня в алтаре на окне за жертвенником". Так слуги
архиереевы по его приказанию и исполнили, и я должен вам сказать, что
такое внимание со стороны церковного иерарха нам было, с одной стороны,
очень приятно, но с другой - мы видели, что всякое намерение наше выкрасть
своего ангела стало невозможно. Оставалось другое средство: подкупить слуг
архиереевых и с их помощию подменить икону иным в соответствие сей хитро
написанным подобием. В этом тоже наши староверы не раз успевали, но для
сего прежде всего нужен искусный и опытной руки изограф, который бы мог
сделать на подмен икону в точности, а такового изографа мы в тех местах не
предвидели. И напала на нас на всех с этих пор сугубая тоска, и пошла она
по нас, как водный труд (*40) по закожью: в горнице, где одни славословия
слышались, стали раздаваться одни вопления, и в недолгом же времени все мы
развоплились даже до немощи и земли под собой от полных слезами очей не
видим, а чрез то или не через это, только пошла у нас болезнь глаз, и
стала она весь народ перебирать. Просто чего никогда не было, то теперь
сделалось: нет меры что больных! Во всем рабочем народе пошел толк, что
все это неспроста, а за староверского ангела. "Его, - бают, -
запечатлением ослепили, а теперь все мы слепнем", - и таким толкованием не
мы одни, а все и церковные люди вскрамолились, и сколько хозяева-англичане
ни привозили докторов, никто к ним не идет и лекарства не берет, а вопят
одно:
"Принесите нам сюда запечатленного ангела, мы ему молебствовать хотим,
и один он нас исцелит".
Англичанин Яков Яковлевич, в это дело вникнув, сам поехал к архиерею и
говорит:
"Так и так, ваше преосвященство, вера дело великое, и кто как верит,
тому так по вере дается: отпустите к нам на тот берег запечатленного
ангела".
Но владыко сего не послушал и сказал:
"Сему не должно потворствовать".
Тогда нам это слово казалось быть жестокое, и мы архипастыря много
суесловно осуждали, но впоследствии открылось нам, что все это велося не
жестокостью, а божиим смотрением.
Между тем знамения как бы не прекращались, и перст наказующий взыскал
на том берегу самого главного всему этому делу виновника, самого Пимена,
который после этой напасти от нас сбежал и вцерковился. Встречаю я его там
один раз в городе, он мне и кланяется, ну и я ему поклонился. А он и
говорит:
"Согрешил я, брат Марк, придя с вами в разнобытие потере".
А я отвечаю:
"Кому в какой вере быть - это дело божие, а что ты бедного за сапоги
продал, это, разумеется, нехорошо, и прости меня, а я тебя в том, как
Аммос-пророк (*41) велит, братски обличаю".
Он при имени пророка так и задрожал.
"Не говори, - говорит, - мне про пророков: я сам помню Писание и
чувствую, что "пророки мучат живущих на земле", и даже в том знамение
имею", - и жалуется мне, что на днях он выкупался в реке и у него после
того по всему телу пегота пошла, и расстегнул грудь да показывает, а на
нем, и точно, пежинные пятна, как на пегом коне, с груди вверх на шею
лезут.
Грешный человек, было у меня на уме сказать ему, что "бог шельму
метит", но только сдавил я это слово в устах и молвил:
"Что же, молись, - говорю, - и радуйся, что еще на сей земле так
отитлован, авось на другом предстоятии чист будешь".
Он мне стал плакаться, сколь этим несчастен и чего лишается, если
пегота на лицо пойдет, потому что сам губернатор, видя Пимена, когда его к
церкви присоединяли, будто много на его красоту радовался и сказал
городскому голове, чтобы когда будут через город важные особы проезжать,
то чтобы Пимена непременно вперед всех с серебряным блюдом выставлять. Ну,
а пегого уж куда же выставить? Но, однако, что мне было эту его велиарскую
суету и пустошество слушать, я завернулся да и ушел.
И с тем мы с ним расстались. На нем его титла все яснее обозначались, а
у нас не умолкали другие знамения, в заключение коих, по осени, только что
стал лед, как вдруг сделалась оттепель, весь этот лед разметало и пошло
наши постройки коверкать, и до того шли вреда за вредами, что вдруг один
гранитный бык подмыло, и пучина поглотила все возведение многих лет,
стоившее многих тысяч...
Поразило это самих наших хозяев англичан, и было тут к их старшему
Якову Яковлевичу от кого-то слово, что, дабы ото всего этого избавиться,
надо нас, староверов, прогнать, но как он был человек благой души, то он
этого слова не послушал, а, напротив, призвал меня и Луку Кирилова и
говорит:
"Дайте мне, ребята, сами совет: не могу ли я чем-нибудь вам помочь и
вас утешить?"
Но мы отвечали, что доколе священный для нас лик ангела, везде нам
предходившего, находится в огнесмольном запечатлении, мы ничем не можем
утешиться и истаеваем от жалости.
"Что же, - говорит, - вы думаете делать?"
"Думаем, мол, его со временем подменить и распечатлеть его чистый лик,
безбожною чиновническою рукой опаленный".
"Да чем, - говорит, - он вам так дорог, и неужели другого такого же
нельзя достать?"
"Дорог он, - отвечаем, - нам потому, что он нас хранил, а другого
достать нельзя, потому что он писан в твердые времена благочестивою рукой
и освящен древним иереем по полному требнику Петра Могилы (*42), а ныне у
нас ни иереев, ни того требника нет".
"А как, - говорит, - вы его распечатлеете, когда у него все лицо
сургучом выжжено?"
"Ну, уж на этот счет, - отвечаем, - ваша милость не беспокойтесь: нам
только бы его в свои руки достичь, а то он, наш хранитель, за себя
постоит: он не торговых мастеров, а настоящего Строганова дела, а что
строгановская, что костромская олифа так варены, что и огневого клейма не
боятся и до нежных вап (*43) смолы не допустят".
"Вы в этом уверены?"
"Уверены-с: эта олифа крепка, как сама старая русская вера".
Он тут ругнул кого знал, что этакого художества беречь не умеют, и руки
нам подал, и еще раз сказал:
"Ну так не горюйте же: я вам помощник, и мы вашего ангела достанем.
Надолго ли он вам нужен?"
"Нет, - говорим, - на небольшое время".
"Ну так я скажу, что хочу на вашего запечатленного ангела богатую
золотую ризу сделать, и как мне его дадут, мы его тут и подменим. Я завтра
же за это возьмусь".
Мы благодарим, но говорим:
"Только ни завтра, ни послезавтра за это, сударь, не беритесь".
Он говорит:
"Это почему так?"
А мы отвечаем:
"Потому, мол, сударь, что нам прежде всего надо иметь на подмен икону
такую, чтоб она как две капли воды на настоящую походила, а таковых
мастеров здесь нет да и нигде вблизи не отыщется".
"Пустяки, - говорит, - я сам из города художника привезу; он не только
копии, а и портреты великолепно пишет".
"Нет-с, - отвечаем, - вы этого не извольте делать, потому что,
во-первых, через этого светского художника может ненадлежащая молва пойти,
а во-вторых, живописец такого дела исполнить не может".
Англичанин не верит, а я выступил и разъясняю ему всю разницу: что
ноне, мол, у светских художников не то искусство: у них краски масляные, а
там вапы на яйце растворенные и нежные, в живописи письмо мазаное, чтобы
только на даль натурально показывало, а тут письмо плавкое и на самую
близь явственно; да и светскому художнику, говорю, и в переводе самого
рисунка не потрафить, потому что они изучены представлять то, что в теле
земного, животолюбивого человека содержится, а в священной русской
иконописи изображается тип лица небожительный, насчет коего материальный
человек даже истового воображения иметь не может.
Он этим заинтересовался и спрашивает:
"А где же, - говорит, - есть такие мастера, что еще этот особенный тип
понимают?"
"Очень, - докладываю, - они нынче редки (да и в то время они совсем
жили под строгим сокрытием). Есть, - говорю, - в слободе Мстере (*44) один
мастер Хохлов, да уже он человек очень древних лет, его в дальний путь
везти нельзя; а в Палихове есть два человека, так те тоже вряд ли поедут,
да и к тому же, - говорю, - нам ни мстерские, ни палиховские мастера и не
годятся".
"Это опять почему?" - пытает.
"А потому, - ответствую, - что у них пошиб не тот: у мстерских
рисуночек головастенек и письмо мутно, а у палиховских тон бирюзист, все
голубинкой отдает".
"Так как же, - говорит, - быть?"
"Сам, - говорю, - не знаю. Наслышан я, что есть еще в Москве хороший
мастер Силачев: и он по всей России между нашими именит, но он больше к
новгородским и к царским московским письмам потрафляет, а наша икона
строгановского рисунка, самых светлых и рясных вап, так нам потрафить
может один мастер Севастьян с понизовья, но он страстный странствователь:
по всей России ходит, староверам починку работает, и где его искать -
неизвестно".
Англичанин с удовольствием все эти мои доклады выслушал и улыбнулся, а
потом отвечает:
"Довольно дивные, - говорит, - вы люди, и как послушаешь вас, так даже
приятно делается, как вы это все, что до вашей части касается, хорошо
знаете и даже искусства можете постигать".
"Отчего же, - говорю, - сударь, искусства не постигать: это дело
художество божественное, и у нас есть таковые любители из самых простых
мужичков, что не только все школы, в чем, например, одна от другой
отличаются в письмах: устюжские или новгородские, московские или
вологодские, сибирские либо строгановские, а даже в одной и той же школе
известных старых мастеров русских рукомесло одно от другого без ошибки
отличают".
"Может ли, - говорит, - это быть?"
"Все равно, - отвечаю, - как вы одного человека от другого письменный
почерк пера распознаете, так и они: сейчас взглянут и видят, кто
изображал: Кузьма, Андрей или Прокофий".
"По каким приметам?"
"А есть, - говорю, - разница в приеме как перевода рисунка, так и в
плави, в пробелах, лицевых движках и в оживке".
Он все слушает; а я ему рассказываю, что знал про ушаковское писание
(*45), и про рублевское, и про древнейшего русского художника Парамшина
(*46), коего рукомесла иконы наши благочестивые цари и князья в
благословение детям дарствовали и в духовных своих наказывали им те иконы
блюсти паче зеницы ока.
Англичанин сейчас выхватил свою записную книжку и спрашивает:
повторить, как художника имя и где его работы можно видеть? А я отвечаю:
"Напрасно, сударь, станете отыскивать: нигде их памяти не осталось".
"Где же они делись?"
"А не знаю, - говорю, - на чубуки ли повертели или немцам на табак
променяли".
"Это, - говорит, - быть не может". нее, в восторг приходили от чудного дела".
"А как она в Рим попала?"
"Петр Первый иностранному монаху подарил, а тот продал".
Англичанин улыбнулся и задумался и потом тихо молвит, что у них будто в
Англии всякая картинка из рода в род сохраняется и тем сама явствует, кто
от какого родословия происходит.
"Ну, а у нас, - говорю, - верно, другое образование, и с предковскими
преданиями связь рассыпана, дабы все казалось обновленное, как будто и
весь род русский только вчера наседка под крапивой вывела".
"А если таковая, - говорит, - ваша образованная невежественность, так
отчего же в которых любовь к родному сохранилась, не позаботитесь
поддержать своего природного художества?"
"Некем, - отвечаю, - нам его, милостивый государь, поддерживать, потому
что в новых школах художества повсеместное растление чувства развито и
суете ум повинуется. Высокого вдохновения тип утрачен, а все с земного
вземлется и земною страстию дышит. Наши новейшие художники начали с того,
что архистратига (*48) Михаила с князя Потемкина Таврического (*49) стали
изображать, а теперь уже того достигают, что Христа Спаса жидовином пишут.
Чего же еще от таких людей ожидать? Их необрезанные сердца, может быть,
еще и не то изобразят и велят за божество почитать: в Египте же и быка, и
лук красноперый богом чтили; но только уже мы богам чуждым не поклонимся и
жидово лицо за Спасов лик не примем, а даже изображения эти, сколь бы они
ни были искусны, за студодейное (*50) невежество почитаем и отвращаемся от
него, поелику есть отчее предание, что развлечение очес разоряет чистоту
разума, яко водомет поврежденный погубляет воду".
Я сим кончил и замолчал, а англичанин говорит:
"Продолжай: мне нравится, как ты рассуждаешь".
Я отвечаю:
"Я уже все кончил", - а он говорит:
"Нет, ты расскажи мне еще, что вы по своему понятию за вдохновенное
изображение понимаете?"
Вопрос, милостивые государи, для простого человека довольно
затруднительный, но я, нечего делать, начал и рассказал, как писано в
Новегороде звездное небо, а потом стал излагать про киевское изображение в
Софийском храме, где по сторонам бога Саваофа стоят седмь крылатых
архистратигов, на Потемкина, разумеется, не похожих; а на порогах сени
пророки и праотцы; ниже ступенью Моисей со скрижалию (*51); еще ниже Аарон
в митре (*52) и с жезлом прозябшим; на других ступенях царь Давид (*53) в
венце, Исайя-пророк с хартией, Иезекииль с затворенными вратами, Даниил
(*54) с камнем, и вокруг сих предстоятелей, указующих путь на небо,
изображены дарования, коими сего славного пути человек достигать может,
как-то: книга с семью печатями - дар премудрости, седмисвещный подсвечник
- дар разума; седмь очес - дар совета; седмь трубных рогов - дар крепости;
десная рука посреди седми звезд - дар видения; седмь курильниц - дар
благочестия; седмь молоний - дар страха божия.лавного пути человек достигать может,
как-то: книга с семью печатями - дар премудрости, седмисвещный подсвечник
- дар разума; седмь очес - дар совета; седмь трубных рогов - дар крепости;
десная рука посреди седми звезд - дар видения; седмь курильниц - дар
благочестия; седмь молоний - дар страха божия. "Вот, - говорю, - таковое
изображение гореносно!"
А англичанин отвечает:
"Прости меня, любезный: я тебя не понимаю, почему ты это почитаешь
гореносным?"
"А потому, мол, что таковое изображение явственно душе говорит, что
христианину надлежит молить и жаждать, дабы от земли к неизреченной славе
бога вознестись".
"Да ведь это же, - говорит, - всякий из Писания и из молитв может
уразуметь".
"Ну, никак нет, - ответствую. - Писание не всякому дано разуметь, а
неразумевающему и в молитве бывает затмение: иной слышит глашение о
"великия и богатыя милости" и сейчас полагает, что это о деньгах, и с
алчностию кланяется. А когда он зрит пред собою изображенную небесную
славу, то он помышляет вышний проспект жизненности и понимает, как надо
этой цели достигать, потому что тут оно все просто и вразумительно: вымоли
человек первое всего душе своей дар страха божия, она сейчас и пойдет
облегченная со ступени на ступень, с каждым шагом усвояя себе преизбытки
вышних даров, и в те поры человеку и деньги, и вся слава земная при
молитве кажутся не иначе как мерзость пред господом".
Тут англичанин встает с места и весело говорит:
"А вы же, чудаки, чего себе молите?"
"Мы, - отвечаю, - молим христианския кончины живота и доброго ответа на
Страшном судилище".
Он улыбнулся и вдруг дернул за золотистый шнурок зеленую занавесь, а за
тою занавесью у него сидит в кресле его жена англичанка и пред свечою на
длинных спицах вязанье делает. Она была прекрасная барыня, благоуветливая,
и хотя не много по-нашему говорила, но все понимала, и, верно, хотелось ей
наш разговор с ее мужем о религии слышать.
И что же вы думаете? Как отдернулась эта занавеса, что ее скрывала, она
сейчас встает, будто содрогаясь, и идет, милушка, ко мне с Лукою, обе
ручки нам, мужикам, протягивает, а в глазах у нее блещут слезки, и жмет
нам руки, а сама говорит:
"Добри люди, добри русски люди!"
Мы с Лукою за это ее доброе слово у нее обе ручки поцеловали, а она к
нашим мужичьим головам свои губки приложила.
Рассказчик остановился и, закрыв рукавом глаза, тихонько отер их и
молвил шепотом: "Трогательная женщина!" - и затем, оправясь, продолжал
снова:
- По таким своим ласковым поступкам и начала она, эта англичанка,
говорить что-то такое своему мужу по-ихнему, нам непонятно, но только
слышно по голосу, что, верно, за нас просит. И англичанин - знать, приятна
ему эта доброта в жене - глядит на нее, ажно весь гордостию сияет, и все
жену по головке гладит, да этак, как голубь, гурчит по-своему: "гут, гут",
или как там по-ихнему иначе говорится, но только видно, что он ее хвалит и
в чем-то утверждает, и потом подошел к бюру, вынул две сотенных бумажки и
говорит:
"Вот тебе, Лука, деньги: ступай ищи, где знаешь, какого вам нужно по
вашей части искусного изографа, пусть он и вам что нужно сделает, и жене
моей в вашем роде напишет - она хочет такую икону сыну дать, а на все
хлопоты и расходы вот это вам моя жена деньги дает".
А она сквозь слез улыбается и частит:
"Ни-ни-ни: это он, а я особая", - да с этим словом порх за дверь и
несет оттуда в руках третью сотенную.
"Муж, - говорит, - мне на платье дарил, а я платья не хочу, а вам
жертвую".
Мы, разумеется, стали отказываться, но она о том и слышать не хочет и
сама убежала, а он говорит:
"Нет, - говорит, - не смейте ей отказывать и берите, что она дает, - и
сам отвернулся и говорит: - и ступайте, чудаки, вон!"
Но мы этим изгнанием, разумеется, нимало не обиделись, потому что хоть
он, этот англичанин, от нас отвернулся, но видели мы, что он это сделал
ради того, дабы скрыть, что он сам растрогался.
Так-то нас, милостивые государи, свои притоманные (*55) люди
обессудили, а аглицкая национальность утешила и дала в душу рвение, как бы
точно мы баню пакибытия (*56) восприяли!
Теперь далее отсюда, милостивые государи, зачинается преполовение моей
повести, и я вам вкратце изложу: как я, взяв своего среброуздого Левонтия,
пошел по изографа, и какие мы места исходили, каких людей видели, какие
новые дивеса нам объявились, и что, наконец, мы нашли, и что потеряли, и с
чем возвратилися.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12



Похожие:

Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconЛекция 20. Николай Семенович Лесков. Духовное сословие по свидетельству Н. С. Лескова
В xix-м веке больше не нашлось ни одного писателя, кроме Лескова, который бы нашёл в себе мужество писать о духовенстве
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconЛекция 19. Николай Семенович Лесков (1831 — 1895 годы). Свидетель-соглядатай русской жизни (наблюдатель инкогнито)
Аксаков напишет «Семейную хронику», «Детские годы Багрова внука», но его «Воспоминания» читать уже невозможно, так как чувствуется,...
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconКузьмин николай Семенович, капитан дальнего плавания, генеральный директор чмп «Экомор-1»
Кузьмин николай Семенович, капитан дальнего плавания, генеральный директор чмп «Экомор-1» Союза рыбопромышленников севера в конце...
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconНиколай Семёнович Тихонов

Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconДостоевский о русском дворянстве
Возвращая эти "Записки" молодому человеку с одобрением, Николай Семенович, между
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconШорников павел Семенович
Шорников павел Семенович, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1970-х годах возглавлял экипажи траулеров «А. Маркин»,...
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconСогачев леонид Семенович
Согачев леонид Семенович, капитан-директор на судах Мурманского тралового флота. В 1979 году руководимый им экипаж бмрт «Всполох»...
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconЗолотарев владислав Семенович
Золотарев владислав Семенович, капитан рс-73 «Заинск» Мурманрыбпрома в 1979 году. Сейнер делал сквозные рейсы, то есть по несколько...
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconТихомиров геннадий Семенович
Тихомиров геннадий Семенович, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1964 году возглавлял экипаж траулера «Джанкой» на промысле...
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconКарпенко геннадий Семенович
Карпенко геннадий Семенович, капитан-директор на судах Мурманского тралового флота. Имея многолетний опыт работы штурманом, в 1979...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов