Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел icon

Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел



НазваниеЛесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел
страница7/12
Дата конвертации20.05.2012
Размер0.72 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

10




- В путь шествующему человеку первое дело сопутник; с умным и добрым
товарищем и холод и голод легче, а мне это благо было даровано в том
чудном отроке Левонтии. Мы с ним отправились пешком, имея при себе
котомочки и достаточную сумму, а для охраны оной и своей жизни имели при
себе старую короткую саблю с широким обушком, коя у нас всегда береглась
для опасного случая. Совершали мы путь свой вроде торговых людей, где как
попало вымышляя надобности, для коих будто бы следуем, а сами все,
разумеется, высматривали свое дело. С самого первоначала мы побывали в
Клинцах и в Злынке, потом наведались кое к кому из своих в Орле (*57), но
полезного результата себе никакого не получили: нигде хороших изографов не
находили, и так достигли Москвы. Но что скажу: оле (*58) тебе, Москва! оле
тебе, древлего русского общества преславная царица! не были мы, старые
верители, и тобою утешены.
Не охота бы говорить, а нельзя промолчать, не тот мы дух на Москве
встретили, которого жаждали. Обрели мы, что старина тут стоит уже не на
добротолюбии и благочестии, а на едином упрямстве, и, с каждым днем в сем
все более и более убеждаясь, начали мы с Левонтием друг друга стыдиться,
ибо видели оба то, что мирному последователю веры видеть оскорбительно:
но, однако, сами себя стыдяся, мы о всем том друг другу молчали.
Изографы, разумеется, в Москве отыскались, и весьма искусные, но что в
том пользы, когда все это люди не того духа, о каковом отеческие предания
повествуют? Встарь благочестивые художники, принимаясь за священное
художество, постились и молились и производили одинаково, что за большие
деньги, что за малые, как того честь возвышенного дела требует. А эти
каждый одному пишет рефтью, а другому нефтью (*59), на краткое время, а не
в долготу дней; грунта кладут меловые, слабые, а не лебастровые, и плавь
леностно сразу наводят, не как встарь наводили до четырех и даже до пяти
плавей жидкой, как вода, краскою, отчего получалась та дивная нежность,
ныне недостижимая.
И помимо неаккуратности в художестве, все они сами
расслабевши, все друг пред другом величаются, а другого чтоб унизить ни во
что вменяют; или еще того хуже, шайками совокупясь, сообща хитрейшие
обманы делают, собираются по трактирам и тут вило пьют и свое художество
хвалят с кичливою надменностию, а другого рукомесло богохульно называют
"адописным", а вокруг их всегда, как воробьи за совами, старьевщики, что
разную иконописную старину из рук в руки перепущают, меняют, подменивают,
подделывают доски, в трубах коптят, утлизну в них делают и червоточину; из
меди разные створы по старому чеканному образцу отливают; амаль в
ветхозаветном роде наводят; купели из тазов куют и на них старинные
щипаные орлы, какие за Грозного времена были, выставляют и продают
неопытным верителям за настоящую грозновскую купель, хотя тех купелей не
счесть сколько по Руси ходит, и все это обман и ложь бессовестные. Словом
сказать, все эти люди как черные цыгане лошадьми друг друга обманывают,
так и они святынею, и все это при таком с оною обращении, что становится
за них стыдно и видишь во всем этом один грех да соблазн и вере поношение.
Кто привычку к сему бесстыдству усвоил, тому еще ничего, и из московских
охотников многие этою нечестною меною даже интересуются и хвалятся: что-де
тот-то того-то так вот Деисусом надул, а этот этого вон как Николою огрел,
или каким подлым манером поддельную Владычицу еще подсунул: и все это им
заростно, и друг пред другом один против другого лучше нарохтятся (*60),
как божьим благословением неопытных верителей морочить, но нам с Левой,
как мы были простые деревенские богочтители, все это в той степени
непереносно показалось, что мы оба даже заскучали и напал на нас страх.
"Неужто же, - думаем, - такова она к этому времени стала, наша
злосчастная старая вера?" Но и я это думаю, и он, вижу, то же самое в
скорбном сердце содержит, а друг другу того не открываем, а только замечаю
я, что мой отрок все ищет уединенного места.
Вот я раз гляжу на него, а сам думаю: "Как бы он в смущении чего
недолжного не надумал?" - да и говорю:
"Что ты, Левонтий, будто чем закручинился?"
А он отвечает:
"Нет, - говорит, - дядя, ничего: это я так".
"Пойдем же, мол, на Боженинову улицу в Эриванский трактир изографов
подговаривать. Ноне туда два обещали прийти и древних икон принести. Я уже
одну выменял, хочу ноне еще одну достать".
А Левонтий отвечает:
"Нет, сходи ты, дядюшка, один, а я не пойду".
"Отчего же, - говорю, - ты не пойдешь?"
"А так, - отвечает, - мне ноне что-то не по себе".
Ну, я его раз не нужу и два не нужу, а на третий опять зову:
"Пойдем, Левонтьюшка, пойдем, молодчик".
А он умильно кланяется и просит:
"Нету, дядюшка, голубчик белый: поволь мне дома остаться".
"Да что же, мол, Лева, пошел ты мне в содеятели, а все дома да дома
сидишь. Этак не велика мне, голубчик, от тебя помощь".
А он:
"Ну родненький, ну батечка, ну Марк Александрыч, государь, не зови меня
туда, где едят да пьют и нескладные речи о святыне говорят, а то меня
соблазн обдержать может".
Это его было первое сознательное слово о своих чувствах, и оно меня в
самое сердце поразило, но я с ним не стал спорить, а пошел один, и имел я
в этот вечер большой разговор с двумя изографами и получил от них ужасное
огорчение. Сказать страшно, что они со мною сделали! Один мне икону
променял за сорок рублей и ушел, а другой говорит:
"Ты гляди, человече, этой иконе не покланяйся".
Я говорю:
"Почему?"
А он отвечает:
"Потому что она адописная", - да с этим колупнул ногтем, а с уголка
слой письма так и отскочил, и под ним на грунту чертик с хвостом
нарисован! Он в другом месте сковырнул письмо, а там под низом опять
чертик.
"Господи! - заплакал я, - да что же это такое?"
"А то, - говорит, - что ты не ему, а мне закажи".
И увидал уже я тут ясно, что они одна шайка и норовят со мною нехорошо
поступить, не по чести, и, покинув им икону, ушел от них с полными слез
глазами, славя бога, что не видал того мой Левонтий, вера которого
находилась в борении. Но только подхожу домой, и вижу, в окнах нашей
горенки, которую мы нанимали, свету нет, а между тем оттуда тонкое, нежное
пение льется. Я сейчас узнал, что это поет приятный Левонтиев голос, и
поет с таким чувством, что всякое слово будто в слезах купает. Вошел я
тихонько, чтоб он не слыхал, стал у дверей и слушаю, как он Иосифов плач
выводит:

Кому повем печаль мою,
Кого призову ко рыданию.

Стих этот, если его изволите знать, и без того столь жалостный, что его
спокойно слушать невозможно, а Левонтий его поет да сам плачет и рыдает,
что

Продаша мя мои братия!

И плачет, и плачет он, воспевая, как видит гроб своей матери, и зовет
землю к воплению за братский грех!..
Слова эти всегда могут человека взволновать, а особенно меня в ту пору,
как я только бежал от братогрызцев, они меня так растрогали, что я и сам
захлипкал, а Левонтий, услыхав это, смолк и зовет меня:
"Дядя! а дядя!"
"Что, - говорю, - добрый молодец?"
"А знаешь ли ты, - говорит, - кто это наша мать, про которую тут
поется?"
"Рахиль", - отвечаю.
"Нет, - говорит, - это в древности была Рахиль, а теперь это
таинственно надо понимать".
"Как же, - спрашиваю, - таинственно?"
"А так, - отвечает, - что это слово с преобразованием сказано".
"Ты, - говорю, - смотри, дитя: не опасно ли ты умствуешь?"
"Нет, - отвечает, - я это в сердце моем чувствую, что крестует бо ся
Спас нас ради того, что мы его едиными усты и единым сердцем не ищем".
Я еще пуще испугался, к чему он стремится, и говорю:
"Знаешь что, Левонтьюшко: пойдем-ко мы отсюда скорее из Москвы в
нижегородские земли, изографа Севастьяна поищем, он ноне, я слышал, там
ходит".
"Что же: пойдем, - отвечает, - здесь, на Москве, меня какой-то нужный
дух больно нудит, а там леса, поветрие чище, и там, - говорит, - я слыхал,
есть старец Памва, анахорит совсем беззавистный и безгневный, я бы его
узреть хотел".
"Старец Памва, - отвечаю со строгостию, - господствующей церкви слуга,
что нам на него смотреть?"
"А что же, - говорит, - за беда, я для того и хотел бы его видеть, дабы
внять, какова господствующей церкви благодать".
Я его пощунял, "какая там, говорю, благодать", а сам чувствую, что он
меня правее, потому что он жаждет испытывать, а я чего не ведаю, то
отвергаю, но упорствую на своем противлении и говорю ему самые пустяки.
"Церковные, - говорю, - и на небо смотрят не с верою, а в Аристотилевы
врата (*61) глядят и путь в море по звезде языческого бога Ремфана
определяют; а ты с ними в одну точку смотреть захотел?"
А Левонтий отвечает:
"Ты, дядя, баснишь: никакого бога Ремфана не было и нет, а вся единою
премудростию создано".
Я от этого словно еще глупее стал и говорю:
"Церковные кофий пьют!"
"А что за беда, - отвечает Левонтий, - кофий боб, он был Давиду-царю в
дарах принесен".
"Откуда, - говорю, - ты это все знаешь?"
"В книгах, - говорит, - читал".
"Ну так знай же, что в книгах не все писано".
"А что, - говорит, - там еще не написано?"
"Что? что не написано?" - А сам вовсе уже не знаю, что сказать, да
брякнул ему:
"Церковные, - говорю, - зайцев едят, а заяц поганый".
"Не погань, - говорит, - богом созданного, это грех".
"Как, - говорю, - не поганить зайца, когда он поганый, когда у него
ослий склад и мужеженское естество и он рождает в человеке густую и
меланхолическую кровь?"
Но Левонтий засмеялся и говорит:
"Спи, дядя, ты невегласы глаголешь!"
Я, признаюсь вам, тогда еще ясно не разгадал, что такое в душе сего
благодатного юноши делалось, но сам очень обрадовался, что он больше
говорить не хочет, ибо я и сам понимал, что я в сердцах невесть что
говорю, и умолк я и лежу да только думаю:
"Нет; это в нем такое сомнение от тоски стало, а вот завтра поднимемся
и пойдем, так оно все в нем рассеется"; но про всякий же случай я себе на
уме положил, что буду с ним некое время идти молча, дабы показать ему, что
я как будто очень на него сержусь.
Но только в волевращном характере моем нет совсем этой крепости, чтобы
притворяться сердитым, и мы скоро же опять начали с Левонтием говорить, но
только не о божестве, потому что он был сильно против меня начитавшись, а
об окрестности, к чему ежечасный предлог подавали виды огромных темных
лесов, которыми шел путь наш. Обо всем этом своем московском разговоре с
Левонтием я старался позабыть и решил наблюдать только одну осторожность,
чтобы нам с ним как-нибудь не набежать на этого старца Памву анахорита
(*62), которым Левонтий прельщался и о котором я сам слыхал от церковных
людей непостижимые чудеса про его высокую жизнь.
"Но, - думаю себе, - чего тут много печалиться, уж если я от него
бежать стану, так он же сам нас не обретет!"
И идем мы опять мирно и благополучно и, наконец, достигши известных
пределов, добыли слух, что изограф Севастьян, точно, в здешних местах
ходит, и пошли его искать из города в город, из села в село, и вот-вот
совсем по его свежему следу идем, совсем его достигаем, а никак не
достигнем. Просто как сворные псы бежим, по двадцати, по тридцати верст
переходы без отдыха делаем, а придем, говорят:
"Был он здесь, был, да вот-вот всего с час назад ушел!"
Бросимся вслед, не настигаем!
И вот вдруг на одном таком переходе мы с Левонтием и заспорили: я
говорю: "нам надо идти направо", а он спорит: "налево", и, наконец, чуть
было меня не переспорил, но я на своем пути настоял. Но только шли мы,
шли, и, наконец, вижу, не знаю, куда зашли, и нет дальше ни тропы, ни
следу.
Я говорю отроку:
"Пойдем, Лева, назад!"
А он отвечает:
"Н-ет, не могу я, дядя, больше идти, - сил моих нет".
Я всхлопотался и говорю:
"Что тебе, дитятко?"
А он отвечает:
"Разве, - говорит, - ты не видишь, меня отрясовица бьет?"
И вижу, точно, весь он трясется, и глаза блуждают. И как все это,
милостивые государи, случилось вдруг! Ни на что не жаловался, шел бодро и
вдруг сел в леску на траву, а головку положил на избутелый (*63) пень и
говорит:
"Ой, голова моя, голова! ай, горит моя голова огнем-пламенем! Не могу я
идти; не могу больше шагу ступить!" - а сам, бедняга, даже к земле
клонится, падает.
А дело под вечер.
Ужасно я испугался, а пока мы тут подождали, не облегчит ли ему недуг,
стала ночь; время осеннее, темное, место незнакомое, вокруг одни сосны и
ели могучие, как аркефовы древеса, а отрок просто помирает. Что тут
делать! Я ему со слезами говорю:
"Левушка, батюшка, поневолься, авось до ночлежка дойдем".
А он клонит головушку, как скошенный цветок, и словно во сне бредит:
"Не тронь меня, дядя Марко; не тронь и сам не бойся".
Я говорю:
"Помилуй, Лева, как не бояться в такой глуши непробудной".
А он говорит:
- "Не спяй и бдяй сохранит".
Я думаю: "Господи! что это с ним такое?" А сам в страхе все-таки стал
прислушиваться, и слышу, по лесу вдалеке что-то словно потрескивает...
"Владыко многомилостиво! - думаю, - это, верно, зверь, и сейчас он нас
растерзает!" И уже Левонтия не зову, потому что вижу, что он точно сам из
себя куда-то излетел и витает, а только молюсь: "Ангеле Христов, соблюди
нас в сей страшный час!" А треск-от все ближе и ближе слышится, и вот-вот
уже совсем подходит... Здесь я должен вам, господа, признаться в великой
своей низости: так я оробел, что покинул больного Левонтия на том месте,
где он лежал, да сам белки проворнее на дерево вскочил, вынул сабельку и
сижу на суку да гляжу, что будет, а зубами, как пуганый волк, так и
ляскаю... И вдруг-с замечаю я во тьме, к которой глаз мой пригляделся, что
из лесу выходит что-то поначалу совсем безвидное, - не разобрать, зверь
или разбойник, но стал приглядываться и различаю, что и не зверь и не
разбойник, а очень небольшой старичок в колпачке, и видно мне даже, что в
поясу у него топор заткнут, а на спине большая вязанка Дров, и вышел он на
поляночку; подышал, подышал часто воздухом, точно со всех сторон поветрие
собирал, и вдруг сбросил на землю вязанку и, точно почуяв человека, идет
прямо к моему товарищу. Подошел, нагнулся, посмотрел в лицо и взял его за
руку да и говорит:
"Встань, брате!"
И что же вы изволите думать? вижу я, поднял он Левонтия, и ведет прямо
к своей вязаночке, и взвалил ее ему на плечи, и говорит:
"Понеси-ко за мною!"
А Левонтий и понес.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12



Похожие:

Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconЛекция 20. Николай Семенович Лесков. Духовное сословие по свидетельству Н. С. Лескова
В xix-м веке больше не нашлось ни одного писателя, кроме Лескова, который бы нашёл в себе мужество писать о духовенстве
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconЛекция 19. Николай Семенович Лесков (1831 — 1895 годы). Свидетель-соглядатай русской жизни (наблюдатель инкогнито)
Аксаков напишет «Семейную хронику», «Детские годы Багрова внука», но его «Воспоминания» читать уже невозможно, так как чувствуется,...
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconКузьмин николай Семенович, капитан дальнего плавания, генеральный директор чмп «Экомор-1»
Кузьмин николай Семенович, капитан дальнего плавания, генеральный директор чмп «Экомор-1» Союза рыбопромышленников севера в конце...
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconНиколай Семёнович Тихонов

Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconДостоевский о русском дворянстве
Возвращая эти "Записки" молодому человеку с одобрением, Николай Семенович, между
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconШорников павел Семенович
Шорников павел Семенович, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1970-х годах возглавлял экипажи траулеров «А. Маркин»,...
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconСогачев леонид Семенович
Согачев леонид Семенович, капитан-директор на судах Мурманского тралового флота. В 1979 году руководимый им экипаж бмрт «Всполох»...
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconЗолотарев владислав Семенович
Золотарев владислав Семенович, капитан рс-73 «Заинск» Мурманрыбпрома в 1979 году. Сейнер делал сквозные рейсы, то есть по несколько...
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconКарпенко геннадий Семенович
Карпенко геннадий Семенович, капитан-директор на судах Мурманского тралового флота. Имея многолетний опыт работы штурманом, в 1979...
Лесков Николай Семенович — Лесков Николай Семенович. Запечатленный ангел iconТихомиров геннадий Семенович
Тихомиров геннадий Семенович, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1964 году возглавлял экипаж траулера «Джанкой» на промысле...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов