Федор Михайлович Достоевский. Хозяйка icon

Федор Михайлович Достоевский. Хозяйка



НазваниеФедор Михайлович Достоевский. Хозяйка
страница6/8
Дата конвертации30.05.2012
Размер1.13 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8

меня, горячее сердце? Послушай сестрицу свою! Знать, мало спознал ты ее

лютого горя! Хотела б я рассказать, как я с ним год прожила, да не стану...

А минул год, ушел он с товарищами вниз по реке, и осталась я у названой

матушки его во пристани ждать. Жду его месяц - другой - и повстречалась я в

пригородье с молодым купцом, взглянула на него и вспомнила про былые годы

золотые. "Любушка-сестрица! - говорит он, как два слова перемолвил со мной.

- Я Алеша, твой названый суженый, нас детьми старики на словах повенчали;

забыла меня, вспомни-ка, я из вашего места..." - "А что говорят обо мне в

вашем месте?" - "А говорит людской толк, что ты нечестно пошла, девичий стыд

позабыла, с разбойником, душегубцем спозналась", - говорит мне Алеша,

смеясь. - "А ты что про меня говорил?" - "Много хотел говорить, как сюда

подъезжал, - и смутилось в нем сердце, - много сказать захотелось, а теперь

душа у меня помертвела, как завидел тебя; сгубила ты меня! - говорит. - Купи

ж и мою душу, возьми ее, хоть насмейся над сердцем, любовью моей, красная

девица. Я теперь сиротинушка, хозяин свой, и душа-то моя своя, не чужая, не

продавал ее никому, как иная, что память свою загасила, а сердце не покупать

стать, даром отдам, да, видно, дело оно наживное!" Я засмеялась; и не раз и

не два говорил - целый месяц в усадьбе живет, бросил товары, своих отпустил,

один-одинешенек. Жаль мне стало его сиротских слез. Вот и сказала я ему раз

поутру: "Жди меня, Алеша, как стемнеет ночь, пониже у пристани; поедем с

тобой в твое место! опостылела мне жизнь моя горемычная!" Вот ночь пришла, я

узелок навязала, и душа заныла, заиграла во мне. Смотрю, входит хозяин мой

нежданно, неведомо. "Здравствуй; пойдем; на реке будет буря, а время не

ждет". Я пошла за ним; к реке подошли, а до своих было далеко плыть;

смотрим: лодка и знакомый в ней гребец сидит, словно поджидает

кого."Здравствуй, Алеша, бог в помочь тебе! Что? аль на пристани запоздал,

суда свои поспешаешь? Довези-ка, добрый человек, вот меня, с хозяюшкой, к

своим в наше место; лодку свою я отпустил, а вплавь пойти не умею". -

"Садись, - сказал Алеша, а у меня вся душа изныла, как заслышала я голос

его. - Садись и с хозяюшкой; ветер для всех, а в моем терему и для вас будет

место". Сели; ночь была темная, звезды попряталась, ветер завыл, встала

волна, а от берега мы с версту отъехали. Все трое молчим.

"Буря! - говорит мой хозяин.
- И не к добру эта буря! Такой бури я

сродясь еще на реке не видал, какая теперь разыграется! Тяжело нашей лодке!

не сносить ей троих!" -"Да, не сносить, - отвечает Алеша, - и один из нас,

знать, лишний выходит"; говорит, а у самого голос дрожит, как струна. "А

что, Алеша? знал я тебя малым дитей, братался с твоим родным батюшкой,

хлеб-соль вместе водили, - скажи мне, Алеша, дойдешь без лодки до берега или

сгинешь ни за что, душу погубишь свою?" - "Не дойду!" - "А ты, добрый

человек, как случится, неровен час, и тебе порой водицы испить, дойдешь или

нет?" - "Не дойду; тут и конец моей душеньке, не сносить меня бурной реке!"

- "Слушай же ты теперь, Катеринушка, жемчужина моя многоценная! помню я одну

такую же ночь, только тогда не колыхалась волна, звезды сияли и месяц

светил... Хочу тебя так, спроста, спросить, не забыла ли ты?" - "Помню" - я

говорю... "А как не забыла ее, так и уговора не забыла, как учил один

молодец одну красну девицу волюшку свою похитить назад у немилова, - - а?" -

"Нет, и того не забыла", - говорю, а сама ни жива ни мертва. "А не забыла!

так вот теперь в лодке нам тяжело. Уж не пришло ли чье время? Скажи, родная,

скажи, голубица, проворкуй нам по-голубиному свое слово ласковое..."

- Я слова моего не сказала тогда! - прошептала Катерина, бледнея... Она

не докончила.

- Катерина! - раздался над ними глухой, хриплый голос.

Ордынов вздрогнул. В дверях стоял Мурин. Он был едва закрыт меховым

одеялом, бледен как смерть и смотрел на них почти обезумевшим взглядом.

Катерина бледнела больше и больше и тоже смотрела на него неподвижно,

как-будто очарованная.

- Иди ко мне, Катерина! - прошептал больной едва слышным голосом и

вышел из комнаты. Катерина все еще смотрела неподвижно в воздух, все будто

бы еще старик стоял перед нею. Но вдруг кровь мгновенно опалила ее бледные

щеки, и она медленно приподнялась с постели. Ордынов вспомнил первую

встречу.

- Так до завтра же, слезы мои! - сказала она, как-то странно усмехаясь.

- До завтра! Помни ж, на чем перестала я: "Выбирай из двух: кто люб или не

люб тебе, красная девица!" Будешь помнить, подождешь одну ночку? - повторила

она, положив ему свои руки на плеча и нежно смотря на него.

- Катерина, не ходи, не губи себя! Он сумасшедший! - шептал Ордынов,

дрожа за нее.

- Катерина! - раздался голос за перегородкой.

- Что ж? зарежет небось? - отвечала, смеясь, Катерина. - Доброй ночи

тебе, сердце мое ненаглядное, голубь горячий мой, братец родной! - говорила

она, нежно прижав его голову к груди своей, тогда как слезы оросили вдруг

лицо ее. - Это последние слезы. Переспи ж свое горе, любезный мой,

проснешься завтра на радость. - И она страстно поцеловала его.

- Катерина! Катерина! - шептал Ордынов, упав перед ней на колени и

порываясь остановить ее. - Катерина!

Она обернулась, улыбаясь кивнула ему головою и вышла из комнаты.

Ордынов слышал, как она вошла к Мурину; он затаил дыхание, прислушиваясь; но

ни звука не услышал он более. Старик молчал или, может быть, опять был без

памяти... Он хотел было идти к ней туда, но ноги его подкашивались... Он

ослабел и присел на постели...


II

Долго не мог он узнать часа, когда очнулся. Были рассвет или сумерки: в

комнате все еще было темно. Он не мог означить именно, сколько времени спал,

но чувствовал, что сон его был сном болезненным. Опомнясь, он провел рукой

по лицу, как будто снимая с себя сон и ночные видения. Но когда он хотел

ступить на пол, то почувствовал, что как будто все тело его было разбито и

истомленные члены отказывались повиноваться. Голова его болела и кружилась,

и все тело обдавало то мелкою дрожью, то пламенем. Вместе с сознанием

воротилась и память, и сердце его дрогнуло, когда в один миг пережил он

воспоминанием всю прошлую ночь. Сердце его сильно билось в ответ на его

раздумье, так горячи, свежи были его ощущения, что как будто не ночь, не

долгие часы, а одна минута прошла по уходе Катерины. Он чувствовал, что

глаза его еще не обсохли от слез, - или новые, свежие слезы брызнули как

родник из горячей души его? И, чудное дело! ему даже сладостны были муки

его, хотя он глухо слышал всем составом своим, что не вынесет более такого

насилия. Была минута, когда он почти чувствовал смерть и готов был встретить

ее как светлую гостью: так напряглись его впечатления, таким могучим порывом

закипела по пробуждении вновь его страсть, таким восторгом обдало душу его,

что жизнь, ускоренная напряженною деятельностью, казалось, готова была

перерваться, разрушиться, истлеть в один миг и угаснуть навеки. Почти в эту

ж минуту, как бы в ответ на тоску его, в ответ его задрожавшему сердцу,

зазвучал знакомый, - как та внутренняя музыка, знакомая душе человека в час

радости о жизни своей, в час безмятежного счастья, - густой, серебряный

голос Катерины. Близко, возле, почти над изголовьем его, началась песня,

сначала тихо и заунывно... Голос то возвышался, то опадал, судорожно

замирая, словно тая' про себя и нежно лелея свою же мятежную муку

ненасытимого, сдавленного желания, безвыходно затаенного в тоскующем сердце;

то снова разливался соловьиною трелью и, весь дрожа, пламенея уже

несдержимою страстью, разливался в целое море восторгов, в море могучих,

беспредельных, как первый миг блаженства любви, звуков. Ордынов отличал и

слова: они были просты, задушевны, сложенные давно, прямым, спокойным,

чистым и ясным самому себе чувством. Но он забывал их, он слышал лишь одни

звуки. Сквозь простой, наивный склад песни ему сверкали другие слова,

гремевшие всем стремлением, которое наполняло его же грудь, давшие отклик

сокровеннейшим, ему же неведомым, изгибам страсти его, прозвучавшим ему же

ясно, целым сознанием, о ней. И то слышался ему последний стон безвыходно

замершего в страсти сердца, то радость воли и духа, разбившего цепи свои и

устремившегося светло и свободно в неисходное море невозбранной любви; то

слышалась первая клятва любовницы с благоуханным стыдом за первую краску в

лице, с молениями, со слезами, с таинственным, робким шепотом; то желание

вакханки, гордое и радостное силой своей, без покрова, без тайны, с

сверкающим смехом обводящее кругом опьяневшие очи...

Ордынов не выдержал окончания песни и встал с постели. Песня тотчас

затихла.

- Доброе утро с добрым днем прошли, мой желанный! - зазвучал голос

Катерины, - добрый вечер тебе! Встань, приди к нам, пробудись на светлую

радость; ждем тебя, я да хозяин, люди все добрые, твоей воле покорные;

загаси любовью ненависть, коли все еще сердце обидой болит. Скажи слово

ласковое!...

Ордынов уже вышел из комнаты на первый оклик ее, и едва понял он, что

входит к хозяевам. Перед ним отворилась дверь, и, ясна как солнце,

заблестела ему золотая улыбка чудной его хозяйки. В этот миг он не видал, не

слыхал никого, кроме ее. Мгновенно вся жизнь, вся радость его слились в одно

в его сердце - в светлый образ его Катерины.

- Две зари прошло, - сказала она, подавая ему свои руки, - как мы

попрощались с тобой; вторая гаснет теперь, посмотри в окно. Словно две зари

души красной девицы, - промолвила, смеясь, Катерина, - одна, что первым

стыдом лицо разрумянит, как впервинки скажется в груди одинокое девичье

сердце, а другая, как забудет первый стыд красная девица, горит словно

полымем, давит девичью грудь и гонит в лицо румяную кровь... Ступай, ступай

в наш дом, добрый молодец! Что стоишь на пороге? Честь тебе да любовь, да

поклон от хозяина!

С звонким, как музыка, смехом взяла она руку Ордынова ввела его в

комнату. Робость вошла в его сердце. Все пламя, весь пожар, пламеневший в

груди его, словно истлели и угасли в один миг и на один миг; он с смущением

опустил глаза и боялся смотреть на нее. Он чувствовал, что она так чудно

прекрасна, что не сносить его сердцу знойного ее взгляда. Никогда еще он не

видал так своей Катерины. Смех и веселье в первый раз засверкали в лице ее и

иссушили грустные слезы на ее черных ресницах. Его рука дрожала в ее руке. И

если б он поднял глаза, то увидел бы, что Катерина с торжествующей улыбкой

приковала светлые очи к лицу его, отуманенному смущением и страстью.

- Встань же, старый! - сказала она наконец, как будто сама только

опомнившись, - скажи гостю слово приветливое. Гость что брат родной! Встань

же, непоклонный, спесивый старинушка, встань, поклонись, гостя за белые руки

возьми, посади за стол!

Ордынов поднял глаза и как будто теперь лишь опомнился. Он теперь

только подумал о Мурине. Глаза старика, словно потухавшие в предсмертной

тоске, смотрели на него неподвижно; и с болью в душе вспомнил он этот

взгляд, сверкнувший ему в последний раз из-под нависших черных, сжатых, как

и теперь, тоскою и гневом бровей. Голова его слегка закружилась. Он

огляделся кругом и теперь только сообразил все ясно, отчетливо. Мурин все

еще лежал на постели, но он был почти одет и как будто уже вставал и выходил

в это утро. Шея была обвязана, как и прежде, красным платком, на ногах были

туфли. Болезнь, очевидно, прошла, только лицо все еще было страшно бледно и

желто. Катерина стояла возле постели, опершись рукою на стол, и внимательно

смотрела на обоих. Но приветливая улыбка не сходила с лица ее. Казалось, все

делалось по ее мановению.

- Да! Это ты, - сказал Мурин, приподымаясь и садясь на постели. - Ты

мой жилец. Виноват я перед тобою, барин, согрешил и обидел тебя

незнамо-неведомо, пошалил намедни с ружьем. Кто ж те знал, что на тебя тоже

находит черная немочь? А со мною случается, - прибавил он хриплым,

болезненным голосом, хмуря брови свои и невольно отводя глаза от

Ордынова.Беда идет - не стучит в ворота, как вор подползет! Я и ей чуть ножа

ономнясь в грудь не всадил... - промолвил он, кивнув головой на Катерину. -

Болен я, припадок находит, ну, и довольно с тебя! Садись - будешь гость!.

Ордынов все еще пристально смотрел на него.

- Садись же, садись! - крикнул старик в нетерпении, - садись, коли ей

это любо! Ишь вы, побратались, единоутробные! Слюбились, словно любовники!

Ордынов сел.

- Видишь, сестрица какая, - продолжал старик, засмеявшись и показав два

ряда своих белых, целых до единого зубов. - Милуйтесь, родные мои! Хороша ль

у тебя сестрица, барин? скажи, отвечай! На, смотри-ка, как щеки ее полымем

пышат. Да оглянись же, почествуй всему свету красавицу! Покажи, что болит по

ней ретивое!

Ордынов нахмурил брови и злобно посмотрел на старика. Тот вздрогнул от

его взгляда. Слепое бешенство закипело в груди Ордынова. Он каким-то

животным инстинктом чуял близ себя врага насмерть. Он сам не мог понять, что

с ним делается, рассудок отказывался служить ему.

- Не смотри! - раздался голос сзади его. Ордынов оглянулся.

- Не смотри же, не смотри, говорю, коли бес наущает, пожалей свою любу,

- говорила, смеясь, Катерина и вдруг сзади закрыла рукою глаза его; потом

тотчас же отняла свои руки и закрылась сама. Но краска лица как будто

пробивалась сквозь ее пальцы. Она отняла руки и, вся горя, как огонь,

попробовала светло и нетрепетно встретить их смех и любопытные взгляды. Но

оба молча глядели на нее - Ордынов с каким-то изумлением любви, как будто в

первый раз такая страшная красота пронзила сердце его; старик внимательно,

холодно. Ничего не выражалось на его бледном лице; только губы синели и

слегка трепетали.

Катерина подошла к столу, уже не смеясь более, и стала убирать книги,

бумаги, чернилицу, все, что было на столе, и сложила все на окно. Она дышала

скоро, прерывисто и по временам жадно впивала в себя воздух, как будто ей

сердце теснило. Тяжело, словно волна прибрежная, опускалась и вновь

подымалась ее полная грудь. Она потупила глаза, и черные, смолистые ресницы,

как острые иглы, заблистали на светлых щеках ее...

- Царь-девица! - сказал старик.

- Владычица моя! - прошептал Ордынов, дрогнув всем телом. Он взгляд на

мгновение - жадный, злой, холодно-презрительный. Ордынов привстал было с

места, но как будто невидимая сила сковала ему ноги. Он снова уселся. Порой

он сжимал свою руку, как будто не доверяя действительности. Ему казалось,

что кошмар его душит и что на глазах его все еще лежит страдальческий,

болезненный сон. Но чудное дело! Ему не хотелось проснуться...

Катерина сняла со стола старый ковер, потом открыла сундук, вынула из

него драгоценную скатерть, всю расшитую яркими шелками и золотом, и накрыла

ею на стол; потом вынула из шкафа старинный, прадедовский, весь серебряный

поставец, поставила его на середину стола и отделила от него три серебряные

чарки - хозяину, гостю и чару себе; потом важным, почти задумчивым взглядом

посмотрела на старика и на гостя.

- Кто ж из нас кому люб иль не люб? - сказала она. - Кто не люб кому,

тот мне люб и со мной будет пить свою чару. А мне всяк из вас люб, всяк

родной: так пить всем на любовь и согласье!

- Пить да черную думу в вине топить! - сказал старик изменившимся

голосом. - Наливай, Катерина!

- А ты велишь наливать? - спросила Катерина, смотря на Ордынова.

Ордынов молча подвинул свою чарку.

- Стой! У кого какая загадка и думушка, пусть по его же хотенью и

сбудется! - сказал старик, подняв свою чару.

Все стукнули чарками ы выпили.

- Давай же мы теперь выпьем с тобой, старина! - сказала -Катерина,

обращаясь к хозяину. - Выпьем, коли ласково твое сердце ко мне! выпьем за

прожитое счастье, ударим поклон прожитым годам, сердцем за счастье да

любовью поклонимся! Вели ж наливать, коли горячо твое сердце но мне!

- Винцо твое крепко, голубица моя, а сама только губки помочишь! -

сказал старик, смеясь и подставляя вновь свою чару.

- Ну, я отхлебну, а ты пей до дна!.. Что жить, старинушка, тяжелую думу

за собой волочить; а только сердце поет с думы тяжелой! Думушка с горя идет,

думушка горе зовет, а при счастье зовется без думушки! Пей, старина ! Утопи

свою думушку!

- Много ж, знать, горя у тебя накипело, коли так на него ополчаешься!

Знать, разом хочешь покончить, белая голубка моя. Пью с тобой, Катя! А у

тебя есть ли горе, барин, коль позволишь спросить?

- Что есть, то есть про себя, - прошептал Ордынов, не сводя глаз с

Катерины.

- Слышал, старинушка? Я и сама себя долго не знала, не помнила, а

пришло время, все спознала и вспомнила; все, что прошло, ненасытной душой

опять прожила.

- Да, горько, коль на бывалом одном пробиваться начнешь, - сказал

старик задумчиво. - Что прошло, как вино пропито! Что в прошлом счастье?

Кафтан износил, и долой...

- Новый надо! - подхватила Катерина, засмеявшись с натуги, тогда как

две крупные слезинки повисли, как алмазы, на сверкнувших ресницах. - Знать,

веку минутой одной не прожить, да и девичье сердце живуче, не угоняешься в

лад! Спознал, старина? Смотри, я в твоей чаре слезинку мою схоронила!

- А за много ль счастья ты свое горе купила? - сказал Ордынов, и голос

его задрожал от волнения.

- Знать, у тебя, барин, своего много продажного! - отвечал старик, -

что суешься непрошеный. - И он злобно и неслышно захохотал, нагло смотря на

Ордынова.

- А за что продала, то и было, - отвечала Катерина как будто

недовольным, обиженным голосом. - Одному кажется много, другому мало. Один

все отдать хочет, взять нечего, другой ничего не сулит, да за ним идет

сердце послушное! А ты не кори человека, - промолвила она, грустно смотря на

Ордынова, - один такой человек, другой не тот человек, а будто знаешь, зачем

к кому душа просится! Наливай же свою чару, старик! Выпей за счастье твоей

дочки любезной, рабыни твоей тихой, покорной, как впервинки была, как с

тобой спозналась. Подымай свою чару!

- Ин быть так! Наливай же свою! - сказал старик, взяв вяло.

- Стой, старина! подожди пить, дай прежде слово сказать!..

Катерина облокотилась руками на стол и пристально разгоревшимися,

страстными очами смотрела в глаза старику. Какая-то странная решимость сияла

в глазах ее. Но все движения ее были беспокойны, жесты отрывисты,

неожиданны, скоры. Она была вся словно в огне, и чудно делалось это. Но как

будто красота ее росла вместе с волнением, с одушевлением ее. Из

полуоткрытых улыбкою губ, выказывавших два ряда белых, ровных, как жемчуг,

зубов, вылетало порывистое дыхание, слегка приподымая ее ноздри. Грудь

волновалась; коса, три раза обернутая на затылке, небрежно слегка упала на

левое ухо и прикрыла часть горячей щеки. Легкий пот пробивался у ней на

висках.

- Загадай, старина! Загадай мне, родимый мой, загадай прежде, чем ум

пропьешь; вот тебе ладонь моя белая! Ведь недаром тебя у нас колдуном люди

прозвали. Ты же по книгам учился всякую черную грамоту знаешь! Погляди же,

старинушка, расскажи мне всю долю мою горемычную; только, смотри, не солги!

Ну, скажи, как сам знаешь, - будет ли счастье дочке твоей, иль не простишь

ты ее и накличешь ей на дорогу одну злую долю-кручинушку? Скажи, тепел ли

будет мой угол, где обживусь, иль, как пташка перелетная, весь век

сиротинушкой буду меж добрых людей своего места искать? Скажи, кто мне

недруг, кто любовь мне готовит, кто зло про меня замышляет? Скажи, в

одиночку ль моему сердцу, молодому, горячему, век прожить и до века
1   2   3   4   5   6   7   8



Похожие:

Федор Михайлович Достоевский. Хозяйка iconЛекция 22. Фёдор Михайлович Достоевский. Схождение во ад
Михаил Михайлович Достоевский (его брат) вспоминает, что припадки эпилепсии мучили Фёдора Михайловича и до каторги, но усилились...
Федор Михайлович Достоевский. Хозяйка iconФедор Михайлович Достоевский
Жена моя вчера, в бытность нашу у Семена Алексеича, весьма кстати подшутила над вами, говоря, что вас с Татьяной Петровной вышла
Федор Михайлович Достоевский. Хозяйка iconФедор Михайлович Достоевский
Однажды утром, когда я уже совсем собрался идти в должность, вошла ко мне Аграфена, моя кухарка, прачка и домоводка, и, к удивлению...
Федор Михайлович Достоевский. Хозяйка iconФедор Михайлович Достоевский ползунков
Я начал всматриваться в этого человека. Даже в наружности его было что-то такое особенное, что невольно заставляло вдруг, как бы...
Федор Михайлович Достоевский. Хозяйка iconФедор Михайлович Достоевский
А уж известно, что если один петербургский господин вдруг заговорит на улице о чем нибудь с другим, совершенно незнакомым ему господином,...
Федор Михайлович Достоевский. Хозяйка iconФедор Михайлович Достоевский
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С м...
Федор Михайлович Достоевский. Хозяйка iconФедор Михайлович Достоевский
Полина Александровна, увидев меня, спросила, что я так долго? и, не дождавшись ответа, ушла куда то. Разумеется, она сделала это...
Федор Михайлович Достоевский. Хозяйка iconФедор Михайлович Достоевский
...
Федор Михайлович Достоевский. Хозяйка iconФедор Михайлович Достоевский
Хоть кому приятная сумма! Желал бы я видеть теперь человека, для которого эта сумма была бы ничтожною суммою? Такая сумма может далеко...
Федор Михайлович Достоевский. Хозяйка iconФедор Михайлович Достоевский
Пассаже. Имея уже в кармане свой билет для выезда (не столько по болезни, сколько из любознательности) за границу, а следственно,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов