Федор Михайлович Достоевский ползунков icon

Федор Михайлович Достоевский ползунков



НазваниеФедор Михайлович Достоевский ползунков
Дата конвертации29.07.2012
Размер217.09 Kb.
ТипДокументы

Федор Михайлович Достоевский


ПОЛЗУНКОВ


Я начал всматриваться в этого человека. Даже в наружности его было

что-то такое особенное, что невольно заставляло вдруг, как бы вы рассеяны ни

были, пристально приковаться к нему взглядом и тотчас же разразиться самым

неумолкаемым смехом. Так и случилось со мною. Нужно заметить, что глазки

этого маленького господина были так подвижны - или, наконец, что он сам,

весь, до того поддавался магнетизму всякого взгляда, на него устремленного,

что почти инстинктом угадывал, что его наблюдают, тотчас же оборачивался к

своему наблюдателю и с беспокойством анализировал взгляд его. От вечной

подвижности, поворотливости он решительно походил на жируэтку. Странное

дело! Он как будто боялся насмешки, тогда как почти добывал тем хлеб, что

был всесветным шутом и с покорностию подставлял свою голову под все щелчки,

в нравственном смысле и даже в физическом, смотря по тому, в какой находился

компании. Добровольные шуты даже не жалки. Но я тотчас заметил, что это

странное создание, этот смешной человечек вовсе не был шутом из профессии. В

нем оставалось еще кое-что благородного. Его беспокойство, его вечная

болезненная боязнь за себя уже свидетельствовали в пользу его. Мне казалось,

что все его желание услужить происходило скорее от доброго сердца, чем от

материяльных выгод. Он с удовольствием позволял засмеяться над собой во все

горло и неприличнейшим образом, в глаза, но в то же время - и я даю клятву в

том - его сердце ныло и обливалось кровью от мысли, что его слушатели так

неблагородно-жестокосерды, что способны смеяться не факту, а над ним, над

всем существом его, над сердцем, головой, над наружностию, над всею его

плотью и кровью. Я уверен, что он чувствовал в эту минуту всю глупость

своего положения; но протест тотчас же умирал в груди его, хотя непременно

каждый раз зарождался великодушнейшим образом. Я уверен, что все это

происходило не иначе, как от доброго сердца, а вовсе не от материяльной

невыгоды быть прогнанным в толчки и не занять у кого-нибудь денег: этот

господин вечно занимал деньги, то есть просил в этой форме милостыню, когда,

погримасничав и достаточно насмешив на свой счет, чувствовал, что имеет

некоторым образом право занять. Но, боже мой! какой это был заем! и с каким

видом он делал этот заем! Я предположить не мог, чтоб на таком маленьком

пространстве, как сморщенное, угловатое лицо этого человечка, могло

поместиться в одно и то же время столько разнородных гримас, столько

странных разнохарактерных ощущений, столько самых убийственных впечатлений.


Чего-чего тут не было! - и стыд-то, и ложная наглость, и досада с внезапной

краской в лице, и гнев, и робость за неудачу, и просьба о прощении, что смел

утруждать, и сознание собственного достоинства, и полнейшее сознание

собственного ничтожества, - все это, как молнии, проходило по лицу его.

Целых шесть лет пробивался он таким образом на божием свете и до сих пор не

составил себе фигуры в интересную минуту займа! Само собою разумеется, что

очерстветь и заподличаться вконец он не мог никогда. Сердце его было слишком

подвижно, горячо! Я даже скажу более: по моему мнению, это был честнейший и

благороднейший человек в свете, но с маленькою слабостию: сделать подлость

по первому приказанию, добродушно и бескорыстно, лишь бы угодить ближнему.

Одним словом, это был, что называется, человек-тряпка вполне. Всего смешнее

было то, что он был одет почти так же, как все, не хуже, не лучше, чисто,

даже с некоторою изысканностию и с поползновением на солидность и

собственное достоинство. Это равенство наружное и неравенство внутреннее,

его беспокойство за себя и в то же время беспрерывное самоумаление, - все

это составляло разительнейший контраст и достойно было смеху и жалости. Если

б он был уверен сердцем своим (что, несмотря на опыт, поминутно случалось с

ним), что все его слушатели были добрейшие в мире люди, которые смеются

только факту смешному, а не над его обреченною личностию, то он с

удовольствием снял бы фрак свой, надел его как-нибудь наизнанку и пошел бы в

этом наряде, другим в угоду, а себе в наслаждение, по улицам, лишь бы

рассмешить своих покровителей и доставить им всем удовольствие. Но до

равенства он не мог достигнуть никогда и ничем. Еще черта: чудак был

самолюбив и порывами, если только не предстояло опасности, даже великодушен.

Нужно было видеть и слышать, как он умел отделать, иногда не щадя себя,

следовательно с риском, почти с геройством, кого-нибудь из своих

покровителей, уже донельзя его разбесившего. Но это было минутами... Одним

словом, он был мученик в полном смысле слова, но самый бесполезнейший и,

следовательно, самый комический мученик.

Между гостями поднялся общий спор. Вдруг я увидел, что чудак мой

вскакивает на стул и кричит что есть мочи, желая, чтоб ему одному дали

исключительно слово.

- Слушайте, - шепнул мне хозяин. - Он рассказывает иногда прелюбопытные

вещи... Интересует он вас?

Я кивнул головою и втеснился в толпу.

Действительно, вид порядочно одетого господина, вскочившего на стул и

кричавшего всем голосом, возбудил общее внимание. Многие, кто не знали

чудака, переглядывались с недоумением, другие хохотали во все горло.

- Я знаю Федосея Николаича! Я лучше всех должен знать Федосея

Николаича! - кричал чудак с своего возвышения. - Господа, позвольте

рассказать. Я хорошо расскажу про Федосея Николаича! Я знаю одну историю -

чудо!..

- Расскажите, Осип Михайлыч, расскажите.

- Рассказывай!!

- Слушайте же...

- Слушайте, слушайте!!!

- Начинаю; но, господа, это история особенная...

- Хорошо, хорошо!

- Это история комическая.

- Очень хорошо, превосходно, прекрасно, - к делу!

- Это эпизод из собственной жизни вашего нижайшего...

- Ну зачем же вы трудились объявлять, что она комичекая !

- И даже немного трагическая!

- А???!

- Словом, та история, которая вам всем доставляет счастие слушать меня

теперь, господа, - та история, вследствие которой я попал в такую интересную

для меня компанию.

- Без каламбуров!

- Та история...

- Словом, та история, - уж доканчивайте поскорее аполог, - та история,

которая чего-нибудь стоит, - примолвил сиплым голосом один белокурый молодой

господин с усами, запустив руку в карман своего сюртука и как будто нечаянно

вытащив оттуда кошелек вместо платка.

- Та история, мои сударики, после которой я бы желал видеть многих из

вас на моем месте. И наконец, та история, вследствие которой я не женился!

- Женился!.. жена!.. Ползунков хотел жениться!!

- Признаюсь, я бы желал теперь видеть madame Ползункову!

- Позвольте поинтересоваться, как звали прошедшую madame Ползункову, -

пищал один юноша, пробираясь к рассказчику .

- Итак, первая глава, господа: то было ровно шесть лет тому, весной,

тридцать первого марта, - заметьте число, господа, - накануне...

- Первого апреля! - закричал юноша в завитках.

- Вы необыкновенно угадливы-с. Был вечер. Над уездным городом N.

сгущались сумерки, хотела выплыть луна... ну, и все там как следует. Вот-с,

в самые поздние сумерки, втихомолочку, и я выплыл из своей квартиренки, -

простившись с моей замкнутой покойницей бабушкой. Извините, господа, что я

употребляю такое модное выражение, слышанное мной в последний раз у Николай

Николаича. Но бабушка моя была вполне замкнутая: она была слепа, нема,

глуха, глупа, - все что угодно!.. Признаюсь, я был в трепете, я собирался на

великое дело; сердчишко во мне билось, как у котенка, когда его хватает

чья-нибудь костлявая лапа за шиворот.

- Позвольте, monsieur Ползунков!

- Чего требуете?

- Рассказывайте проще; пожалуйста,не слишком старайтесь!

- Слушаю-с, - проговорил немного смутившийся Осип Михайлыч . - Я вошел

в домик Федосея Николаича (благоприобретенный-c). Федосей Николаич, как

известно, не то чтобы сослуживец, но целый начальник. Обо мне доложили и

тотчас же ввели в кабинет. Как теперь вижу: совсем, совсем почти темная

комната, свечей не подают. Смотрю, входит Федосей Николаич. Так мы остаемся

с ним в темноте...

- Что ж бы такое произошло между вами? - спросил один офицер.

- А как вы полагаете-с? - спросил Ползунков, немедленно обращаясь, с

судорожно шевельнувшимся лицом, к юноше в завитках.

- Итак, господа, тут произошло одно странное обстоятельство. То есть

странного тут не было ничего, а было, что называется, дело житейское, - я

просто-запросто вынул из кармана сверток бумаг, а он из своего сверток

бумажек, только государственными...

- Ассигнациями?

- Ассигнациями-с, и мы поменялись.

- Бьюсь об заклад, что тут пахло взятками, - проговорил один солидно

одетый и выстриженный молодой господин.

- Взятками-с! - подхватил Ползунков. - Эх! Пусть я буду либералом,

Каких много видел я!

если вы тоже, как вам попадется служить в губернии, не погреете рук... на

родном очаге... Зане, сказал один литератор:

И дым отечества нам сладок и приятен1

Мать, мать, господа, родная, родина-то наша, мы птенцы, так мы ее и

сосем!..

Поднялся общий смех.

- А только, поверите ли, господа, я никогда не брал взяток, - сказал

Ползунков, недоверчиво оглядывая все собрание.

Гомерический, неумолкаемый смех всем залпом своим накрыл слова

Ползункова.

- Право, так, господа...

Но тут он остановился, продолжая оглядывать всех с каким-то странным

выражением лица. Может быть, - кто знает, - может быть, в эту минуту ему

вспало на ум, что он почестнее многих из всей этой честной компании...

Только серьезное выражение лица его не исчезало до самого окончания всеобщей

веселости.

- Итак, - начал Ползунков, когда все поумолкли, - хотя я никогда не

брал взяток, но в этот раз грешен: положил в карман взятку... с

взяточника... То есть были кое-какие бумажки в руках моих, которые если б я

захотел послать кой-кому, так худо бы пришлось Федосею Николаичу.

- Так, стало быть, он их выкупил?

- Выкупил-с.

- Много дал?

- Дал столько, за сколько иной в наше время продал бы совесть свою,

всю, со всеми варьяциями-с... если бы только что-нибудь дали-с. Только меня

варом обдало, когда я положил в карман денежки. Право, я не знаю, как это со

мной всегда делается, господа, - но вот, ни жив ни мертв, губами шевелю,

ноги трясутся; ну, виноват, виноват, совсем виноват, в пух засовестился,

готов прощенья просить у Федосея Николаича...

- Ну, что ж он, простил?

- Да я не просил-с... я только так говорю, что так оно было тогда; у

меня, то есть, сердце горячее. Вижу, смотрит мне прямо в глаза:

- Бога, говорит, вы не боитесь, Осип Михайлыч.

Ну, что делать! Я этак развел из приличия руки, голову на сторону: "Чем

же, я говорю, бога не боюсь, Федосей Николаич?." Только уж так говорю, из

приличия... сам сквозь землю провалиться готов.

- Быв так долго другом семейства нашего, быв, могу сказать, сыном, - и

кто знает, что небо предполагало, Осип Михайлыч! И вдруг что же, донос,

готовить донос, и вот теперь!.. Что после этого думать о людях, Осип

Михайлыч?

Да ведь как, господа, как рацею читал! "Нет, говорит, вы мне скажите,

что после этого думать о людях, Осип Михайлыч?" Что, думаю, думать! Знаете,

и в горле заскребло, и голосенко дрожит, ну уж предчувствую свой скверный

норов и схватился за шляпу...

- Куда ж вы, Осип Михайлыч? Неужели накануне такого дня... Неужели вы и

теперь злопамятствуете; чем я против вас согрешил?..

- Федосей Николаич, говорю, Федосей Николаич!

Ну, то есть растаял, господа, как мокрый сахар-медович, растаял. Куда!

и пакет, что в кармане лежит с государственными, и тот словно тоже кричит:

неблагодарный ты, разбойник, тать окаянный, - словно пять пудов в нем, так

тянет... (А если б и взаправду в нем пять пудов было!..)

- Вижу, - говорит Федосей Николаич, - вижу ваше раскаяние ... вы,

знаете, завтра...

- Марии Египетские-с...

- Ну, не плачь, - говорит Федосей Николаич, - полно: согрешил и

покаялся! пойдем! Может быть, удастся мне возвратить говорит, вас опять на

путь истинный...Может быть, скромные пенаты мои (именно, помню, пенаты, так

и выразился, разбойник) согреют, говорит, опять ваше очерств... не скажу

очерствелое, - заблудшее сердце...

Взял он меня, господа, за руку и повел к домочадцам. Мне спину морозом

прохватывает; дрожу! думаю, с какими глазами предстану я... А нужно вам

знать, господа... как бы сказать, здесь выходило одно щекотливое дельце!

- Уж не госпожа ли Ползункова?

- Марья Федосеевна-с, - только не суждено, знать, ей было быть такой

госпожой, какой вы ее называете, не дождалась такой чести! Оно, видите,

Федосей-то Николаич был и прав, говоря, что в доме-то я почти сыном

считался. Оно и было так назад тому полгода, когда еще был жив один юнкер в

отставке Михайло Максимыч Двигайлов по прозвищу. Только он волею божию

помре, а завещание-то совершить все в долгий ящик откладывал; оно и вышло

так, что ни в каком ящике его не отыскали потом...

- Ух!!!

- Ну ничего, нечего делать, господа, простите, обмолвился, -

каламбурчик-то плох, да это бы еще ничего, что он плох, - штука-то была еще

плоше, когда я остался, так сказать, с нулем в перспективе, потому что

юнкер-то в отставке - хоть меня в дом к нему и не пускали (на большую ногу

жил, затем что были руки длинны!), - а тоже, может быть не ошибкой, родным

сыном считал.

- Ага!!

- Да-с, оно вот как-с! Ну, и стали мне носы показывать у Федосея

Николаича. Я замечал-замечал, крепился-крепился, а тут вдруг, на беду мою (а

может, и к счастью!), как снег на голову ремонтер наскакал на наш городишко.

Дело-то оно его, правда, подвижное, легкое, кавалерийское, - только так

плотно утвердился у Федосея Николаича, - ну, словно мортира, засел! Я

обиходцем да стороночкой, по подлому норову, "так и так, говорю, Федосей

Николаич, за что ж обижать! Я в некотором роде уж сын... Отеческого-то,

отеческого когда я дождусь..." Начал он мне, сударик ты мой, отвечать! ну,

то есть начнет говорить, поэму наговорит целую, в двенадцати песнях в

стихах, только слушаешь, облизываешься да руки разводишь от сладости, а

толку нет ни на грош, то есть какого толку, не разберешь, не поймешь, стоишь

дурак дураком, затуманит, словно вьюн вьется, вывертывается; ну, талант,

просто талант, дар такой, что вчуже страх пробирает! Я кидаться пошел во все

стороны: туды да сюды! уж и романсы таскаю, и конфет привожу, и каламбуры

высиживаю, охи да вздохи, болит, говорю, мое сердце, от амура болит, да в

слезы, да тайное объяснение! ведь глуп человек! ведь не проверил у дьячка,

что мне тридцать лет... куды! хитрить выдумал! нет же! не пошло мое дело,

смешки да насмешки кругом, - ну, и зло меня взяло, за горло совсем

захватило, - я улизнул, да в дом ни ногой, думал-думал - да хвать донос! Ну,

поподличал, друга выдать хотел, сознаюсь, материяльцу-то было много, и

славный такой материял, капитальное дело! Тысячу пятьсот серебром принесло,

когда я его вместе с доносом на государственные выменял!

- А! так вот она, взятка-то!

- Да, сударь, вот была взяточка-то-с; поплатился мне взяточник! (И ведь

не грешно, ну, право же, нет!) Ну, вот-с теперь продолжать начну: притащил

он меня, если запомнить изволите, в чайную ни жива ни мертва; встречают

меня: все как будто обиженные, то есть не то что обиженные, - разогорченные

так, что уж просто... Ну, убиты, убиты совсем, а между тем и важность такая

приличная на лицах сияет, солидность во взорах, этак что-то отеческое,

родственное такое... блудный сын воротился к нам, - вот куда пошло! За чай

усадили, а чего, у меня у самого словно самовар в грудь засел, кипит во мне,

а ноги леденеют: умалился, струсил! Марья Фоминишна, супруга его, советница

надворная (а теперь коллежская), мне ты с первого слова начала говорить:

"Что ты, батенька, так похудел", - говорит. "Да так, прихварываю, говорю,

Марья Фоминишна..." Голосенко-то дрожит у меня! А она мне ни с того ни с

сего, знать, выжидала свое ввернуть, ехидна такая: "Что, видно, совесть,

говорит, твоей душе не по мерке пришлась, Осип Михайлыч, отец родной!

Хлеб-соль-то наша, говорит, родственная возопияла к тебе! Отлились, знать,

тебе мои слезки кровавые!" Ей-богу, так и сказала, пошла против совести;

чего! то ли за ней, бой-баба! Только так сидела да чай разливала. А поди-ка,

я думаю, на рынке, моя голубушка, всех баб перекричала бы. Вот какая была

она, наша советница! А тут, на беду мою, Марья Федосеевна, дочка, выходит,

со всеми своими невинностями, да бледненька немножко, глазки раскраснелись,

будто от слез, - я как дурак и погиб тут на месте. А вышло потом, что по

ремонтере она слезки роняла: тот утек восвояси, улепетнул подобру-поздорову,

потому что, знаете, знать (оно пришлось теперь к слову сказать), пришло ему

время уехать, срок вышел, оно не то чтобы и казенный был срок-то! а так...

уж после родители дражайшие спохватились, узнали всю подноготную, да что

делать, втихомолку зашили беду, - своего дому прибыло!.. Ну, нечего делать,

как взглянул я на нее, пропал, просто пропал, накосился на шляпу, хотел

схватить да улепетнуть поскорее; не тут-то было: утащили шляпу мою... Я уж,

признаться, и без шляпы хотел - ну, думаю, - нет же, дверь на крючок

насадили, смешки дружеские начались, подмигиванья да заигрыванья,

сконфузился я, что-то соврал, об амуре понес; она, моя голубушка, за

клавикорды села да гусара, который на саблю опирался, пропела на обиженный

тон, - смерть моя! "Ну, - говорит Федосей Николаич, - все забыто, приди,

приди... в объятия!" Я как был, так тут же и припал к нему лицом на жилетку.

"Благодетель мой, отец ты мой родной!" - говорю, да как зальюсь своими

горючими! Господи, бог мой, какое тут поднялось! Он плачет, баба его плачет,

Машенька плачет... тут еще белобрысенькая одна была: и та плачет... куда -

со всех углов ребятишки повыползли (благословил его домком господь!), и те

ревут... сколько слез, то есть умиление, радость такая, блудного обрели,

словно на родину солдат воротился! Тут угощение подали, фанты пошли: ох,

болит! что болит? - сердце; по ком? Она краснеет, голубушка! Мы с стариком

пуншику выпили, - ну, уходили, усластили меня совершенно...

Воротился я к бабушке. У самого голова кругом ходит; всю дорогу шел да

подсмеивался, дома два часа битых по каморке ходил, старуху разбудил, ей все

счастье поведал. "Да денег-то дал ли, разбойник?" - "Дал, бабушка, дал, дал,

родная моя, дал, привалило к нам, отворяй ворота!" - "Ну, теперь хоть

женись, так в ту ж пору женись, - говорит мне старуха, - знать, молитвы мои

услышаны!" Софрона разбудил. "Софрон, говорю, снимай сапоги". Софрон потащил

с меня сапоги. "Ну, Софроша! Поздравь ты теперь меня, поцелуй! Женюсь,

просто, братец, женюсь, напейся пьян завтра, гуляй душа, говорю: барин твой

женится !" Смешки да игрушки на сердце!.. Уж засыпать было начал; нет,

подняло меня опять на ноги, сижу да думаю; вдруг и мелькни у меня в голове:

завтра-де первое апреля, день-то такой светлый, игривый, как бы так? - да и

выдумал! Что ж, сударики! с постели встал, свечу зажег, в чем был за стол

письменный сел, то есть уж расходился совсем, заигрался, - знаете, господа,

когда человек разыграется! Всей головой, отцы мои, в грязь полез! То есть

вот какой норов: они у тебя вот что возьмут, а ты им вот и это отдашь:

дескать, нате и это возьмите! Они тебя по ланите, а ты им на радостях всю

спину подставишь. Они тебя потом калачом, как собаку, манить начнут, а ты

тут всем сердцем и всей душой облапишь их глупыми лапами - и ну лобызаться!

Ведь вот хоть бы теперь, господа! Вы смеетесь да шепчетесь, я ведь вижу!

После, как расскажу вам всю мою подноготную, меня же начнете на смех

подымать, меня же начнете гонять, а я-то вам говорю, говорю, говорю! Ну, кто

мне велел! Ну, кто меня гонит! Кто у меня за плечами стоит да шепчет:

говори, говори да рассказывай! А ведь говорю же, рассказываю, вам в душу

лезу, словно вы мне, примером, все братья родные, друзья закадышные ...

э-эх!..

Хохот, начинавший мало-помалу подыматься со всех сторон, покрыл наконец

совершенно голос рассказчика, действительно пришедшего в какой-то восторг;

он остановился, несколько минут перебегая глазами по собранию, и потом

вдруг, словно увлеченный каким-то вихрем, махнул рукой, захохотал сам, как

будто действительно находя смешным свое положение, и снова пустился

рассказывать:

- Едва заснул я в ту ночь, господа; всю ночь строчил на бумаге; видите

ли, штуку я выдумал! Эх,господа! припомнить только, так совестно станет! И

добро бы уж ночью: ну, с пьяных глаз, заблудился, напутал вздору, наврал, -

нет же! Утром проснулся ни свет ни заря, всего-то и спал часик-другой, и за

то же! Оделся, умылся, завился, припомадился, фрак новый напялил и прямо на

праздник к Федосею Николаичу, а бумагу в шляпе держу. Встречает меня сам, с

отверстыми, и опять зовет на жилетку родительскую! Я и приосанился, в голове

еще вчерашнее бродит! На шаг отступил. "Нет, говорю, Федосей Николаич, а

вот, коль угодно, сию бумажку прочтите", - да и подаю ее при рапорте; а в

рапорте-то знаете что было? А было: по таким-то да по таким-то такого-то

Осипа Михайлыча уволить в отставку, да под просьбой-то весь чин подмахнул!

Вот ведь что выдумал, господи! и умнее-то ничего придумать не мог! Дескать,

сегодня первое апреля, так я вот и сделаю вид, ради шуточки, что обида моя

не прошла, что одумался за ночь, одумался да нахохлился, да пуще прежнего

обиделся, да, дескать, вот же вам, родные мои благодетели, и ни вас, ни

дочки вашей знать не хочу; денежки-то вчера положил в карман, обеспечен, так

вот, дескать, вам рапорт об отставке. Не хочу служить под таким начальством,

как Федосей Николаич! в другую службу хочу, а там, смотри, и донос подам.

Этаким подлецом представился, напугать их выдумал! и выдумал чем напугать!

А? хорошо, господа? То есть вот заласкалось к ним сердце со вчерашнего дня,

так дай я за это шуточку семейную отпущу, подтруню над родительским

сердечком Федосея Николаича...

Только взял он бумагу мою, развернул, и вижу, шевельнулась у него вся

физиономия. "Что ж, Осип Михайлыч?" А я как дурак: "Первое апреля! с

праздником вас, Федосей Николаич!" - то есть совсем как мальчишка, который

за бабушкино кресло спрятался втихомолку, да потом уф! ей на ухо, во все

горло, - пугать вздумал! Да... да просто даже совестно рассказывать,

господа! Да нет же! я не буду рассказывать!

- Да нет, что же дальше?

- Да нет, да нет, расскажите! Нет, уж рассказывайте! - поднялось со

всех сторон.

- Поднялись, судари мои, толки да пересуды, охи да ахи! и проказник-то

я, и забавник-то я, и перепугал-то я их, ну, такое сладчайшее, что самому

стыдно стало, так что стоишь да со страхом и думаешь: как такого грешника

такое место святое на себе держать может! "Ну, родной ты мой, - запищала

советница, - напугал меня так, что по сю пору ноги трясутся, еле на месте

держат! Выбежала я как полуумная к Маше: Машенька, говорю, что с нами будет!

Смотри, каким твой-то оказывается! Да сама согрешила, родимый, уж ты прости

меня, старуху, опростоволосилась! Ну, думаю: как пошел он от нас вчера,

пришел домой поздно, начал думать, да, может, показалось ему, что нарочно мы

вчера ходили за ним, завлечь хотели, так и обмерла я! Полно, Машенька, полно

мигать мне, Осип Михайлыч нам не чужой; я же твоя мать, дурного ничего не

скажу! Слава богу, не двадцать лет на свете живу: целых сорок пять!...

Ну, что, господа! Чуть я ей в ноги не чебурахнулся тут! Опять

прослезились, опять лобызания пошли! Шуточки начались! Федосей Николаич тоже

для первого апреля штучку изволили выдумать! Говорит, дескать, жар-птица

прилетела, с бриллиантовым клювом, а в клюве-то письмо принесла! Тоже надуть

хотел, - смех-то пошел какой! умиление-то было какое! тьфу! даже срамно

рассказывать.

Ну, что, мои милостивцы, теперь и вся недолга! Пожили мы день, другой,

третий, неделю живем; я уж совсем жених! Чего! Кольца заказаны, день

назначали, только оглашать не хотят до времени, ревизора ждут. Я-то жду не

дождусь ревизора, счастье мое остановилось за ним! Спустить бы его скорей с

плеч долой, думаю. А Федосей-то Николаич под шумок и на радостях все дела

свалил на меня: счеты, рапорты писать, книги сверять, итоги подводить, -

смотрю: беспорядок ужаснейший, все в запустении, везде крючки да кавыки! ну,

думаю, потружусь для тестюшки! А тот все прихварывает, болезнь приключилась,

день ото дня ему, видишь, хуже. А чего, я сам, как спичка, ночей не сплю,

повалиться боюсь! Однако кончил-таки дело на славу! выручил к сроку! Вдруг

шлют за мной гонца. "Поскорей, говорят, худо Федосею Николаичу!" Бегу сломя

голову - что такое? Смотрю, сидит мой Федосей Николаич обвязанный, уксусу к

голове промочил, морщится, кряхтит, охает: ох да ох! "Родной ты мой, милый

ты мой, говорит, умру, говорит, на кого-то я вас оставлю, птенцы мои!" Жена

с детьми приплелась, Машенька в слезы, - ну, я и сам зарюмил! "Ну, нету же,

говорит, бог будет милостив! Не взыщет же он с вас за все мои прегрешения!"

Тут он их всех отпустил, приказал за ними дверь запереть, остались мы с ним

вдвоем, с глазу на глаз. "Просьба есть до тебя!" - "Какая-с?" - "Так и так,

братец, и на смертном одре нет покоя, зануждался совсем!" - "Как так?" Меня

тут и краска прошибла, язык отнялся. "Да так, братец, из своих пришлось в

казну приплатиться; я, братец, для пользы общей ничего не жалею, жизни своей

не жалею! Ты не думай чего! Грустно мне, что меня пред тобой клеветники

очернили... Заблуждался ты, горе с тех пор мою голову убелило! Ревизор на

носу, а у Матвеева в семи тысячах недочет, а отвечаю я... кто ж больше! С

меня, братец, взыщут: чего смотрел? А что с Матвеева взять! Уж и так

довольно с него; что горемыку под обух подводить!" Святители, думаю, вот

праведник! вот душа! А он: "Да, говорит, дочерних брать не хочу, из того,

что ей пошло на приданое; это священная сумма! Есть свои, есть, правда, да в

люди отданы, где их сейчас соберешь!" Я тут как был, так и бряк перед ним на

колени. "Благодетель ты мой, кричу, оскорбил я тебя, разобидел, клеветники

на тебя бумаги писали, не убей вконец, возьми назад свои денежки!" Смотрит

он на меня, потекли у него из глаз слезы. "Этого я и ждал от тебя, мой сын,

встань; тогда простил ради дочерних слез! теперь и мое сердце прощает тебя.

Ты залечил, говорит, мои язвы! благогословляю тебя во веки веков!" Ну, как

благословил-то он меня, господа, я во все лопатки домой, достал сумму: "Вот,

батюшка, все, только пятьдесят целковых извел!" - "Ну ничего, говорит, а

теперь всякое лыко в строку; время спешное, напиши-ка рапорт, задним числом,

что зануждался да вперед просишь жалованья пятьдесят рублей. Я так и покажу

по начальству, что тебе вперед выдано..." Ну что ж, господа! как вы думаете?

ведь я и рапорт написал!

- Ну что же, ну чем же, ну как это кончилось?

- Только что написал я рапорт, сударики вы мои, вот чем кончилось.

Назавтра же, на другой же день, ранехонько поутру пакет за казенной печатью.

Смотрю - и что ж обретаю? Отставка! Дескать, сдать дела, свести счеты, а

самому идти на все стороны!..

- Как так?

- Да уж и я тут благим матом крикнул: как так! сударики! Чего, в ушах

зазвенело! Я думал спроста, ан нет, ревизор в город въехал. Дрогнуло сердце

мое! Ну, думаю, неспроста! да так, как был, к Федосею Николаичу: "Что?" -

говорю. "А что ж?" - говорит. "Да вот же отставка!" - "Какая отставка?" - "А

это?"- "Ну что ж, и отставка-с!" - "Да как же, разве я пожелал?" - "А как

же, вы подали-с, первого апреля вы подали" (а бумагу-то я не взял назад!).-

"Федосей Николаич! да вас ли слышат уши мои, вас ли видят очи мои!" -

"Меня-с, а что-с?" - "Господи, бог мой!" - "Жаль мне, сударь, жаль, очень

жаль, что так рано службу оставить задумали! Молодому человеку нужно

служить, а у вас, сударь, ветер начал бродить в голове. А насчет аттестата

будьте покойны: я позабочусь. Вы же так хорошо себя всегда аттестуете-с!" -

"Да ведь я ж тогда шуточкой, Федосей Николаич, я ж не хотел, я так подал

бумагу, для родительского вашего... вот!" - "Как-с вот! Какое, сударь,

шуточкой! Да разве такими за бумагами шутят-с? да вас за такие шуточки

когда-нибудь в Сибирь упекут-с. Теперь прощайте, мне некогда-с, у нас

ревизор-с, обязанности службы прежде всего; вам бить баклуши, а нам тут

сидеть за делами-с. А уж я вас там как следует аттестую-с. Да еще-с, вот я

дом у Матвеева сторговал, переедем на днях, так уж надеюсь, что не буду

иметь удовольствия вас на новоселье у себя увидеть. Счастливый путь!" Я

домой со всех ног: "Пропали мы, бабушка!" - взвыла она, сердечная; а тут,

смотрим, бежит казачок от Федосея Николаича, с запиской и с клеткой, а в

клетке скворец сидит; это я ей от избытка чувств скворца подарил говорящего;

а в записке стоит: первое апреля, а больше и нет ничего. Вот, господа, что,

как вы думаете-с?!

- Ну, что же, что же дальше???


- Чего дальше! встретил я раз Федосея Николаича, хотел было ему в глаза

подлеца сказать...

- Ну!

- Да как-то не выговорилось, господа!


----------------------------------------------------------------------

Впервые опубликовано: "Иллюстрированный альманах", изданный И.Панаевым и

Н.Некрасовым, СПб., 1848 г.




Похожие:

Федор Михайлович Достоевский ползунков iconЛекция 22. Фёдор Михайлович Достоевский. Схождение во ад
Михаил Михайлович Достоевский (его брат) вспоминает, что припадки эпилепсии мучили Фёдора Михайловича и до каторги, но усилились...
Федор Михайлович Достоевский ползунков iconФедор Михайлович Достоевский
Жена моя вчера, в бытность нашу у Семена Алексеича, весьма кстати подшутила над вами, говоря, что вас с Татьяной Петровной вышла
Федор Михайлович Достоевский ползунков iconФедор Михайлович Достоевский
Однажды утром, когда я уже совсем собрался идти в должность, вошла ко мне Аграфена, моя кухарка, прачка и домоводка, и, к удивлению...
Федор Михайлович Достоевский ползунков iconФедор Михайлович Достоевский
А уж известно, что если один петербургский господин вдруг заговорит на улице о чем нибудь с другим, совершенно незнакомым ему господином,...
Федор Михайлович Достоевский ползунков iconФедор Михайлович Достоевский
Полина Александровна, увидев меня, спросила, что я так долго? и, не дождавшись ответа, ушла куда то. Разумеется, она сделала это...
Федор Михайлович Достоевский ползунков iconФедор Михайлович Достоевский
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С м...
Федор Михайлович Достоевский ползунков iconФедор Михайлович Достоевский. Хозяйка
Ордынов решился наконец переменить квартиру. Хозяйка его, очень бедная пожилая вдова и чиновница, у которой он нанимал помещение,...
Федор Михайлович Достоевский ползунков iconФедор Михайлович Достоевский
...
Федор Михайлович Достоевский ползунков iconФедор Михайлович Достоевский
Хоть кому приятная сумма! Желал бы я видеть теперь человека, для которого эта сумма была бы ничтожною суммою? Такая сумма может далеко...
Федор Михайлович Достоевский ползунков iconФедор Михайлович Достоевский
Пассаже. Имея уже в кармане свой билет для выезда (не столько по болезни, сколько из любознательности) за границу, а следственно,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов