Достоевский о русском дворянстве icon

Достоевский о русском дворянстве



НазваниеДостоевский о русском дворянстве
страница1/20
Дата конвертации05.07.2012
Размер3.57 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

Константин Николаевич Леонтьев


Достоевский о русском дворянстве




{438}





[689]В последний раз, рассуждая о славянофильстве и об отношениях его

представителей к русскому дворянству, я упомянул о том, что Достоевский в своем

романе "Подросток" отозвался об этом высшем сословии нашем довольно

благоприятно.


Молодой герой его, незаконный сын помещика Версилова, описавши все приключения

отца своего и борьбу своих собственных разнородных чувств, посылает свою

рукопись в Москву, к некоему Николаю Семеновичу на прочтение.


Я старательно искал в романе фамилию этого Николая Семеновича и не нашел ее.

Сказано просто (в конце): "Николай Семенович, бывший мой воспитатель в Москве,

муж Марии Ивановны"... и т. д.


Возвращая эти "Записки" молодому человеку с одобрением, Николай Семенович, между

прочим, пишет ему вот что/1:


"Замечу кстати, что прежде, в довольно недавнее прошлое, всего лишь поколение

назад, этих интересных юношей (т. е. подобных "подростку") можно было и не столь

жалеть, ибо в те времена они почти всегда кончали тем, что с успехом примыкали,

впоследствии, к нашему высшему культурному слою и сливались с ним в одно целое.


И если, например, и сознавали в начале дороги всю беспорядочность и случайность

свою, все отсутствие благородного


{439}


в их, хотя бы семейной, обстановке, отсутствие родового предания и красивых

законченных форм, то тем даже и лучше было, ибо [690] уже сознательно добивались

того, потом сами и тем самым приучались его ценить. Ныне уже несколько иначе -

именно потому, что примкнуть почти не к чему.


Разъясню сравнением или, так сказать, уподоблением. Если бы я был русским

романистом и имел талант, то непременно брал бы героев моих из русского родового

дворянства, потому что лишь в одном этом типе культурных русских людей возможен

хоть вид красивого порядка и красивого впечатления, столь необходимого в романе

для изящного воздействия на читателя. Говоря так, вовсе не шучу, хотя сам я

совершенно не дворянин, что, впрочем, вам и самим известно.


Еще Пушкин наметил сюжеты будущих романов своих в "Преданиях русского

семейства"/2, и поверьте, что тут действительно все, что у нас было доселе

красивого. По крайней мере, тут все, что было у нас хотя сколько-нибудь

завершенного.



Я не потому говорю, что так уже безусловно согласен с правильностью и

правдивостью красоты этой; но тут, например, уже были законченные формы чести и

долга, чего, кроме дворянства, нигде на Руси не только нет законченного, но даже

нигде и не начато. Я говорю как человек спокойный и ищущий спокойствия.


Там - хороша ли эта честь и верен ли долг - это вопрос второй; но важнее для

меня именно законченность форм и хоть какой-нибудь да порядок, и уже не

предписанный, а самими, наконец-то, выжитый. Боже, да у нас именно важнее всего

хоть какой-нибудь да свой, наконец, порядок! В том заключалась надежда и, так

сказать, отдых: хоть что-нибудь, наконец, построенное, а не вечная эта ломка, не

летающие повсюду щепки, не мусор и сор, из которого вот уже двести лет все

ничего не выходит.


{440}


Не обвините в славянофильстве; это я лишь так от мизантропии, ибо тяжело на

сердце! Ныне, с недавнего времени, происходит у нас нечто, совсем обратное

изображенному выше.


Уже не сор прирастает к высшему слою людей, а, напротив, от красивого типа

отрываются, с веселою торопливостью, куски и комки и сбиваются в одну кучу с

беспорядствующими и завидующими. И далеко не единичный случай, что самые отцы и

родоначальники бывших культурных семейств смеются уже над тем, во что, может

быть, еще хотели бы верить их дети.


Мало того, с увлечением не скрывают от детей своих свою алчную радость о

внезапном праве на бесчестье, которое они вдруг из чего-то вывели целою массой.


Но все это философия; воротимся к воображаемому романисту. Положение нашего

романиста в таком случае было бы совершенно определенное: он не мог бы писать в

другом роде, как в историческом, ибо красивого типа уже нет в наше время, а если

и остались остатки, то, по владычествующему теперь мнению, не удержали красоты

за собою. О, и в историческом роде возможно изобразить множество еще чрезвычайно

приятных и отрадных подробностей! Можно даже до того увлечь читателя, что он

примет историческую картину за возможную еще и в настоящем.


Такое произведение, при великом таланте, уже принадлежало бы не столько к

русской литературе, сколько к русской истории. Это была бы картина,

художественно законченная, русского миража, но существовавшего действительно,

пока не догадались, что это мираж. Внук тех героев, которые были изображены в

картине, изображавшей русское семейство средневысшего культурного круга в

течение трех поколений сряду, и, в связи с историей русской, этот потомок

предков своих уже не мог бы быть изображен в современном типе своем иначе, как в

несколько мизантропическом, уединенном и несомненно грустном виде.


{441}


Даже он должен явиться каким-нибудь чудаком, которого читатель с первого взгляда

мог бы признать, как за сошедшего с поля, и убедиться, что не за ним осталось

поле.


Еще далее - и исчезнет даже и этот внук-мизантроп; явятся новые лица, еще

неизвестные, и новый мираж; но какие же лица? Если некрасивые, то невозможен

дальнейший русский роман. Но увы! Роман ли только окажется тогда невозможным.?"


. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .


"Не будет ли справедливее вывод, что уже множество таких несомненно родовых

семейств, русских, с неудержимою силою переходят массами в семейства случайные и

сливаются с ними в общем беспорядке и хаосе. Тип этого случайного семейства

указываете отчасти и вы в вашей рукописи. Да, Аркадий Макарович, вы член

случайного семейства, в противоположность еще недавним родовым нашим типам,

имевшим [691] столь различные от ваших - детство и отрочество.


Признаюсь, не желал бы я быть романистом героя из случайного семейства!


Работа неблагодарная и без красивых форм. Да и типы эти, во всяком случае, еще

дело текущее, а потому и не могут быть художественно законченными. Возможны

важные ошибки, возможны преувеличения, недосмотры. Во всяком случае, предстояло

бы слишком много угадывать. Но что делать, однако ж, писателю, не желающему

писать лишь в одном историческом роде и одержимому тоской по текущему?


Угадывать и... ошибаться".


Так говорит у Достоевского недворянин "Николай Семенович" о русском дворянстве,

и автор, видимо, сочувствует ему.


Признаюсь, что при чтении "Подростка" меня поразила неожиданность этого

благоприятного для дворян общего вывода из рассказа, которого подробности

производили на


{442}


меня отрицательное, местами даже до болезненности тягостное и отвратительное

впечатление.


II


Припомним - каковы эти русские дворяне в романе "Подросток".


Это, начиная с главного героя - Версилова, все какие-то расстроенные или

запутанные люди; "психозные", как нынче любят называть. Старый князь Сокольский

бесхарактерен и жалок. Старший, законный сын Версилова является на минуту в

очень непривлекательном виде (когда он в пунцовом халате дает деньги своему

незаконному брату, не допуская его даже к себе во внутренние покои дома, и тому

подобное). Молодой военный, тоже князь Сокольский, который кутит, путается и,

наконец, попадает в Сибирь. Все эти лица, кажется, не таковы, чтобы располагать

кого бы то ни было к политическому, так сказать, доверию. Сам Версилов - это

человек совершенно исключительный. Но исключительный не в том смысле, в каком

могут считаться исключительными Рудин и Лаврецкий, Печорин и Вронский; Рудин

своим энтузиазмом и красноречием; Лаврецкий прямотой своих чувств и

безукоризненностью; Печорин своей демонической страстностью и умом; Вронский

здоровьем духа и силой воли; нет, Версилов исключителен своей ненормальностью,

своей неимоверной изломанностью, своей неестественностью. Это тоже "психопат",

как почти все главные действующие лица Достоевского. Про таких людей, как Рудин

и Лаврецкий, Печорин и Вронский, не только думается, что сами авторы знали их

лично, но иногда читатель воображает даже, что он сам с ними был в

действительной жизни знаком и близок. Не знаю, как другие, а я, по крайней мере,

так чувствую, когда вспоминаю о лицах Толстого, Писемского, Тургенева,

Островского, Маркевича и даже многих других, менее знаменитых, писателей. Из

главных же лиц Достоевского я не помню ни одного, которого я мог бы вообразить

действительным знакомым моим. Все главные характеры


{443}


Достоевского предоставляются мне вариацией почти на одну и ту же психологическую

тему: вариацией чрезвычайно талантливой, конечно, но все-таки вариацией на одну

и ту же весьма субъективную и болезненную тему. В этом, конечно, и сила

Достоевского; сила его лиризма и субъективности; но в этом и художественная

слабость его. Тургенев, Писемский, Толстой, Маркевич, Островский ясно и верно

отражают русскую жизнь. Достоевский глубоко преломляет ее, сообразно своему

личному устроению. По романам первых четырех писателей и по комедиям Островского

иностранец, например, может весьма верно воображать себе самую действительность

русскую; по романам Достоевского он не узнает правды о самом обществе русском

второй половины нашего века; он поймет только известное течение чувств и мыслей.

По другим писателям можно изучать нормальную жизнь; по Достоевскому можно

изучать только ее психопатию, ее крайние уклонения, быть может (я говорю: быть

может), а главное - можно изучать самого автора, его идеалы, его собственные

душевные извороты, его собственные горести, борьбу и мечтания.


От лиц Достоевского не веет правдой жизни; от них веет только правдой

собственного сердца автора, его пламенеющей искренностью. За исключением разве

преступников "Мертвого дома", весьма объективно изображенных, все лица

Достоевского суть в самом точном смысле слова создания его воображения. И мне,

например, прожившему весьма разнообразно до 60 лет и в самых разнообразных слоях

русского общества, ни одно из его лиц никого из знакомых не напоминает. Чувства

знакомы, хотя и с несравненно меньшей напряженностью, [692] и с меньшей

исключительностью ухищренных изворотов; но лица не знакомы вовсе.


Поэтому я и "дворян" романа "Подросток" никак не могу считать хоть сколько-

нибудь представляющими действитель ное дворянство русское. Ни Версилов, ни

старый князь, ни офицер Сокольский, ни другие лица романа не годятся в

совокупности своей в представители этого


{444}


сословия; скажу больше: совокупность, составленная из таких людей, как все

дворяне в романах Достоевского, не только не соответствует реальной

совокупности, составленной из точно такого же числа дворян, самых лучших, самых

худших и средних, взятых из действительности, но она не соответствует даже и

другой, менее реальной совокупности, составленной из дворян Тургенева, Толстого,

Маркевича и Писемского.


Совокупность дворян Достоевского и нереальна, и ненормальна...


Но если так, мне скажут, на что же мне было мнение Достоевского о дворянах?


Дорого мне в этом вопросе мнение Достоевского и даже очень дорого потому, что

публициста и моралиста я ценю в Достоевском несравненно выше, чем

повествователя. "Дневник писателя", не во гнев будь сказано поклонникам

покойного романиста, для меня во сто раз драгоценнее всех его романов.


Насколько мало у Достоевского в романах его и здоровья, и истинного чувства

русской реальности (сравнительно с другими упомянутыми романистами нашими),

настолько, напротив того, как моралист и даже иногда как политик - он здрав и

одарен в высшей степени "чутьем" того, что для России нужно.


Я помню то наслаждение, которое я сам испытывал, читая в 70-х годах его "Дневник

писателя", особенно во время борьбы христиан против Турции и во время нашей с

нею войны.


Его патриотизм, столь искренний и умный; его монархическое чувство; его

религиозные стремления, не всегда правильные и ясные, положим, но всегда

глубокие и сильные; этот местами столь милый юмор (например: "За границей

уверяют, что наши офицеры, которые сражаются в Сербии, под начальством Черняева,

- соц иалисты. Что за вздор, - говорит Достоевский, - выпить лишнее - это

правда, русский человек слаб; ну, а социализм - это неправда"/1). Если цитата не

точна - прошу простить. Пишу на память.


{445}


Он даже тогда предсказывал, что болгары будут неблагодарны нам/2. Предсказывал

это и я, положим, в то же время; но ведь я прожил в Турции десять лет и видел,

что такое болгары! Мне было нетрудно это угадать. Но он, не выезжая из

Петербурга, говорил это во время всеобщего увлечения славянами и являлся, таким

образом, истинным прозорливцем с этой стороны.


III


Как верно понимал он (давным-давно!), что без веры, без веры православной

именно, народ русский, да и вся Россия станут никуда негодными. Он не только

умом и любовью понимал эту истину, но и особого рода художественным чувством.

Чтобы это стало яснее, стоит только вспомнить, с какой непривычной ему

объективностью изображены и в самых романах его набожные простолюдины и купцы.

Хотя бы в том же "Подростке" крепостной Макар Долгорукий, номинальный отец

героя; или в рассказе этого же Макара деспот-купец, который загнал мальчика в

реку, а потом, раскаявшись, женился на его матери и кончил жизнь, странствуя по

монастырям.


Правда, в религиозных представлениях своих Достоевский не всегда строго держался

тех общеизвестных катехизических оснований, которыми руководится все восточное

духовенство наше, и позволял себе переступать за пределы их, то влагая в уста

русских монахов предсказания о повсеместном превращении государств в одну на зем

ле торжествующую Восточную Церковь ("Братья Карамазовы"/1), то сам пророчествуя

о какой-то непонятной и "окончатель ной" всеобщей "гармонии" земной жизни под

влиянием некой особенной русской или славянской любви/2!


Его необузданное творческое воображение и пламенная сердечность его помешали ему

скромно подчиниться стеснениям правильного богословия и разрывали в иных случаях

его спасительные узы. Он переходил своевольно, положим, за черту

общеустановленного и разрешенного, но зато он и всему тому поклонялся и все то

чтил и любил,


{446}


что находится по ту сторону черты. Он только прибавлял нечто свое, излишнее и

неправильное; но он ничего правильного, ничего издавна иерархией освященного не

только не отвергал, но и готов [693] был всегда горой стоять за это правильное и

освященное.


Мужика он любил, не потому только, что он мужик, не потому, что он человек

рабочий и небогатый; нет - он любил его еще больше за то, что он русский мужик,

за то, что религиозен.


Он звал русский народ "народом-богоносцем", подразумевая, вероятно, под этим

словом не одних простолюдинов, но всех тех и "простых", и "непростых" русских

людей, которые искренно веруют во Христа.


"Народ-богоносец" это совсем не то, что "la sainte canaille " (святая сволочь,

святая толпа) французских демагогов; у них уличная толпа свята по тому самому,

что она уличная толпа, бедная, угнетенная и всегда будто бы правая. У

Достоевского народ хорош не потому только, что он простой народ и бедный народ,

а потому, что он народ верующий, православный.


И вот этот-то "народник" православного стиля, этот всеми инстинктами своими

столь русский человек в заключение романа, исполненного дворянских слабостей и

глупостей, дворянского беспутства и дворянской непрактичности, дворянской

"психопатии", наконец, - говорит, что дворянство нужно и что только у одних

дворян в России есть истинное чувство чести.


Вот что мне дорого!


Как он извлек это политическое нравоучение из этого именно романа, - я понять не

могу.


Но даже и самое недоумение это для моей главной мысли выгодно.


Если из "Подростка" можно нечто подобное извлечь, то тем более, я надеюсь, можно

извлечь это из "Дворянского гнезда", "Рудина", из "Войны и мира", "Карениной",

из "Масонов" Писемского или из "Перелома" Маркевича.


{447}


Если позволительно поставить подобный вывод в конце такой истории, где все

главные дворяне изломаны, бесхарактерны и почти что ненормальны, то тем более

это будет уместно по прочтении других вышеперечисленных романов, где мы встретим

рядом со всякими дворянами и дворян серьезных, благородных, твердых, весьма

образованных, честных и смелых, а главное - нормальных и вполне правдоподобных в

изображении, почти лично знакомых каждому из нас. Глубоко верный русский

инстинкт подсказал Достоевскому, что дворянство русское нужно, что нужен особый

класс русских людей, более других тонкий и властный, более других изящный и

рыцарственный ("чувство чести"), более благовоспитанный, чем специально ученый,

и т.д.


Быть может, кончая этот роман свой, в котором дворяне так бестолковы и слабы,

Достоевский почувствовал в глубине правдивой души своей, что он не совсем прав

против русского дворянства, что реальное дворянство не виновато в том, что он

сам не мастер изображать возможно положительные характеры из высших слоев

общества, характеры, которые попадаются у всех других хороших писателей наших, с

которыми он и сам, наверное, в жизни встречался и знакомился и какими (прибавлю

я) следует даже вполне удовлетворятьс я здоровому человеку, не гоняясь за

вздорными идеалами невозможного совершенства! Почувствовал это и прибавил: "А

все-таки дворянство нужно!"/3


Не такое, разумеется, какое в "Подростке", а какое-то все-таки нужно.


Нужен для России особый высший класс людей. А кто говорит особый класс, этим

самым говорит, что необходимы такие или иные юридические ограды. Без этих

юридических оград все очень скоро смешивается и теряет силу, формы,

выразительность.


Нужны привилегии, необходимы и особые права на власть. Достоевский был

славянофил, но он был человек жизни, а не теории.


{448}


Если из того убеждения, что дворянство нужно, он не вывел нигде, что необходимы

и политические привилегии для его сохранения, то это ничего не значит; не успел,

случайно не додумался, не дожил, наконец, до 1 марта/4, ни до предприятий графа

Д. Толстого и Пазухина, ни до всего того, до чего мы дожили.


Хотите вы сохранить надолго извест ный тип социального развития? Хотите, - так

оградите и среду его от вторжения незванных и неизбранных, и самих его членов от

невольного выпадения из этой среды, в которой держаться им уже не будет никакой

охоты, не будет ни идеальных поводов, ни вещественных выгод.


Комментарии.


Восток, Россия и Славянство. Философская и политическая публицистика. Духовная

проза. (1872-1891). Достоевский о русском дворянстве. "Республика", Москва,

1996, с. 763.


[763]Впервые: Гр. 1891. Ў 204 - 206. Статья вошла в цикл "Записки отшельника".

Печатается по: СС. Т. 7.





1/ О послесловии к роману (письмо Николая Семеновича) см.: Достоевский . ПСС. Т.

17. Л., 1976. С. 336 - 337.


2/ "Евгений Онегин" (гл. 3).


II


1/ См.: Достоевский . ПСС. Т. 23. Л., 1981. С. 108, 111.


2/ См.: Достоевский . ПСС. Т. 26. Л., 1984. С. 77 - 79.


III


1/ Статья Л. "Оптинский старец Амвросий " (1891) завершается словами: "Позволю

себе напомнить, что многие думают, будто отец Зосима в "Братьях Карамазовых"

Достоевского более или менее точно списан с отца Амвросия. Это ошибка. От.

Зосима только наружным, физическим видом несколько напоминает от. Амвросия; но

ни по общим взглядам своим (наприм., на перерождение государства в Церковь!), ни

по методе руководства, ни даже по манере говорить - мечтательный старец

Достоевского на действительного оптинского подвижника не похож. Да и вообще от.

Зосима ни на какого из живших прежде и ныне существующих русских старцев не

похож. Прежде всего все эти старцы наши вовсе не так слащавы и сентиментальны,

как от. Зосима.


От. Зосима это воплощение идеалов и требований самого романиста, а не

художественное воспроизведение живого образа из православно-русской

действительности" - Гр. 1891. Ў 313 (11.11.).


2/ См. в наст. изд. ст. "О всемирной любви".


3/ Размышления Достоевского в 1873 - 1874 гг. о роли русского дворянства

анализируются в кн.: Семенов Е. И. Роман Ф. М. Достоевского "Подросток". Л.,

1979. С. 17 - 35. См. также: Достоевский. ПСС. Т. 17. Л., 1976. С. 262 - 265,

332 - 334.


4/ Имеется в виду убийство Александра II.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20




Похожие:

Достоевский о русском дворянстве iconМ. А. Достоевский отец Достоевская мать М. М. Достоевский брат
Бердяев Н. А. Великий Инквизитор // о великом инквизиторе: Достоевский и последующие. М., 1991, с. 221 – 222
Достоевский о русском дворянстве iconМ. А. Достоевский отец Достоевская мать М. М. Достоевский брат

Достоевский о русском дворянстве iconЛекция 22. Фёдор Михайлович Достоевский. Схождение во ад
Михаил Михайлович Достоевский (его брат) вспоминает, что припадки эпилепсии мучили Фёдора Михайловича и до каторги, но усилились...
Достоевский о русском дворянстве iconДокументы
1. /dsPic/На русском языке/16-битные микроконтроллеры(1).pdf
2. /dsPic/На...

Достоевский о русском дворянстве iconПравила предоставления авторами рукописей в журнал «Политическая лингвистика»
Рукописи принимаются на русском, английском, немецком, французском, испанском языках, по согласованию с редакцией возможно представления...
Достоевский о русском дворянстве iconЛекция №24. Достоевский как сын Церкви
Процент или плотность безбожия (антицерковности) для писателей писательской среды гораздо выше, чем для основной массы российского...
Достоевский о русском дворянстве iconДокументы
1. /Достоевский. Бесы.txt
Достоевский о русском дворянстве iconФ. М. Достоевский Программа творческого отчет
С. И. Леонтьева, заместитель директора по ур, руководитель высшей квалификационной категории
Достоевский о русском дворянстве iconЭто город, к которому обращались в своих произведениях многие писатели, в том числе и Федор Иванович Достоевский
Петербург это город, к которому обращались в своих произведениях многие писатели, в том числе и Федор Иванович Достоевский
Достоевский о русском дворянстве iconДокументы
1. /Достоевский ФМ Филосовские мысли в творчестве.DOC
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов