Вильгельм Дильтей icon

Вильгельм Дильтей



НазваниеВильгельм Дильтей
страница4/44
Дата конвертации09.07.2012
Размер7.8 Mb.
ТипИсследование
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   44
1. /ОЧЕРК 1.docВильгельм Дильтей
honneur”.

В Англии Томас Мор в своей идеальной картине общества, в “Уто­пии” (1516), также указал на то, что основные положения религии, бес­смертие и вера в Бога, должны быть основаны на разуме и служить ус­ловиями счастья и совместной жизни людей: законы природы суть и за­коны. Того, кто дарует веру в Христа; истинная религиозность состоит не в следовании требованиям религии, а в добросовестном выполнении по­вседневных обязанностей.

И в Германии, там, где гуманизм оказывает свое воздействие, в жизнь значительных сильных личностей вступает возросшее сознание их само­сти, развившееся повсюду под влиянием морального величия древних. Уже в середине XV века Григорий Хеймбургский, “самый ученый и красно­речивый из немцев”, как сказал его учитель Эней Сильвий, ощутил в сво­ей оказавшей большое влияние деятельности близость древним авторам вследствие присущего им чувства жизни и жизненного идеала. Они уси­лили его непосредственную радость от деятельности в миру. Господству римской церкви он противопоставлял независимость человека в вере. “Nam compulsis et invitis nihil vel modicum prodest fides et quaecunque exhibitio fidei. Constat enim coacta servitia Deo non placere”.

Его воодушевляет образ мышления мужественных римских авторов. Одновременно это же находит свое выражение в послании Сигизмунда Австрийского, направленном против Пия II: он ссылается на ius naturae quod nemo nobis prohibere potest nee a nobis auferre, quia natura nobis instinxit et nobiscum nata est. В качестве таких же людей предстали перед современниками в эпоху Реформации рыцарь Гуттен и городской патриций Виллибальд Пиркхеймер. Гуттен — первый немец, который с античным самоощущением едва ли не навязывал свою личность обще­ству на каждом повороте своего существования; Пиркхеймер выглядит на портрете Дюрера преисполненным чувством собственного достоинства статным рослым человеком с выразительным лицом. У древних он, как Эней Сильвий и Григорий Хеймбургский, научился прежде всего радо­ваться жизни и деятельности, здоровому ощущению своей личности. Итальянский идеал универсального человека воплощен здесь в чисто не­мецкой натуре и в жизни бюргера имперского города. У него мы также обнаруживаем в качестве ядра всех соединяющих личность убеждений уче­ние римских стоиков и их мужественное жизненное чувство.
Так, он пи­шет своей сестре Харитас: “Блага истинной добродетели значительно прекраснее всех преходящих титулов и почестей; они вырезаны не на мраморе и бронзе, а на памятниках вечной славы и превосходят все богатства, почести и знатное происхождение, и к тому же они прочнее подлиннее и постояннее, чем все внешние, преходящие достоинства Ибо они могут не только уверенно и надежно привести людей, носящихся по волнам этого мира, в гавань высшего блаженства и бессмертия, не и устранить все неприятности, несчастья и страдания. А поэтому стоические философы разумно и мудро утверждали, что живем мы благодаря природе, но живем серьезно и правильно благодаря философии. И это неудивительно, ибо человеку не дано Богом ничего более высокого прекрасного, чем философия”. И в другой раз: “Поэтому, обладая философией, мы должны быть готовы и вооружены радостно и смело выносить все неприятности”. Хваля подагру, он говорит: “Надо быть б страшным и ничего не бояться, презирать все низкое и стремиться к возвышенному и великому, переносить во славу добродетели также грубое и тяжкое, непоколебимо держаться принятого намерения”. В увещевании учеников младенцем Христом сказано:

“Gang nicht muBig, arbeit hier auf Erden,

So magstu reich und selig werden”.


(“Не будь праздным, трудись здесь на Земле,

И ты можешь стать богатым и обрести блаженство”)

И если наши мышление и литература сохраняют твердые черты немецкого характера и христианскую непоколебимость, то античное сознание придает личности, ее природной силе, новую форму. Деятельность преисполненная чувством общности, особенно в городах, обнаруживает себя у древних авторов. Так непосредственно, в наивном согласии ж в дружбе с афинянами и римлянами флорентийцы предшествующего великого времени, это повторилось у бюргеров Нюрнберга и других имперских городов, в советах имперских правительств, у знатных властителе и популярных писателей. Так именно в период до выступления Лютера выражается в противостоянии церковной дисциплине и аскетизму cпoкойная непоколебимая уверенность в себе смело действующего человека и его естественное отношение к Богу и к литературе.

Выдающимся представителем поднимающегося бюргерства в поколении до Лютера был Себастьян Брант. В своем “Корабле дураков”, напечатанном в 1494 г., он говорит:

Schau den Duckmauser!...

Wir wollen ja doch auch erwerben,

Dap uns Golt lapt in Gnaden sterben,

Wie er, obgleich er Tag und Nacht

Liegt auf den Knien, betet und wacht;

Er will nur fasten und Zellen bauen,

Wagt weder Gott noch der Welt iu trauen!

Gott hat uns darum nicht geschaffen,

Da? wir Monche werden oder Pfaffen,

Und zumal, dap wir uns sollten entschlagen

Der Welt!...

Es ist Gottes Wille und Meinung nicht,

Da? man der Welt so tue Verzicht

Und auf sich ganz allein hab acht”


Взгляни на ханжу!...

Мы ведь тоже хотим заслужить

Милость божию в смертный час,

Как тот, хотя он день и ночь

Стоит на коленях, молится и бодрствует,

Он хочет лишь поститься и строить кельи.

Не решается доверять ни Богу, ни миру!

Бог создал нас не для того,

Чтобы мы стали монахами или попами

И тем более, чтобы мы отказались

От мира!...

Воля и желание Бога не в том,

Чтобы отказывались от мира

И уделяли внимание только себе”.

В своей сатире на понтификат Юлия IIГуттен еще до выступления Лютера писал: боритесь с “ослеплением будто такой бандит, как Юлий может владеть ключами от Царства Небесного”. “Как? Человеческий дух, искра божественного света, часть самого Бога может быть настолько ос­леплен обманом?”

Mut, Landsleute, gefaet! Ermannen wir uns zu dem Glauben,

Dap wir das gottliche Reich durch redliches Leben erwerben;

Da? nur eigenes Tun, und nimmer der heiligste Vater

Heilig uns macht.

Мужайтесь, соотечественники, спокойно! Утешимся верой,

Что мы обретем Царствие Небесное честной жизнью;

Что только собственные дела, а не святой отец,

Дадут нам святость.

В отличие от старых изображений плясок смерти, показывавших человека под властью темных сил, Дюрер в 1513 г. на вершине жизни выразил в картине “Рыцарь, смерть и дьявол” с такой силой, как ни один художник его времени, победоносную силу человека. В святом Иерониме он представил гуманистическое мудрое миролюбие Эразма. О своем отце Лютер пишет в дневнике: он прилагал большие усилия, чтобы воспитывать своих детей в почитании Бога; его высшим жела­нием было укоренить в них чувство повиновения, чтобы они были приятны Богу и людям. Поэтому он ежедневно увещевал нас любить Бога и быть справедливыми к ближнему своему. Как ярко выражена великая душа Дюрера, посвятившего себя просто содержащейся в Библии высшей связи вещей, в том месте его дневника, где он пишет о распространившемся в 1521 году ложном слухе об аресте Лютера. Он обращается к Эразму, надеясь, что тот возглавит движение Реформа­ции. “Внемли мне, ты, рыцарь Христов! Выступи под защитой Госпо­да нашего Иисуса, защити истину, обрети венец мученика! Ведь ты уже стар. Я слышал, что ты и сам давал себе только два года, чтобы со­вершить еще что-нибудь”.

Памфилий Генгенбахв стихотворении 1514 г. “Derail EidgenoG” рису­ет швейцарцам свой идеал в изображении прежнего поколения.

waren from biderb Leut,

Viel Berg und Tal hand sie gereut,

De? taten sie sich nahren.

Kein Untreu, Hoffahrt war in ihnen

Und dienten Gott dem Herrn.

Bruderlich Treu war unter ihn',

In ganzer Einfalt zogen's bin

Und batten Gott im Herzen.


Они были честными людьми,

Объездили много гор и долин,

На это они жили.

В них не было неверности, высокомерия,

Они служили Господу Богу.

Среди них царила братская верность,

В полном простодушии они сохраняли ее

И Бог был в их сердцах.

(“Старый соратник”).

Стихотворение против “пожирателей мертвых”, т.е. священников, живущих на доходы от панихид, написано, вероятно, после лютеровской sermo de poenitentia.

Духовные лица, от папы до церковного служки, наслаждаются счастливой жизнью на доходы от панихид, а души умерших скорбят. Так крестьянин говорит:

Von minen Eltern hab ich ghort,

wer sich siner handarbeit nert,

der sei selig und werd ihm wol.


От моих родителей я слышал,

Кто живет трудом своих рук,

Благословен и будет благо ему.

Люди, обладавшие такой жизнерадостной, бесхитростной набож­ностью, были, конечно, увлечены борьбой Лютера против Рима. Однако когда в споре с Эразмом было высказано учение о грехе и оправ­дании, произошло разделение. На одних действовало влияние могучей личности Лютера, других он оттолкнул. Сестра Пиркхеймера Харитас считает невыносимым, как она пишет в своем дневнике, что “человек не обладает свободной волей”, “что Бог хочет без всякого участия че­ловека считать его спасенным или погибшим”, и Пиркхеймер был с ней согласен. Особенно ясно определяет свое отношение к этому вопросу Теобальд Тамер: “Нечто верно не потому, что так сказано в Библии, а в Библии оно сказано потому, что это верно: Библия не может противоречить истине, открывающейся в совести и в творениях, она ее предполагает.

Таким образом еще до Лютера под действием гуманизма распростра­нился универсалистский теизм. Каждый, кто, освободившись от средне­вековой теологической метафизики, читал Цицерона или Сенеку, утвер­ждался в теизме. Этой точке зрения соответствовал жизненный идеал развития природных задатков и радостной деятельности в миру. В том же направлении действовал переход от периода воинственного феодализма к периоду изменившегося оружия и изменившегося способа ведения войны, подчинения заносчивой знати князьям и развития промышлен­ности и торговли в городах: в Европе происходил рост деятельной духов­ной энергии. В Германии считали, что этот универсалистский теизм и идеал активной жизни соответствуют подлинной теологии, философии Христа, которую надеялись выявить посредством критического изучения источников христианства. Эта здоровая, честная, правдивая, жизнерадо­стная набожность, пребывавшая в мужественном единстве научного мышления и глубокой веры, подчинила у нас приходящие в упадок сред­невековые порядки , особенно гетерономное регулирование церковью нравственно-религиозного процесса, основанной на здравом рассудке критике. Упростить религиозно-нравственный процесс в человеке и сде­лать его независимым от аппарата церкви — такова была повсюду у нас проявляющаяся потребность. И так, как впоследствии французской ари­стократии под защитой Фридриха, Екатерины и Иосифа удалось достиг­нуть господства в литературе той философии, которая затем, начиная с Французской революции, привела к сотрясению тронов, представленные здесь идеи пользовались в XV и в начале XVI вв. поддержкой или во вся­ком случае молчаливой толерантностью пап, кардиналов и епископов, которым позже эти идеи стали угрожать.

Пришел Лютер.

В истории человечества существует не только континуум прогрессирующей науки, но и континуум религиозно-морального развития. Как человек, прогрессируя, живет в рамках своего жизненного опыта, так и человеческий род. И важные изменения в нравственной жизни всегда находятся в связи с изменениями в религиозной жизни. В истории нам нигде не встречается идеал нерелигиозной морали. Новые активные силы воли всегда, насколько нам известно, формируются в связи с иде­ями о Невидимом. Однако плодотворное новое в этой области возника­ет в исторической связи на основе религиозности уходящей эпохи, как, каждое состояние жизни происходит из предшествующего. Ибо лишь когда у подлинно религиозного человека возникает в данном союзе из его глубочайшего нравственного переживания неудовлетворенность на основе изменившегося сознания, даны импульс и направление для но­вого. Так произошло и с Лютером. Он хотел реформировать католицизм, хотел возродить Евангелие. Сегодня, зная раннее христианство, мы ви­дим, что в моральном понятии Лютера и его сторонников о человеке сде­лан решающий дальнейший шаг на пути религиозно-нравственного раз­вития, который выводит за пределы раннего христианства. Задача состо­ит в том, чтобы вычленить это новое из его идей, обусловленных и об­ремененных традицией, и высказать это.

В Лютере концентрировались все мотивы оппозиции. У него про­явился особый дар чувствовать потребности времени и объединять его живые мысли. Вместе с тем в его религиозном гении присутствовала одинокая и односторонняя сила, которая как бы посредством высшей, чуждой его современникам власти увлекала их за собой или заставляла их пройти определенный отрезок ее пути. Лютер был рожден для деятель­ности и господства. В его личности было нечто диктаторское, суверен­ное. Его инвективы, бичующие герцога Георга, апостола дьявола, анг­лийского короля, шута, послание которого против протестантизма он сравнил с руганью разгневанной публичной девки, его необузданный юмор в ответ на буллу святейшего отца, папы, выражают ощущение сво­ей силы бесстрашным человеком. Меланхтона, высказывавшего свои опасения, он утешает следующим образом: что еще может сделать дья­вол, разве что только уничтожить его. Уже в 1516 г. мы видим этого мо­наха-августинца занятым бесчисленными делами: только для писем ему нужны были два писца. Его демонические глаза, которые уже в юношес­ком возрасте казались папскому легату Каэтану столь зловещими, про­низывали всю действительность немецкого мира. А его смелая энергия, его понимание действительности, его господство над ней основывались на постоянно сознаваемой им связи с невидимым миром. Следуем ли мы стоикам, или Лютеру, Канту или Карлейлю: это единственная основа ге­роических действий, и бесчисленные Вольтеры достигли бы только под­чинения умников господству грубой силы. Лютеру при всей бьющей ключом созидающей способности и богатстве гениальной натуры была дана простая душа. В его вере присутствует то, свойственное волевым людям, что идет от человека к человеку. Благодаря своей простой и при этом столь богатой натуре он уменьшил церковный беспорядок, охватил в вере всю целостность человека, оторвал нацию от Рима и остался боль­шей ее части понятным и близким даже тогда, когда все сильнее стала проступать жесткая односторонность его понимания религиозно-нрав­ственного процесса. Он господствовал над людьми своего времени, по­тому что они видели в нем свою потенцированную сущность. В борьбе не на жизнь, а на смерть он в качестве освободителя личной религиоз­ности от управления римского священства привлек на свою сторону луч­ших людей своего времени. Лютер, сжигающий папскую буллу, Лютер в Вормсе, в Вартбурге — этого Лютера нация будет любить и тогда, когда его личное выражение религиозности, дававшее ему героическую волю для всех его дел, давно уступит место другим формам веры. А рядом с ним Цвингли на кафедре цюрихского собора и на поле сражения на Каппельской равнине.

Здесь, следовательно, должно быть сказано, что соединяет Лютера с предшествующей ему немецкой мистикой и с нашим последующим трансцендентальным идеализмом, и благодаря чему он был для совре­менников тем, кто восстановил общество на глубокой религиозно-мо­ральной основе. Это содержится в трех больших работах 1520 года: “О свободе христианина” “Проповедь о добрых делах”, “К христианскому дворянству немецкой нации”. Однако эти религиозно-нравственные стороны Лютера должны быть в данных работах выделены, ибо они смешаны здесь с компонентами более жесткими и грубыми, с традиционным догматом и с учением о грехе и оправдании. Об этих компонен­тах прежде всего пойдет речь.

Одним из законов истории религии является то, что вера людей обладает прочной жизненностью и способностью к развитию только в ис­торическом континууме и религиозном сообществе. Образующая церковь сила Лютера заключалась именно в том, что его реформа следовала этому закону. Если первый из эдиктов кодекса Юстиниана, следстви­ем которого были решения всех устанавливающих догматы соборов вплоть до Никейского, еще во времена Лютера служил основой публич­ного права, то Лютер исходил из этого права, и даже внутренне более свободный Цвингли также стоял в Марбургском диспуте на этой почве. Хребтом средневековой церкви был августинизм. Преобразование eгo совершенное августинским монахом, из потребности глубины, незави­симости и непоколебимости веры, изменило форму и обоснование уста­новленных в Никее догматов посредством замены в учении способов спасения. Оправдание средневекового человека было объективным, падающим из трансцендентного мира как следствие вочеловечения через каналы церковных институтов, освящения, таинства исповеди на верующего потоком сил, сверхчувственным управляемым процессом. Оправдание верой, которое пережил Лютер было личным опытом верующего, пребывающего в континууме христианского сообщества, ощутив­шего в личностном процессе веры уверенность в милости Божьей вследствие приобщения к деянию Христа благодаря своей избраннос­ти. Если из-за этого должно было произойти изменение установки со­знания по отношению к догмату и в обосновании веры в него, то оно не затрагивало материю раннехристианского догмата.

Содержание лютеровской веры, насколько оно допускает расчлене­ние на понятия греха и милосердия, оправдания и примирения вслед­ствие жертвенной смерти Христа, на таинства и связь верующих церко­вью, в последнее время после появления значительной книги Ричля рас­смотрено глубже и поэтому теперь для понимания этих вопросов можно отсылать к новейшим исследованиям, в первую очередь — к мастерски выполненному исследованию Гарнака. Не подлежит сомнению, что у Лютера, как и у Цвингли, энергия морального суждения, уверенность в связи человека через его совесть с Высшим Судией, радостная уверен­ность в том, что оправданный Им человек может действовать в мире как Его орудие, получили более глубокое выражение, чем когда-либо рань­ше. Именно это единое с великой традицией церкви содержание веры давало реформаторам героическую силу, способную сбросить аппарат и дисциплину церкви и преобразовать ее. Однако вместе с тем остается не­изменным то, что эта связь религиозных понятий не есть конец догма­та, не есть “конец старого догматического христианства” (если только не понимать под этим связанную с научным доказательством систему), но всегда исходит из него как из своей необходимой предпосылки. Связь рели­гиозных понятий держится и падает вместе с догматом. Даже религиоз­ный идеал францисканского монашества следует рассматривать как предпосылку учения о грехе и неспособности к добру. В той мере, в ка­кой учение о первородном грехе освобождалось от этой дуалистически мотивированной основы, ему приходилось обращаться к совершенно не состоятельным данным о человеческой природе. И Лютер в своем учении о Христе и данном Им оправдании рассматривает, правда, “дело, кото­рое Он взял на себя” как ядро догмата в отличие от метафизических оп­ределений Его сущности. Однако именно этим понятие жертвы, это наи­более сложная для нравственного чувства часть всего догмата еще реши­тельнее выдвигается на первый план. Ограничение временного и вечного блаженства теми, кто оправдан и примирен верой посредством жертвен­ной смерти Христа, догмат, сильнее и страшнее затрагивающий чувство человека, чем любое метафизическое положение, более односторонне, чем когда-либо, удерживается Лютером. И необходимой догматически-метафизической предпосылкой всего этого учения служит свободная от греховной связи со всем человечеством природа Христа. И, наконец, уче­ние Лютера о Тайной вечери сохранило всю метафизическую догматику Богочеловечества. Правда, все эти догматические предпосылки постав­лены на службу властвующего над душой доверия веры; тем самым они становятся частями единственного живого опыта и изымаются из реф­лексии разума. Однако они продолжают существовать; само учение об оп­равдании верой существует пока сохраняют свою значимость эти ее дог­матические предпосылки.

Теперь обратимся к тому новому в учениях Лютера и Цвингли, кото­рое выходит за пределы их близости учениям апостола Павла и Августи­на; мы попытаемся постигнуть внутреннее продвижение формирования и обоснования наших высших убеждений.

Греческое христианство осталось в образности созерцательного мышления. Его интеллигибельный, трансцендентный космос был по­добием данного в созерцании космоса. Его трансцендентность нигде не выходила за пределы созерцательного мышления. Оно жило в сверхчувственных событиях Троицы, в вечном рождении и мире божественных сил. Римское христианство было господством. Римский дух мог мыс­ лить религиозный процесс только связанным с новой духовной импе­рией. Высшая жизнь проистекала на христиан от Бога только в регули­руемом этим божественным государством порядке и дисциплине. Fidesimplicita была послушанием подданных. Лишь у северных народов ре­лигиозный процесс вступает в сферу невидимости. Он становится пол­ностью отличным от процессов созерцательного мышления, действую­щих в формулах и доказательствах греческой догматики, и освобожда­ется от внешнего аппарата средств, дисциплины и дел, требующих по­слушания духовной империи, созданной римским духом господства. В преобразованном Лютером учении полностью завершается глубочай­шее движение средневековья, христианство францисканцев и мистика, и одновременно положено начало современного идеализма. В францис­канском и мистическом движении произошло полное освобождение религиозного процесса от эгоистического интереса человека. Эта глу­боко истинная, хотя содержащая только одну сторону религиозно-нрав­ственного процесса, душевная настроенность должна была быть дове­дена до ее последних выводов. Только Лютер, сын рудокопа, житель северных гор, монах в тумане, снегу и безобразности природы, в душе которого не было даже искры искусства, без большой потребности в науке, окруженный лишь невидимостью всего высшего, безобразностью высших сил и их отношений, только он полностью освободил ре­лигиозный процесс от образности догматического мышления и внеш­него господства церкви.

Первое для него —
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   44



Похожие:

Вильгельм Дильтей iconДокументы
1. /Вильгельм Дильтей.doc
Вильгельм Дильтей iconДильтей (Dilthey) Вильгельм (1833-1911) немецкий философ, психолог и историк культуры. Главные произведения: Введение в науки о духе

Вильгельм Дильтей iconЗубакина Мария. 201 гр. Виндельбанд (Windelband) Вильгельм
Вильгельм,немецкий философ-идеалист, родился 11 мая 1848 г в Постдаме, скончался в Гейдельберге 22 октября 1915г. Состоял профессором...
Вильгельм Дильтей iconТарасов игорь Михайлович, в начале 1973 года коллегией главка «Севрыба» был утвержден на должность капитана-директора тр «Вильгельм Пик»
«Севрыба» был утвержден на должность капитана-директора тр «Вильгельм Пик», экипаж которого в середине 1970-х годов неоднократно...
Вильгельм Дильтей iconДокументы
1. /Вильгельм Телль.doc
Вильгельм Дильтей iconДокументы
1. /Вильгельм Телль 2.doc
Вильгельм Дильтей iconДокументы
1. /Вильгельм Телль.doc
Вильгельм Дильтей iconДокументы
1. /Вагнер Вильгельм Рихард.doc
Вильгельм Дильтей iconДокументы
1. /Райх Вильгельм. Сексуальная революция.doc
Вильгельм Дильтей iconДокументы
1. /UA Вильгельм Конрад РЕНТГЕН Открытие Хлучей/240-1467.RTF
Вильгельм Дильтей iconВильгельм Александрович Зоргенфрей
Поздней ночью над Невой, [Х4ммжж], [Х4м/Х2м], [Х6м] в полосе сторожевой, взвыла злобная сирена, вспыхнул сноп ацетилена
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов