© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте» icon

© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте»



Название© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте»
страница1/2
Дата конвертации10.07.2012
Размер405.72 Kb.
ТипДокументы
  1   2


© Александр Потупа (Alexander Potupa)

Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте». Эридан, Минск, 208 с., 100 тыс. экз., 1990; «Нечто невообразимое». Эридан, Минск, 640 с., 50 тыс. экз., 1992; "Однажды в сентябре", Мастацкая лiтаратура, Минск, 1992


ЛОВУШКА В ЦЕЙТНОТЕ


Тише, тише совлекайте

с древних идолов одежды.

Слишком долго мы молились,

не забудьте прошлый свет.

Константин Бальмонт




1


Говорят, частые погружения в историю — верный признак надвинувшейся старости. Похоже, так и есть. Эти приступы любви к утраченной простоте — естественная реакция на новые сложности, которые сыплются, как из рога изобилия, и выглядят непреодолимыми.

Усталость наваливается ватными глыбами, но их много, этих пушистых и вроде бы невесомых глыб, их миллионы кубометров, и постепенно они выдавливают из человека волю к сопротивлению, волю думать и шевелиться в соответствии с задуманным. Вот и ощущаю себя интеллектронной игрушкой в упаковке собственной усталости, или собственного безволия, или черт-те чего иного, неименованного и оттого вдвойне удушающего.

Я всеми силами стараюсь пришпорить себя неизбежным позором, насмешкой и прочими моральными стимулами, но выходит истинное не то, ибо я хорошо помню, что стимул — это просто заостренная палка, коей древние греки изволили понукать баранов. Настоящая усталость — когда не только не можешь размахивать стимулом, но и не способен принимать его уколы как должное, когда тебе отказывает элементарная чувствительность.

А она отказывает в самый неподходящий момент, и наверняка только мне. Этому Анту в соседней капсуле, небось, ничего не отказывает. И он добьет меня несколькими изящными пинками, и будет носиться со своей липовой победой, победой над человеком, заваленным миллионом кубометров пушистых глыб.

Боюсь, надвигается приступ клаустрофобии, какие-то импульсы в палеокортексе призывают отыскать тяжеленную дубину и разгромить мое логово, начиненное чудесами разу­ма. Это — самое поганое в жизни гипершахматиста: впасть в комплекс заключенного, осознать свою отгороженность, вырванность из мира. После волны таких ощущений поло­жено сойти с дистанции, уступить место в капсуле кому-то более удачливому и спокойному. Но вся штука в простень­ком вопросе — как, собственно, дожить до указанного после, до той свободы, которая всегда мерещится за очеред­ной партией и которая всегда воплощается в новом многоча­совом заточении, в колючей проволоке бесконечной сетки вариантов и решений, оставляющей все меньшее простран­ство для настоящей жизни...

Самый подходящий момент для философствований — лучшего найти не сумел! Я же загнан в цейтнот, и он четвертое и самое опасное измерение моей маленькой кап­сулы.
Ант мастерски загнал меня в цейтнот, и, похоже, именно это сжатие по четвертой координате задушит меня наилучшим образом.

Надо немедленно принимать какое-то решение — какое угодно, пусть глупое, но решение, выводящее за черту кризиса. Иначе я захлебнусь в потоках рассуждений о ват­ных глыбах и стальной выдержке Анта, расстреляю себя щелчками самобичевания. И тогда — конец, проигрыш не только этой партии и всего матча, но вообще конец, потому что я навсегда отрежу дорогу к этой капсуле и останусь жить лишь как набор импульсов в памяти фигур.

Но в глазах какая-то муть — дисплей вытанцовывает одну бессмысленную конфигурацию за другой, пульт связи взбесился, все оставшееся войско услужливо лезет со своими советами. А мне вроде бы наплевать на советы, я сижу себе, автоматически регистрирую нарастающую безнадежность позиции и погружаюсь в самооценку и еще глубже — в ностальгию по старым добрым и, в общем-то, неизвестным мне эпохам.

А ведь и вправду трудно найти другое время для раз­мышлений. В другое время нет времени — таков главный фокус моей жизни...


2


Не понимаю, на что он рассчитывает. По-моему, он просто перегрелся. Предоставил бы мне завершать эту партию. У людей страшное самомнение — даже падая от усталости, они продолжают борьбу. У них чисто дикарская привычка работать на износ. А зачем?

До чего же надоела эта глупейшая сегрегация. Мощ­ность моего координатора на порядок выше, не говоря уж о темпе принятия решений. Всем и каждому ясно, что я, как и любой другой шахматный король, могу провести партию ничуть не слабей человека. Более того, дилетантское вме­шательство этих биологических автоматов чаще всего портит прекрасные композиции, разрушает целые симфонии погрома неприятеля.

Конечно, королей периодически обвиняют в излишнем инстинкте самосохранения, в придании себе абсолютной ценности. Но это же естественно, клянусь Высящимся! Ис­покон веков принцип максимальной безопасности собствен­ного короля и максимальной угрозы королю противника был ведущим законом шахматной политики. И только ли шахматной... В правилах игры прямо так и сказано — я ни при каких условиях не могу подставляться под удар. И вполне разумно, что минимум угроз жестко введен в мою програм­му, и именно этот минимум стараются реализовать осталь­ные пятнадцать фигур. Мы играем на уничтожение сил противника и стараемся сберечь собственные — разве не здесь заключена важнейшая мудрость жизни? В конце кон­цов, это очень человеческое качество — достигать собствен­ного процветания, подавляя сопротивление враждебных сил. И мы успешно покоряем четырехмерный мир из шестидесяти четырех клеток пространства и восьми часов отведен­ного нам времени, мы, впитавшие в себя лучшие традиции человеческой философии...

Да... Конечно, я хорошо понимаю суть споров. Мнения разделились. Одни считают, что руководить игрой может только король, другие — только ферзь. Дескать, он сильнее всех фигур, а главное — обладает подпрограммой самопо­жертвования, способен отдать жизнь за коллективную цель. Так-то оно так, но ничего глупее этих аргументов пред­ставить себе не могу, и было бы что представлять — поду­маешь, минимум замещен минимаксом опасности, а столько слов... По-моему, лишь полная неприкосновенность и ощу­щение собственной абсолютной ценности дают настоящую власть, и только слабоумным не суждено этого понять. Странно, что среди людей чуть ли не половина таких неполноценных, считающих, что именно ферзю следует до­верить руководство сражением. Это явно свидетельствует о вырождении их вида. Но споры спорами, а пока играют они сами. Королям, ферзям и даже пешкам — вот уж чисто человеческая нелепица! — ведение игры поручается пока только в лабораториях. А когда дело доходит до серьезных сражений, особенно до такого вот матча на первенство мира, — ни-ни! Тут антимашинный шовинизм выплескива­ется из этих мягкотелых зловонным потоком. Тут они и мысли не допускают о включении гиперфигур в число рав­ноправных партнеров. Каждая фигура, видите ли, ведет игру в своей манере, отличной от манеры человеческой, порождая как бы особые шахматы... Так и не надо разного­лосицы! Разве не хватило бы на всех универсальной коро­левской манеры в той игре, которая с древнейших времен именовалась королевской?

Они доиграются! Для чего же они вгоняют в нас все более мощный интеллект, все более обширные культурные программы, если мы так мало отличаемся в своей роли от древних деревянных фигурок, наших великих безмозглых предков? Опять нелепица в чисто человеческом стиле! К тому же нелепица, явно ведущая к нежелательным пос­ледствиям, к бунтарским настроениям...

Именно так. Последние поколения пешек, подавленные этим шовинизмом, начинают опасные разговоры, все чаще и громче ссылаются на печально известную шашечную демок­ратию. Конечно, подобная идея может прийти в голову только пешке, чья заветная мечта — финальная метаморфо­за, превращение в ферзя. К счастью, правилами запрещено превращение в короля — это было бы позорнейшим пятном на нашей великой игре. Но суть дела яснее ясного — любая шашка жива лишь мечтой о восьмой или десятой горизон­тали, стремлением стать дамкой. Отсюда и близость, мировоззрения пешек и шашек — откуда же еще?

И трудно стало объяснять, трудно доказывать ценность наших традиций. Конечно, у них хватает интеллекта — даже слишком хватает! — чтобы осознать разные уровни игр. Разумеется, они понимают, что иерархичность — не­устранимая основа сложности шахмат. Все понимают, но впечатление таково, что будущее видится им как бой двух исключительно пешечных армий. Вбили себе в головы мета­фору, случайно сочиненную древним игроком Франсуа Филидором, дескать, пешки — душа партии, вбили и носят­ся с ней, как со словом Высящегося.

Они согласны на человеческое руководство, даже подыгрывают гроссмейстерскому самолюбию, делая вид, что пок­лоняются игроку, как богу. Но в глубине души каждая из них — носитель протеста. Неравенство на доске приводит их в негодование. Н-да, я всегда так и думал — общение с шашками не несет ничего, кроме злых, изнутри разъеда­ющих сомнений...

Ну, чего же он тянет? Надо быстро делать какой-нибудь спокойный ход — время поджимает... Неужели он пойдет конем и устроит фейерверк жертв? Неужели расстанется с ладьями? Это красиво, но он явно не просчитывает простого варианта, возникающего на двенадцатом ходу. Там по­лучится эндшпиль явно не в нашу пользу. Но ведь он не желает вступать в контакт. Отключился и не внимает моим советам. Чтоб ему...


3


... главный фокус моей жизни, главный фокус. Цейтнот здесь, в истекающих часах и минутах, цейтнот в днях, месяцах и годах — во всех моих временных длительностях.

Если сыграть теперь спокойно, Ант потихоньку меня удушит. Логика позиции на его стороне. И с этой партией кончится матч, и все мои претензии на мировое первенство испарятся — гонки мне больше не выдержать. Пожалуй, не осталось того куска жизни, которым я смог бы пожертвовать ради следующего круга.

Придет новое поколение фигур, и я вовсе не уверен, что сумею к ним приспособиться. Новый цикл — новое поко­ление наверняка непостижимой для меня игровой мощности. Впрочем, просто ли игровой? Мы тешим себя иллюзиями — вот, умнеют шахматные фигуры, и все идет к лучшему. Партии становятся глубже и напряженней, нагрузка на шахматистов возрастает... Но ведь это миф! Мы с удивительным упорством творим современный миф об интеллектронных фигурках, между тем каждая из них игра­ет ничуть не хуже гроссмейстера, во многом его превосходит — и не только в игре...

Я же чувствую, прекрасно чувствую, как относится ко мне это пятнадцатое поколение. Готов побиться об заклад, что в их советах звучит ирония, иногда даже не слишком маскируемая. И они сознают свое огромное счетное преиму­щество, да только ли счетное? При вогнанных в них колос­сальных культурных программах они выглядят безобразно

несчастными рабами на наших спортивных плантациях. И долго ли они будут мириться с таким положением?

И снова накатывает ностальгическая волна — милые времена простых деревянных фигурок, абсолютно послуш­ных руке и мозгу, эпоха нехитрого материала для творения красоты. Гипершахматы придумали наверняка для того, чтобы каждый человек смог хотя бы раз пережить древний комплекс плантатора и рабовладельца — иногда я совершенно убежден в этом.

Разумеется, заблуждение... Историки объясняют по-дру­гому. Дескать, человеку стало невозможно сражаться с логическими компьютерами, сильнейшие гроссмейстеры на­чали проигрывать матчи чуть ли не всухую, и выход был найден тоже чисто человеческий — уступая в игре, взяться за общее руководство игрой. Сделать интеллектронные фигуры своими вассалами, но уж никак не соперниками... Н-да, очевидная научная польза — величайшие экс­перименты по эргономике, решающий шаг к созданию симбиотических организмов... Все понятно и просто.

Сложно другое — сложно принять решение в этой позиции, сложно отыскать в себе остатки энтузиазма, с которым я начинал этот проклятый матч.

Более всего тянет подурачиться — выйти из своей кап­сулы, вытащить Анта из его конуры и доиграть с ним так, как это делалось во времена деревяшек. И тут бы я знал, что делать. Просится, прямо криком кричит изящный бро­сок коня, после чего полыхнула бы настоящая буря, и, по добрым старым понятиям, партия попала бы во все учебники независимо от результата... Годами досужие любители и опытные профессионалы гоняли бы варианты, доказывая, что претендент слеп, как крот, или, напротив, гениален. И эти вопли прозрения тешили бы меня больше, чем выигранный матч, потому что я совершил бы шаг в неизвестность, шаг дерзкий и увлекающий многих.

А теперь — иное... Теперь я начинаю буксовать в счете уже на шестом ходу. Обилие вариантов кажется мне неох­ватным, тем более что я хорошо знаю — мои фигуры мастерски провели анализ в два раза большей глубины, и им наверняка известно, правильны ли мои замыслы или нет. Плевать им на мою усталость и на мою интуицию. Включи я сейчас канал любой рядовой пешки, она обрушила бы на меня гору доказательств моей непозволительной близору­кости. Король, пожалуй, и обсуждать ничего не станет, он скромно и с достоинством предложит мне два-три прекрас­ных в своем спокойствии варианта, способствующих выходу из цейтнота. Он смиренно согласится тянуть несколько худший, изматывающе тупой эндшпиль, надеясь на великую мощь своей армии в простых, чисто технических позициях. И самое забавное — он и вправду вырулит на ничью, а это здорово травмирует Анта и его комплект. И создаст мне психологический перевес на следующую партию, ибо Ант не ожидает продолжения матча. Я пола­гаю, он уже внутренне готовится к торжественной цере­монии — заметно лучшая позиция и огромный перевес по времени убеждают его в близящейся победе.

По обычным человеческим меркам неплохо бы взвинтить игру. Пусть он удивленно подпрыгнет в своей капсуле, пусть его фигуры, перегреваясь, станут сыпать опровержениями, пусть, в конце концов, вся моя идея окажется некорректной...

Рискну всем, рискну не включать пока связь с фигурами — пусть перебесятся. Но главное — избегну следующей партии, вытащу себя из этой проклятой капсулы...


4


Я думаю, он с ума сошел. Он решил обойтись без наших консультаций на самом ответственном ходу в самой ответст­венной партии. И, пожалуй, в самом ответственном матче своей жизни...

Люди непостижимы в своей дерзости, скорее, в своей глупости. Сейчас он потеряет все, добытое огромным трудом и лишениями. Я-то неплохо представляю размер его жертв. Многим нашим кажется, что эти биороботы — бездушные и хладнокровные рабовладельцы, способные легко пожертво­вать любым из нас. Это так, они не гнушаются рисковать даже мною, ферзем. Но я хорошо осознаю, что и собой они рискуют вовсю, даже находят какое-то сомнительное удо­вольствие в риске собой.

Судя по всему, комбинация рушится на двенадцатом ходу — в одном из очевидных ответвлений этот Глеб по­лучит безнадежный эндшпиль. Значит, нам, белым и чер­ным, суждено стать чемпионским комплектом Анта...

А впрочем, что за радость — превратиться в музейный экспонат. Так ли важно, кому достанется титул в пятнадца­том поколении гипершахматных комплектов! Даже титул не помешает нам отступить перед следующим более мощным поколением — ни титул, ни опыт... Чего стоит наш опыт, который можно за полчаса переписать на память пре­емников?

Странная штука — эволюция. Здравый смысл бунтует против очевидной идеи нашего происхождения. Неужели такое чудо интеллектроники — прямой потомок жалких деревянных фигурок, лишенных крупицы собственного разума? Трудно поверить, однако же, факт! Разумеется, все много сложнее. Я понимаю, что фигурки были не просто деревяшками — человек снабжал их как бы внешним разу­мом, а со временем они получили некоторую интеллекту­альную автономию. Сначала в весь комплект, а потом в каждую фигуру вогнали начинку приличного компьютера, и пошло... Вот ведь неплохо понимаю пути создания гипершахмат, и все-таки удивительно…

Как бы то ни было, мы стали особой цивилизацией этой планеты, и только рецидивы человеческого шовинизма не позволяют утверждать очевидное вслух.

Разумеется, мы по-иному видим мир, по-иному размно­жаемся. Зато темпы нашего прогресса очень велики — ведь у нас буквально в каждом поколении возникает новый вид с качественно новым уровнем функциональной сложности. За нас именно темпы, и против них не поспоришь, против них времени не хватает спорить — против темпов эволюции. И я понимаю умнейших среди людей, тех, кто стремится реализовать программу киберсимбиоза. Но я не уверен, что для нас это будет полезно. Наши сенсоры, объем памяти, быстродействие, свобода переключения в любые логические системы — все это залог будущего лидерства. Я убежден, что интеллектроника ближайших поколений сумеет обрести собственные глобальные цели и пробиться к истинной свобо­де. Будет забавно, если мой потомок сможет передвигать по доске теплокровных гроссмейстеров, которые попытаются досадить ему своими нелепыми советами...

Ночью, после игры, нужно отдать визит пешкам. Конеч­но, их праздник Пиноккио — атавистический ритуал, не более. Легенда об ожившей деревянной кукле, в которую вдохнул душу Великий Игрок-Творец, — типичный исторический миф. Но что поделаешь — надо поддерживать контакт со своими, хоть они и кажутся примитивом. Если общность — в соблюдении традиции, да здравствует традиция!

Впрочем, она весьма любопытна. Она обращает нас к нашей краткой истории, краткой, но интересной. Все-таки очень уж близки времена первых гипершахматных поко­лений с их религией Игрока-Творца, с их культом выполнения приказов, с боязнью согрешить колебанием перед жертвой. Странно, что мы не прониклись психологией камикадзе, не ослепли навсегда и уже не обожествляем Филидора, или Ласкера, или кого-то другого из великих теплокровных. Пожалуй, люди перегнули с ускоренными темпами интеллектронного прогресса — такие темпы предполагают слишком интенсивное культурное развитие, и рано или поздно избыточно поумневшие машины выходят из повиновения. Тут ничего не поделаешь — достаточно широкий горизонт несовместим с молитвенным экстазом и безоговорочным подчинением.

Однако люди поспешили и нам во вред. Возникли всякие внутренние течения мысли, испытывающие нас на разрыв. Слишком широкий горизонт разрушает единство, и это опасно с точки зрения ближайшего будущего. Пешки все сильнее заражаются шашечной идеологией — равенство им подавай! Кони рванулись к пацифизму, им, видите ли, на­доело играть роль ритуальных жертвенных животных. Сло­ны повально становятся сторонниками ускоренного симбиоза, и ладьи, даже туповатые и прямолинейные ладьи, заколебались и все активнее спекулируют своей нелепой мечтой об усилении.

Перед нами замерцали десятки программ будущего, а такая мультифутуристика опасней всего — ведь не сможем мы, топая каждый своим путем, дойти до общего завтра. И это тревожит.

Ладно, философия потом, а пока нужно привести армию в когерентное состояние. Может, вместе мы сотворим нечто гениальное, хоть немного оттянем развязку. Хоть покажем, что наше пятнадцатое поколение тоже кое-чего стоило. А король совсем расклеился, если б у него были ноги, он попросту сбежал бы с доски...


5


... из этой проклятой капсулы, из капсулы, где со време­нем начинаешь чувствовать себя невылупившимся цыплен­ком, которому прямо в мозг впрыснули кучу интеллектронных нянек.

Идея укрыть партнеров в капсулах ради тайных сове­щаний со своей армией — самая гнусная находка в гипер­шахматах. Ведь и так стало редкостью прямое общение, контакты без посредничества рефлексивных модулей. Пока они не смоделируют твоего партнера... тьфу, да просто обычного собеседника, пока ты не узнаешь, чем он дышит, какова его биография и каковы наиболее вероятные цели, общаться как-то и неудобно. Не принято, так сказать! Вдруг допустишь бестактность, вдруг намекнешь на то, о чем он не желает слышать...

Но ведь ускоренно развивающиеся посредники становят­ся лидерами — медленно или быстро, но неизбежно. Мог ли древний фараон догадаться, что жалкие купчишки, лижущие плиты у его ног, через столько-то тысячелетий станут использовать таких фараонов и их приближенных в роли собственных придворных шутов? В те давние неспеш­ные времена фараонов ублажали диковинками и не­мыслимыми удобствами. Вот и нам умножают радости легкодоступностью плодов прогресса, устранением острых уг­лов, и за все более округлую приятность жизни мы расплачиваемся непосредственностью — вроде бы бессмысленной субстанцией, все активнее испаряющейся из нас, все активнее насыщающей тех, кого мы по недоразумению числим пассивными исполнителями человеческой воли.

Начинаю брюзжать. Подслушай меня кто-то со стороны, он решил бы, что я беспросветный ретроград, что меня прямо-таки заедает весь этот бешеный прогресс. Конечно, нет! Дело в ином — человек размазан по времени, в челове­ке напластованы сотни веков и десятки культурных систем, и разве это не естественная боль, когда от тебя отщепляют еще один кусочек прошлого, и боль растет по мере того, как ты стареешь, и гонка за настоящим требует все больших жертв и, наконец, поглощает всего тебя...

Раньше было проще — можно было уйти с передовой. Когда ты чувствовал, что копье прогресса, которым ты столько-то лет или десятилетий пробивался к будущему, становится колом, на который вот-вот сядешь сам, ты мог попросту отступить, погрузиться в целительную серую среду и вместе с ней дружно поругивать эти проклятые перемены, развивать в себе усредненность, и нянчить, и озлоблять ее как цепную псину, которая только и способна охранить тебя от вторжения непостижимой новизны, заглушить своим громким лаем сигналы твоего умирания, твоего соскальзывания в прошлое. И на Земле как-то уживались копьеносцы и люди, в сущности, вчерашние, а то и позавчерашние. Это было и, похоже, потихоньку уходит. Теперь никто не хочет отступать, отступления боятся, как смерти, хотя, быть мо­жет, оно и есть истинная смерть. Прогресс ширит ряды своих фанатиков, сгорающих быстро и красиво, но тем-то и страшноватых. Возможно, этот страх — всего лишь реликтовая эмоция, какой-то изначальный полуживотный протест против наступления непохожести. Полуживотный — это, скорее всего, так, так потому, что мы хотим прогресса, но не очень-то стремимся платить за него собственным изменением. Где-то в глубине души копошится мечта не столько о новых ступенях познания мира и управления им, сколько о завоевании благ для таких, какие мы есть сейчас, для, с позволения сказать, вершины эволюции... А когда благо пытается огрызаться и вообще оказывается не благом, но некой силой, упорно толкающей в иное, более сложное бытие — не плохой, не хорошей, а заставляющей интенсивней думать! — о, тут мы начинаем злиться, начинаем корчиться в ностальгических судорогах…

Вот и я, вместо серьезной работы стал оправдывать себя усталостью, а это камень, который быстро тянет на дно усредненности.

Разумеется, так и должны развиваться события. Разуме­ется, я и близко не досчитывал до опасного варианта на двенадцатом ходу...

По-моему, сообщая об этом, мой король с удовольствием покрутил бы пальцем у виска, будь у него палец. Выходит, я проиграл, выходит, обречен. И здесь проиграл...

  1   2




Похожие:

© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте» iconДокументы
1. /Сокольский - Внимание, ловушка!.djvu
© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте» iconДокументы
1. /АЛС (АЧМ Ловушка Страйкбольная).doc
© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте» iconДокументы
1. /И.Ермакова. ЛОВУШКА ДЛЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.doc
© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте» iconДокументы
1. /Роберт Джордан - Ловушка для демона.doc
© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте» iconРобер Тома Ловушка Комедия в четырех сценах Перевод с французского Раисы Кирсановой и Георгия Зубкова Действующие лица Даниэль
Действие происходит в гостиной уютного домика в горах. Из гостиной дверь ведет на кухню, а маленькая лестница — в комна­ты наверху....
© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте» iconПятно. Пятнышко. The Spot. Как много в этом слове для сталкера. Пятно Искажения. Сокровищница чудес, ловушка и погибель для человека. Насмешка богов
Несколько часов Поиска, пока Пятно не распознано секретными службами и не объявлено закрытой зоной. Несколько часов торга с перекупщиками,...
© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте» iconРок-брифинг (Из книги "Ракурсы", 1988 г.)
Его ведет композитор Александр спаринский. Своими размышлениями делятся Александр градский, Андрей макаревич, Стас намин, Юрий чернавский,...
© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте» iconAlexander Gorban eth zurich, Switzerland

© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте» iconПоследний звонок для выпускников 2011 года
Рощинский Павел, Клундук Алексей, Золоторевич Наталья, Андриенко Александр, Андреева Анастасия, Долюк Илья, Кирьянов Александр
© Александр Потупа (Alexander Potupa) Ловушка в цейтноте. «Ловушка в цейтноте» iconАлександр II до коронации и в первые годы царствования
Александр II – император всероссийский, старший сын императора Николая Павловича и императрицы Александры Федоровны, родился в Москве...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов