Борис Крепак icon

Борис Крепак



НазваниеБорис Крепак
страница1/3
Дата конвертации17.07.2012
Размер475.77 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3



Борис Крепак

Сердце одинокого «оленя»,

или Лента жизни, оборванная на ветру

Владимир Мулявин по природе, по отпущенному Богом таланту прожил счастливую, хотя и непростую жизнь. Он познал сладкий вкус ошеломляющей всенародной славы и мирового признания. Познал и горечь разочарований, особенно в людях, которым он доверял. Были и собственные срывы, и предательство бывших его коллег, и столкнове-


ния с различного рода начальством, и неизбывные печали утрат близ­ких людей. К чести его могу сказать, что врожденная человеческая коммуникабельность — правда, очерченная жесткой границей доступ­ности,— высочайшая внутренняя культура, глубокая убежденность в правоте своего дела, природная мудрость и интуиция помогли ему выстоять.

И, наверное, потому так была нервна эта мулявинская лента жиз­ни, изломан порой ритм: и в личном бытии, и в творческих трудах. И оттого не нужно ему сочинять панегирики — он в этом не нуждает­ся — и ретушировать в монтаже его жизни «случайные черты». Владимир Мулявин — не восковая персона, он был человеком из плоти и крови. Изматывающая, не знавшая передышки жизнь Артиста, беззаветно пре­данного одной-единственной страсти — Музыке. Однако если дать ис­черпывающее определение художнического мира Песняра, то это бу­дет — Гармония. Да, именно Гармония. В сущности, вся профессио­нальная деятельность его проникнута философией пронзительной любви к жизни. Любви к человеку, к живой природе, к миру. Эта всепроникающая любовь была окрашена в разные цвета: радужные и драматические, веселые и ностальгические, нежно акварельные и тра­гически исповедальные: от «Александрыны» и «Готыкi Святой Анны» до «Крика птицы» и «Чырвонай ружы», от фолк-рок-оперы «Песня пра долю» до музыкальных «блокбастеров» «Через всю войну» и «Вольность». Что их объединяет, такие разные творения? Наверное, философия приятия жизни без блоковского «звона щита». Скорее, с древней биб­лейской мудростью «Многие знания суть многие печали». И с верой — несмотря ни на что.

Музыка Владимира Мулявина не просто обладает живучестью, она сотворена по цветаевской поэзомелодии «Моим стихам, как драгоценным винам, придет черед». Да и сам Володя обладал редкой способностью видеть себя в главном: в даре жизнелюбия и мужества. Одно дело — за спокойной, даже чуть застенчивой улыбкой, покручивая усы и неспеш­но набивая трубку табаком, прятать усталость от многоголосых «игр>-противоборств с чиновниками или «желтой» прессой, которая его до­ставала иногда «до печенок»; другое — не терять эту улыбку, когда при­ходилось быть прикованным к постели — то ли в результате злосчаст­ных автоаварий (скорость он, на свою беду, безумно любил), то ли по причине болезни почек или хирургических операций.


Как, каким чудом можно было сохранить такую незатуманенность взгляда, такую цельность характера, такую независимость от соци­альных катаклизмов, от мод, от принятых стилевых канонов? Как он смог оставаться целых 30 лет у руля Ноева ковчега музыки, пассажиры которого независимо от возраста, профессии, цвета кожи, националь­ной, партийной или религиозной принадлежности воспринимали его


как своего Капитана, первооткрывателя новых духовных просторов? Ведь не случайно, когда провожали «главного Песняра» в последний путь, прощание с ним было не просто как с популярным артистом и композитором, любимцем публики — прощались с эпохой, которая за ним стояла. Что питало эту его притягательность натуры и этот мощ­ный психологизм в наши не располагающие к тому времена, скорые на решения сплеча и оценки наотмашь?

Пишу эти строки и думаю: как мне самому не сбиться с верной интонации? Как описать «сложную простоту» и личное обаяние Муля-вина? Как «поверить алгеброй гармонию»? Да можно ли вообще о таком человеке рассказать адекватно и достоверно, просто и доступно, чтоб и восторженной отсебятины избежать и нюансов не упустить, не переврать существо его сложного, иногда противоречивого творческо­го нрава — эмоционального и сдержанного, насмешливого и тревож­но-неустроенного, скромного, несуетного, порой мечтательного, идил­лического и в то же время бескомпромиссного, принципиального, жесткого в работе и уступчивого, беззащитного в личной жизни.

Приметы его художественного мира кажутся очевидными. Легче всего говорить о «лиричности» или «эпичности» дарования. Об особой мулявинской творческой жилке. О редком чувстве музыкальной плас­тики. О высокой культуре поведения на сцене. Об искрометности его гибкого драматического тенора, об искренности его собственных пе­сен, о его необычайно своеобразных обработках и аранжировках чу­жих вещей. О его несравненном таланте гитариста-виртуоза. Об уди­вительной архитектонике его «крупных форм» — музыкальных про­грамм-спектаклей. Ни одно из этих определений не выдумано. Но при всем том почти всегда у него был таинственно скрыт от посторонних глаз некий ключ или, лучше сказать,— костяк внутреннего напряжения, нешуточной борьбы с самим собой.

Владимир Мулявин знал истинную цену пресловутым «мукам твор­чества». Любого творчества — и музыки, и живописи, и стихосложе­ния, и актерского лицедейства, и режиссуры. Он всегда мне представ­лялся «двойной звездой», где неразрывны орбиты Человека и Песняра. Редкое сочетание. Для меня его творчество было гениальным, для него самого — ежедневной рутинной работой: «Я просто делаю свое дело». Обыкновенная скромность необыкновенного человека. Впрочем, о философии так называемого творческого вдохновения мы с Володей почти никогда не говорили — оба понимали, что этот процесс таин­ственен, никому не доступен. Говорили о другом. О жизни вообще, о природе человеческих взаимоотношений, о живописи и литературе, об автомобилях и кино, о радужных планах на будущее. Словом, тайна «великого единства мира, жизни, личности и творчества» так и оста­лась для нас тайной.


Мулявин жил по своим особым законам, да иначе и быть не могло. Это повседневность сбивает нас с толку: гениальный человек так же ест-пьет, как мы, зарабатывает деньги, занят бытом, жарит яичницу, по утрам бегает на физзарядку, копается в двигателе автомобиля, с трудом пробивается на прием к высокому начальству, ссорится и мирится, веселится и приходит в отчаяние. Но все это только внешняя оболоч­ка, по которой и обыкновенного человека судить нелегко, а гения невозможно. Гений трудно живет, это известно. Каков бы он ни был — светлый или сумрачный, уравновешенный, цельный или тревожный, болезненный, с разорванной душой,— при всех условиях он тончай­ший инструмент постижения жизни и переложения ее материала в форму искусства. Каково-то приходится самому инструменту? Легко ли гореть свече? Что мы знаем о муках творчества — счастье это или несчастье? Недомогание? Недуг?

Однажды Володя, ссылаясь, кажется, на Томаса Манна, сравнил эти муки творчества с теми режущими болями, какими давался каждый шаг бедной андерсеновской Русалочке, возжелавшей сменить на чело­веческие ноги свой рыбий хвост. Комментарии, как говорится, излиш­ни. Конечно, у каждого гения творческое состояние протекает по-своему, но стоит вспомнить блоковское стихотворение 1913 года «Ху­дожник», чтобы понять, насколько может быть труден самый этот процесс — наблюдения, ожидания, даже некой мучительной охоты, едва не закончившейся убийством «легкой, доброй», «когда-то веселой» сво­бодной птицы, «летевшей душу спасти-».

Нет, личность Владимира Мулявина нам вполне понятной быть не может, а значит, и его способ жизни, его личная биография не могуг нам до конца раскрыться. Ну, а если он к тому же, к неудовольствию определенных журналистов и просто обывателей, запрещал вторгаться в свою приватную жизнь, если сам сознательно ее шифровал? Нужно ли так бестактно, бессовестно влезать в его семейный быт, злорадно выискивая там «жареные факты и фактики-»? Настоящий творец, я убежден, требует особой осторожности. Мулявин — в том числе. Хва­тит с него и того, сколько настрадался он от бесцеремонных и наглых вторжений в его жизнь, особенно в последние годы пребывания на этой земле. И ведь не отвечал на инсинуации и сплетни. «Я даже не знаю, почему не отвечаю. Видимо, потому, что я стал верующим чело­веком. Мой духовный наставник отец Анатолий просил меня не вле­зать в дрязги и не отвечать на выпады некоторых средств массовой информации, считая это грехом. И действительно, если втянешься в эту грязь, потом и не сможешь из нее выбраться. Не хочу становиться с ними на одну ступеньку. Для меня сейчас главное — работа, работа и еще раз работа» — это сказал мне Володя в мае 2000 года, ровно за два года до последней трагической автокатастрофы.


Может, об этом и не нужно сейчас говорить? Но я вспомнил Пушкина: чего ему стоила великосветская сплетня, как отчаянно бо­ролся он с ней незадолго до финала жизни! Да, в конце концов, уже сама пристальность, неотступность чужого взгляда, от которого чело­век не может избавиться, тоже ведь мучительна. Думаю, что смерть Мулявина была ускорена не только страстью к быстрой езде...

Я знаю, что говорю. Володя был, в сущности, одинок, «как послед­ний глаз у идущего к слепым человека». И я понимаю, что в большин­стве случаев спутник славы — одиночество. Тем не менее я горд, что в личном общении он все же доверял мне какие-то свои внутренние ощущения того жизненного пространства, в котором он пребывал. Пожалуй, я не был его близким другом в привычном смысле этого понятия. Хотя встречались мы часто: и, как говорится, «домами», и на его даче в Лапоровичах, что под Минском, где мы и купались, и гоняли чаи, и перекидывались в картишки, и смотрели по телевизору «види­ки», и трясли антоновские яблони в его саду, и искали где-нибудь в Семковом Городке автомастера, чтобы тот срочно починил Володину «Волгу» или «Мерседес», и отмечали какие-то праздники со всякими вкусностями, приготовленными его женой Светланой Пенкиной, и ходили в уютную парилку к одному нашему общему приятелю, и читали друг другу стихи Купалы, Волошина или Есенина. Конечно, бывал я на репетициях «Песняров» в интернате глухонемых в Севасто­польском сквере, в районе улицы Волгоградской (другого, более подхо­дящего места, видите ли, не нашлось!); разумеется, на концертах, час­то—в «песняровском» штабе на затемненном неуютном втором этаже филармонии. Ну, а в тяжелые периоды жизни Володи, когда он неваж­но себя чувствовал — и физически, и морально, или когда умирала его единственная сестра Наташа,— наши семьи всегда были вместе, рядом, буквально и днем и ночью. И тогда я готовил для четы Мулявиных свой фирменный украинский борщ на сале с чесноком и тушеные куриные потрошка в горшочках, хотя «родовыми» блюдами Володи с детства были окрошка и пельмени.

Да, действительно, близких друзей у него не было (разумеется, они, как хоттабычи из бутылок, мгновенно появились после его смер­ти). Он сам мне говорил: «Понимаешь, в нашем мире очень мало друзей, и это нормально. Я так думаю не потому, что ставлю себя высоко. В шумных компаниях, застольях, как ты заметил, я кажусь окружающим скучным, малообщительным, потому что ухожу в себя, оставаясь как бы наедине со своими мыслями. Это понимают не все. Иначе говоря, друзей не разлей вода у меня, в сущности, нет. А что касается приятелей, коллег и просто добрых знакомых, по которым иногда очень скучаешь, то их — море. Но и с ними быстро теряю контакт, когда с головой ухожу в работу. Поэтому с некоторыми, даже


близкими людьми, не удается встречаться по году и более. Хотя счи­таю, что счастлив тот, кто имеет хотя бы одного друга, истинного друга. Думаю, что человеком, который по-настоящему меня понимал, был Валера Яшкин. В юности в Свердловске крепко дружил с Русланом Баженовым. Светлая им память...»

Как-то раз, во время одной беседы, я сравнил Мулявина с Бэмби. Он удивленно посмотрел на меня из-под козырька своей знаменитой кепки: «Бэмби? Это из сказки, что ли? А я-то при чем?» Тогда я ему процитировал по памяти фрагментик из «Лесной притчи» Ф. Зальтена: «Он появился на свет в дремучей чащобе, в одном из тех укромных уголков леса, о которых знали лишь исконные его обитатели. Он родился оленем. Его звали Бэмби». И добавил, что это история одино­чества. История превращения изгоя в вожака, ушедшего из стада не по слабости, а, наоборот, от переизбытка силы и знания... Володя помол­чал, потом неспешно закурил и задумчиво произнес: «Да-а-а... Может, ты и прав... Достань мне эту книжку». Книжку я не достал, но однажды в больницу, в лечкомиссию, где он лежал, принес ему другие — второй и третий тома сочинений Сергея Довлатова, от которых он пришел в восторг. И все просил рассказать о моих встречах с Сергеем во времена нашей бурной ленинградской студенческой молодости в начале 60-х...

Несколько лет назад вместе с Людмилой Крушинской я собирался написать монографическую книгу-эссе о Володе Мулявине. Муля — так его называли приятели — к этой затее отнесся как-то индифферентно, безучастно: мол, успеется. К тому же к таким издательским проектам у него было отношение, мягко говоря, не очень доверчивое. Еще к двад­цатилетнему юбилею «Песняров» аналогичную книгу собирался напи­сать один известный белорусский журналист. По словам Володи, он взял у него все печатные материалы и фотографии, касавшиеся твор­ческой жизни «Песняров», и на этом дело застопорилось. И материалы, разумеется, канули в Лету. Когда происходил мой разговор на эту тему с Володей, «Песняры» уже готовились отмечать свое тридцатилетие...

От той нашей затеи в моих архивах остались ворох листков с записями, пленки аудиокассет, фрагменты потрясающих исповедей, рос­сыпи нечаянных мыслей, обрывки фраз, какие-то слова, скорописи ком­ментариев по ходу дела, подробная анкета типа «что, где, когда». Короче, торопливая «стенограмма эмоциональных порывов», восклицательных знаков и бесконечные многоточия. И вопросы с ответами. И вопро­сы — без ответов. Все было некогда. Репетиции, концерты, перроны вокзалов, аэропорты, записи на радио и телевидении, записи дисков, бесконечные гастроли в близкие и далекие земли. Не до книжки... И мы не настояли: действительно, куда спешить? Ведь все еще впереди...

Правда, при жизни Володи я кое-что опубликовал в белорусских и российских средствах массовой информации. Ну, а часть материалов,


в том числе нерасшифрованные магнитофонные записи наших бесед, неизвестных читателю, уже после ухода Песняра в Вечность привел в порядок и представляю в этой книге в контексте опубликованного ранее.

«Я пришел на эту землю, чтоб скорей ее покинуть» — эти есенин­ские слова подходят и к Владимиру Мулявину. Впрочем, что теперь говорить? Настоящие музыканты, как и поэты, вероятно, обречены умирать как-то не так, как обыкновенные люди. Это и больно и... правильно, потому что музыка, поэзия, живопись существуют не толь­ко для радости, но и для того, чтобы всем иногда становилось невмого­ту, чтобы душа трезвела хоть раз от бессмысленности земного пребы­вания и маялась, не находя себе пристанища, но все-таки ища его.

Я слушаю мулявинскую «Чырвоную ружу», безымянный текст кото­рой он нашел в старом средневековом сборнике, подаренном ему в Нью-Йорке представителями белорусской диаспоры, и сердце мое вздрагивает. Наверное, и у нас, простых смертных, тоже есть часы вдохновения, пусть отчасти и заемного. Видно, и нас призывает Апол­лон, пусть устами великих. Если и не подняться нам на их высоты, все равно наш душевный подъем так ощутим, словно и мы приобщаемся к вечности. Когда повседневность с ее заботами, усталостью, раздраже­нием, с помыслами и делами, не всякий раз возвышенными, наступает на нас развернутым фронтом и мы едва ли не захлебываемся в ней. именно чувство вечности, исторгнутое мулявинской мелодией, дает нам жизненный масштаб, истинную точку отсчета, уносит все сует­ное, ничтожное — и сильно нам помогает.

Память как демиург времени и реальности. В ней — залог сотворе­ния человека, освобожденного из темницы нерассуждающего сознания. Владимир Мулявин сотворил себя. Для нас и тех, кто будет после. Он был свободным, вольным человеком. И пусть он сам расскажет о себе...

* * *

  • Часто ли вспоминаешь детство и в каких случаях?

  • Нет, не часто. Это все в прошлом. Дело в том, что детство мое было не слишком розовым. Родители рано развелись, у отца образова­лась новая семья, и все воспитание троих детей — меня, старшего брата Валерия и младшей сестры Наташи — взяли на себя наша мама, Акулина Сергеевна Палычева, и жена ее старшего брата Филиппа — тетя Маня. Эта тетя была донской казачкой, и она много рассказывала о своих двенадцати братьях, которые принимали участие в Граждан­ской войне. Но судьба так распорядилась, что половина братьев сража­лись на стороне красных, половина — за белых. Конечно, маме (она была швеей) трудно было с нами, поэтому я некоторое время жил в



Магнитогорске у дяди Филиппа. Там я научился хорошо плавать и даже, подражая Чапаеву, переплывал Урал. Восьмилетку закончил в Сверд­ловске. С отцом, Георгием Арсентьевичем, встречался, но не часто, он умер в декабре 19б2-го, а ровно через год ушла из жизни и мама...

  • ^ Где и как начиналась твоя музыкальная жизнь?

  • На родине, в Свердловске, где-то с 11 — 12 лет. С этого времени гитара, которая постоянно находилась в нашем доме, становится моей лучшей и желанной подругой. Играл где придется — дома, на улице, в подъездах, в лесу, на берегу реки Исеть. Впрочем, пробовал играть и на других струнных инструментах. С 14 лет я уже точно знал, что буду музыкантом.

  • ^ Кто был первым учителем в музыке?

  • С первым учителем мне просто повезло. Его звали Александр Иванович Навроцкий. Бывший политзаключенный, сидел за «дисси­дентство», но конкретно «за что», по какой статье мотал срок — не рассказывал. Родом из Полтавы, он окончил, кажется, Харьковский институт культуры. Оттуда попал в сталинские лагеря, а после отбытия срока остался жить в Свердловске. Прекраснейший музыкант и педагог, он со мной занимался по шесть-семь часов в сутки.

  • ^ Как дальше сложилась твоя судьба?

  • В середине 56-го меня приняли в Свердловское музыкальное училище на отделение народных инструментов по классу балалайки и гитары. Но вскоре за увлечение джазом, точнее «за преклонение перед западной музыкой», меня с треском отчислили из училища. Правда, благодаря Александру Ивановичу восстановили. Однако, не закончив 3-го курса, сам ушел, чтобы зарабатывать на хлеб собственным трудом. Несколько лет выступал в качестве артиста-инструменталиста в кон­цертах при разных российских филармониях. Женился рано, в 18 лет. на эстрадной артистке Лиде Кармальской, она была сибирячкой — родом из Барнаула. В 1961 году в Свердловске родилась дочь Марина, а вскоре — после утомительных гастролей по российским городам и весям — мы оказались в Белоруссии.

  • ^ Ты помнишь свой самый первый приезд в Минск?

  • Конечно, помню. Первое, что меня поразило на вокзале, это слово «Мiнск». Я-то думал, что в Белоруссии говорят и пишут только по-русски. Второе: то, что, оставив на какое-то время свой чемодан па стоянке такси и вернувшись, увидел — чемодан на месте! Короче гово­ря, устроился гитаристом при Белорусской филармонии. Жили труд­но: сначала в «ментовке» на вокзале, потом снимали частную квартиру на Ленинском проспекте, недалеко от филармонии, где сейчас магазин «Оптика». Первая наша государственная квартира под № 22, правда, с общей кухней, тоже оказалась на этом же проспекте в доме 13, над кинотеатром «Центральный». Через подъезд жил известный скульптор



Заир Исаакович Азгур, который, кстати говоря, стал крестным отцом моей дочери Марины. А я вскоре попал в армию, служил в Уручье, где и создал в роте вокальный квартет. Именно во время армейской службы судьба свела меня с музыкантами Леней Тышко, Валерой Яшкиным и Владом Мисевичем, а чуть позже с Сашей Демешко — будущими «ляво-нами», а затем «песнярами».

  • Насколько мне известно, эстрадная бригада «Лявоны» появи­лась в 1968 году как аккомпанирующий состав популярного тогда танцевального женского коллектива «Лявониха». Ты помнишь свой тогдашний репертуар?

  • Попробую вспомнить... Но прежде хочу сказать, что до этого я еще играл в ансамбле «Орбита-67», вместе с Толей Побережным и Геной Куприяновым: играл на камвольном комбинате, в цирке и еще где-то — надо же было кормить семью. А «Лявоны», действительно, впервые «засветились» в 68-м в составе Владимира и Валерия Муляви-ных, Демешко, Тышко, Мисевича, Яшкина и Гурдизиани. Репертуар? Очень пестрый. Это песни и романсы «Темная ночь», «Трубачи», «Ям­щик, не гони лошадей», «Клен ты мой опавший», «Сирень-черемуха», «Твои глаза» (из репертуара Тома Джонса), что-то из польских «Скаль­дов», песни в моей обработке — «Чабарок», «Бывайце здаровы», «Ранiца», «Чаму ж мне ня пець». Исполнялись и мои сочинения: «Лада», музы­кальная фантазия на тему народной песни «Перапёлачка», «Белорус­ский парафраз», а также песни «Тройка-Русь» и «Пираты» на стихи Роберта Рождественского. Солировал на гитаре испанские народные песни, «Полет шмеля» Римского-Корсакова...

  • ^ А как появились «Песняры»?

  • Как ты заметил, сам я по природе фольклорист. Люблю народ­ную музыку, особенно славянскую. На первых порах в своих програм­мах пытался связать в один узел фольклорные мелодии Беларуси, Рос­сии, Украины. Но это была немыслимая задача. Казалось бы, они схожи по чисто славянскому духу. Но по большому счету они все же отлича­ются друг от друга. И эти отличия нужно было выявить, показать. В частности, найти те музыкальные сокровища, ни на чьи не похожие, которые в памяти народной хранила белорусская земля. Я уже тогда вынашивал план преобразования «Лявонов» в самостоятельный вокаль­но-инструментальный ансамбль. И после того как мы, «Лявоны», встали на ноги и назвались «Песнярами», дело круто поменялось. Особенно много дали мне творческие поездки по белорусской глубинке, где в наиболее чистом виде сохранился белорусский национальный мелос. Само высокородное, сочное, красивое, самобытное понятие «песняр», народный певец-сказитель, ко многому обязывало: не то что шутник Лявон — скоморошный герой и бала1ур. Прав был тогдашний министр культуры Михаил Минкович, когда, после гастролей по Украине филар-



монического эстрадного ревю «Лявониха», вызвал нас, «Лявонов», к себе и мягко так предложил поменять название: «Ну что за «Лявоны»? Как-то не очень серьезно. Вы очень талантливые ребята, но с такой визитной карточкой далеко не уедете. Думайте...» Мы подумали и со­гласились с Михаилом Александровичем: название надо менять. Вари­анты были разные — «Полесские зубры», «Молодые голоса», «Орлы», что-то еще. Банальщина какая-то... Наконец наш бас-гитара Леня Тышко, по совместительству поэт, большой гуманитарий, посидев пару дней в библиотеке, где-то в энциклопедическом словаре или в каком-то по­этическом сборнике отыскал слово «песняр». Тогда это слово было мало кому знакомо, хотя знатоки Янки Купалы могли его встретить еще в ранних стихах поэта «Не дайце згiнуць...», «Каму вас, песнi?..». Так или иначе, поначалу даже многие недоумевали и похохатывали: что за чудо-юдо — «Песняры», но нам это слово чем-то приветилось. Словом, коллектив, поразмыслив, взвесив все за и против, пришел к единодуш­ному мнению: быть нам «Песнярами»!

  • ^ И когда же вы впервые вышли в новом качестве на боль­шую арену?

  • Осенью 1970 года в Москве, когда мы стали лауреатами IV Все­союзного конкурса артистов эстрады и обладателями 2-й премии (пер­вая не присуждалась). Будешь смеяться, но когда ведущая концерта Светлана Моргунова объявила, что сейчас выступят «Песняры», мы, ошеломленные, даже в первые секунды не поняли, кого это она пред­ставляет. Помню, в антракте, после нашего выступления, подошел ко мне Оскар Борисович Фельцман, член жюри конкурса, и сказал: «Вла­димир Георгиевич, если они, то есть члены жюри, не дадут вам пре­мию, они будут дураками..» Успех был потрясающий! Эти аплодисмен­ты и овации москвичей лично для меня стали самой дорогой наградой в моей жизни. Тем более что сбылась моя первая голубая мечта юнос­ти—я вывел на большую сцену профессиональный классный коллек­тив. Помню, тогда сказал своим товарищам Яшкину, Тышко, Мисевичу, Гурдизиани, Демешко, Бадьярову, брату Валерию: «Ребята мои дорогие, не зазнавайтесь, не впадайте в призрачную эйфорию, серьезнее смот­рите на себя как бы со стороны, чтобы не занесло вас на крутых поворотах славы и популярности». Что скрывать, многие мои коллеги по ансамблю такого испытания не выдерживали...

  • ^ Практически первый состав «Песняров» по сравнению с «Лявонами» остался прежним. А что изменилось?

  • В первое время у нас не было хорошего инструментария, а имеющиеся самодельные усилители постоянно хрипели, дымились, свистели, а иногда и горели в полном смысле. Потом дело наладилось, хотя, чтобы приобрести новую аппаратуру, приходилось экономить даже на питании. Вот тогда-то мы по-настоящему узнали вкус пирож-



ков с ливером и горечь портвейна «три семерки» и «Солнцедара»... Были проблемы и с солистами-вокалистами. Но, главное, изменилось отношение к творчеству. Если раньше нам могли простить какие-то ошибки, то теперь, став «Песнярами», мы просто не имели право их допускать. И работали как проклятые.

  • ^ И с чего вы начинали?

  • Разумеется, с фольклора. Потом постепенно наш ансамбль стал «подтягивать» за собой публику: более сложные гармонии, ритмы, ком­позиции, аранжировки. Я скажу тебе так, если бы «Битлз» дебютирова­ли, например, сразу с альбома «Клуб одиноких сердец», то могу гаран­тировать — их бы не приняли как подобает, не будь до этого «Вчера», «Любовь не купишь» и так далее. Сначала, и это главное, надо найти контакт с аудиторией. А чтобы найти этот контакт-диалог с собесед­ником, то есть слушателем, следует начинать с доступных, понятных, душевно близких для человека тем и музыкальных образов.

  • Словом, этот знаменательный, судьбоносный 1970 год был для тебя довольно плодотворным. Можешь ли ты назвать свои первые авторские песни, первые обработки и аранжировки бело­русских народных песен, которые вошли в репертуар новоиспе­ченных «Песняров»?

—Ну, это трудно сейчас вспомнить... «Александрына» на стихи Бров­ки, «Завушнiцы» Танка, «Белая Русь» Скоринкина, обработал народные песни «Касiу Ясь канюшыну», «Ой, рана на Ивана», «А у полi вярба», «Забалела ты, мая галованька», «Купалiнка», «Рэчанька», «Зязюленька», «Як я ехау да яе»...

За три десятка лет в твоем ансамбле сменилось много музы­
кантов и солистов-вокалистов, наверное, около полусотни: кто
ушел в коммерцию, кто в поисках счастья подался за рубеж, кто
стал на самостоятельный творческий путь, кто вообще исчез с
музыкального горизонта, не выдержав, как ты говоришь, тяжкого
бремени славы, кто преждевременно покинул эту землю. За это
время прогнозы относительно судьбы «Песняров» появлялись раз­
ные. Опытные рокмены утверждали: следующий ход мулявинской
группы будет сделан на западный шоу-рынок. Местная музыкальная
элита, наоборот,— мол, утонет Мулявин в стилизованной аутенти-
ке, ибо именно на этом «Песняры» и приобрели всемирные диви­
денды. А Геннадий Цитович вообще считал, что «Мулявин положил
белорусскую песню в прокрустово ложе современной эстрады и
этим самым нанес ей урон», что песняровские «обработки можно
сравнить с «творческой» работой художника, который вздумал бы
переодеть васнецовскую «Аленушку» в мини-юбку». Кто-то — их,
правда, немного — никак не мог простить тебе то, что ты не
белорус. Как же так, русский, а сумел поднять образ белорусской


  1   2   3




Похожие:

Борис Крепак iconКорнеев борис Георгиевич
Корнеев борис Георгиевич, один из старейших капитанов Беломорской базы гослова. Умер 20 июня 1972 года в Мурманске
Борис Крепак iconРедько борис Федорович
...
Борис Крепак iconМищенко борис Иванович
Мищенко борис Иванович, капитан на судах Мурманского тралового флота. Много лет с конца 1950-х годов возглавлял экипаж траулера «Рион»....
Борис Крепак iconБорис Каплун, ударник ансамбля «Ариэль»: «Я не Каплун, но я Каплун»
Борис Каплун не скрывал ностальгии по золотым временам «Ариэля», по той дружбе и жажде творчества, которые связывали знаменитую шестерку...
Борис Крепак iconМеркулов борис Панкратьевич
Меркулов борис Панкратьевич, руководитель службы эксплуатации управления "Севрыбпромразведка". В 1960-х годах ходил штурманом на...
Борис Крепак iconПогуц борис Дмитриевич
Погуц борис Дмитриевич, капитан упс «Комиссар Полухин» в 1990 году. До этого работал в Севгосрыбфлотинспекции. Журналистка рыбацкой...
Борис Крепак iconРусская катакомбная церковь истинных православных христиан
Сей Граматой свидетельствуется, что протоиерей борис (в мiру Борис Михайлович Лазарев, 07. 1971г р., уроженец града Москвы) является...
Борис Крепак iconИльмияров борис Закирович
Гильмияров борис Закирович, капитан на судах Мурманского тралового флота. В 1980-е годы возглавлял экипаж бат «Радзиевский». Главный...
Борис Крепак iconКулагин борис Иванович (1905 14. 12. 1984)
Борис Иванович (1905 – 14. 12. 1984), начальник Мурманской Севгосрыбфлотинспекции. Участник ВОВ. В 1960 году обратился со страниц...
Борис Крепак iconСарыбин борис Викторович
«Ударник». Рыбацкая газета писала о капитане: «Сказать о том, что он опытный судоводитель, значит, сказать очень мало. Борис Викторович...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов