Валентин Бадьяров icon

Валентин Бадьяров



НазваниеВалентин Бадьяров
Дата конвертации17.07.2012
Размер327.4 Kb.
ТипДокументы



Валентин Бадьяров

Соло для скрипки в партитуре времени

По жизни судьба нас несколько раз тесно связывала, иногда на короткое, иногда на продолжительное время. Более тридцати лет Владимир Мулявин оставался верным своему детищу — «Песнярам», в составе которого и мне посчастливилось работать. Судьба подарила ему редкий талант творца и умение сплачивать вокруг себя выдаю­щихся музыкантов, аранжировщиков, солистов-вокалистов. И, может быть, благодаря этому ансамбль достиг высочайшего художественно­го уровня.

Я познакомился с Володей в далеком 1966 году, когда был студен­том Белорусской консерватории по классу скрипки. Осваивая секреты скрипичного мастерства, я в то же время фанатично любил западную поп-музыку и мог часами ее слушать. Казалось, знал абсолютно все,


что было и что появлялось нового в этом жанре. Тогда это давалось ценою большого напряжения, ведь в продаже из записей этой музыки не было практически ничего. Табу было официально наложено на любую «буржуазную» западную культуру в любом ее проявлении. Ну, а что касалось поп-музыки, так оная была и вовсе запрещена. В прессе чуть ли не каждый день появлялись заметки под броскими саркасти­ческими заголовками типа «Ей-ей...». О «Beatles», к примеру, писали как о непрофессиональном, полуграмотном в музыкальном отношении ансамбле, как о типичном случае общего духовного упадка и интеллек­туальной нищеты всего западного общества.

Сегодня тогдашние идеологические сентенции всерьез не воспри­нимаются. Достаточно вспомнить недавний концерт на Красной площади, перед миллионной аудиторией, Пола Маккартни, которому, к удовольствию всех меломанов, присваивается почетное звание про­фессора Санкт-Петербургской консерватории.

Помню, как в середине 60-х даже некоторые мои коллеги смотре­ли на меня с подозрением: чего это он перед Западом-то? Да, нужно было обладать определенной гражданской смелостью, слушая и пропа­гандируя подобное искусство. Потому-то и сложился у нас довольно узкий круг любителей и знатоков этой музыки. Мы тайно передавали друг другу уникальные записи западных групп, достававшиеся нам бог весть откуда, и перезаписывали их на наши магнитофоны. Слушая эти записи, мы открывали для себя новые, невиданные музыкальные гори­зонты.

В студенческие годы был у меня хороший друг по консерватории Евгений Соловьевич. Ему-то я и обязан моим знакомством с такими широко известными сейчас музыкантами, как Андрей Шпенев, Михаил Финберг, Анатолий Лапунов. В этом ряду — и Владимир Мулявин, кото­рый тогда служил еще в армии, в ансамбле Краснознаменного Бело­русского военного округа. Женя, будучи сам превосходным джаз-контрабасистом, уже успел со многими из них переиграть на много­численных джазовых сэйшнах, танцевальных вечерах и разного рода фестивалях: он был со всеми хорошо знаком. Мулявина же мне тогда обрисовал как очень талантливого музыканта-гитариста, который также играл джаз.


* * *

Лето 1966 года. Мы едем с Соловьевичем в душном, как всегда, переполненном троллейбусе. На одной из остановок заходит незна­комый мне человек в солдатской форме. Женя с ним здоровается и представляет нас друг другу. Солдатом оказался Владимир Мулявин, о котором я уже был немало наслышан. Мне хорошо запомнилась эта


первая встреча, особенно непоказная приветливость Володи и его ост­рое чувство юмора. Женя, как обычно, «выдавал» смешные анекдоты, Мулявин бурно на них реагировал, мы все дружно и громко смеялись, вызывая удивленные взгляды пассажиров.

Мулявин вышел из троллейбуса раньше нас, и тут Женя вдруг занервничал. В чем дело? Оказывается, в одном анекдоте была упомянута хромая девушка, а у Мулявина-то жена, Лида Кармальская, действительно прихрамывала. И Соловьевич еще долго переживал по этому поводу...

Со слов Женьки я знал, что Мулявин играет джаз, но больше ни от кого и никогда об этом не слышал. Для меня Мулявин как джазовый музыкант так и остался неизвестен. То, что мне удалось в то время слышать в исполнении Мулявина, была в основном развлекательно-танцевальная музыка, с элементами импровизации, конечно, но все же в рамках жанра. Чисто джазовых композиций в его исполнении мне услышать не довелось, ни в одном известном мне джаз-ансамбле или группе я никогда Мулявина не встречал.

Мне особенно хорошо запомнилась в те годы игра и импровизации юного Андрея Шпенева. Когда он был в ударе, а в ударе он был всегда, Андрей часами мог играть и импровизировать на любую заданную тему в наших тесных студенческих компаниях. Дар импровизатора у него просто безграничен, и его игра меня искренне впечатляла. Забегая на пару лет вперед, скажу: нечто подобное я испытывал потом при домашнем музицировании Игоря Паливоды, с которым меня связывала тесная дружба.

После нашей встречи с Мулявиным в троллейбусе мы не раз потом вместе играли на различных школьных вечерах и танцах. Я в то время был со скрипкой, гитарой владел еще очень посредственно, только учился. Собственного инструмента не имел, играл на чужом, казенном, но брать его домой, к сожалению, не мог. И Володя Мулявин, узнав об этом, одолжил мне свою гитару, на которой не играл, очень большую и белого цвета. Гитара была электроакустической, прямо джаз-гитара! Радости и благодарности моей не было границ.

Имея собственную гитару, я мог наконец регулярно заниматься на ней дома. И мои гитарные дела стали быстро продвигаться, всякий раз вызывая ужас и ехидные усмешки со стороны моего уважаемого профессора по скрипке.

Оглядываясь назад, теперь понимаю, что только своевременно подаренная Мулявиным гитара дала мне реальную возможность на ней практиковаться. Именно тогда я имел на это достаточно свобод­ного времени, которого позже на такую учебу просто бы не хватило...

На тех вечерах, проведенных с Мулявиным в музыкально-танце­вальных тусовках, Володя покорял меня абсолютно совершенным


владением и знанием гитары, великолепной, просто бисерной техни­кой. Я это вполне мог оценить, будучи сам неплохим инструмен­талистом, хотя, к моему тогдашнему сожалению, именно скрипачом. Скромные же познания в области гитары вселяли надежду, что и я скоро смогу профессионально овладеть этим волшебным инструмен­том. Даже скрипка на какое-то время отошла на второй план: не давала покоя гитара, да еще совсем рядом живой пример — человек так вирту­озно играет! Белой зависти моей не было предела!

Позже, во времена «Лявонов» и первых «Песняров», сам уже непло­хо владея инструментом, но не зная еще всех их концертных программ, я садился за кулисами как раз напротив Мулявина и просил его по возможности стоять так, чтобы мне лучше был заметен гриф гитары и чтобы я мог не только слышать, но и видеть, как Володя играет. Для меня его игра по-прежнему была непревзойденной.

Живой пример большого мастера и бесконечное желание подчи­нить себе гитару, безусловно, очень помогли мне. Я даже смог с легко­стью, почти без репетиций, заменить Мулявина-инструменталиста, когда у Володи на пару месяцев возникли нешуточные проблемы с почками. Я ни в коем случае не хочу сказать, что заменил его тогда целиком и полностью, но выход был найден, концерты не отменялись и работа продолжалась. Сохранилась фотография, где я с гитарой, а бородатый Володя — с лирой: это он тогда к нам приезжал на побывку между курсами лечения.

В знак признательности, что ли, за мою игру на гитаре ансамбль исполнил мою песню «Белый дом над морем» на стихи Олега Жукова. На мой взгляд, Влад Мисевич хорошо ее спел, но, к сожалению, эта работа была сразу же забыта по возвращении Мулявина из больницы. Позже Мулявин не раз обещал мне записать ее на нашей второй пластинке на фирме «Мелодия», но своего обещания не сдержал. Кста­ти говоря, «Белый дом...» впервые исполнил Анатолий Кашепаров, рабо­тавший тогда еще в минском ресторане «Юбилейный». Узнав об этом и послушав певца, я сообщил Мулявину. мол, есть хороший вокалист. Мы заглянули в ресторан, чтобы прослушать Кашепарова, Володя провел с ним переговоры, и вскоре Анатолий оказался в «Песнярах».

Году в 1967-м или 1968-м я впервые познакомил Володю с Игорем Паливодой, с которым меня связывала тесная дружба. Мы несколько раз втроем встречались дома то у Паливоды, то у меня. И, по словам самого Мулявина, сказанным им в Москве более чем тридцать лет спустя, в 2001 году, на юбилейном концерте «Песняров», «мы обсуждали тогда планы создания ансамбля, чтобы посмотреть, что из этого может получиться» (цитирую по памяти).

В то время мы с Игорем вместе играли в созданном нами инструментальном ансамбле Дворца культуры инструментального


завода. Игорь в шутку всегда объявлял, что «выступает инструмен­тальный ансамбль инструментального завода!». Правда, наш ансамбль был не совсем инструментальным, в нем мы пытались и петь. Перепе­ли дюжину песен «Beatles», моих любимых тогда уже «Bee Gees». Игорь, с его очень характерным голосом, всегда с большим удовольствием пет «Martha my dear», роскошно играя сам себе известную сейчас всем музыку «Beatles» на пианино.

Игорь Паливода был широко одаренным человеком. За что бы он ни брался, что бы ни делал — на всем лежала печать его таланта. Он мог здорово рисовать, некоторые из его рисунков и шаржей хранятся у меня до сих пор. Один из них — шарж на Володю Мулявина — я разместил на моей страничке в Интернете. Уже в то время Игорь прекрасно сочинял музыку, многие хорошо помнят фортепианный дуэт Паливода — Раинчик, в котором основную композиторскую роль выполнял Паливода. Их совместные выступления в консерватории на студенческих капустниках вызывали дикий восторг у публики: настолько все было написано и сыграно безукоризненно, с большим мастерством, юмором и вкусом.

Игорь действительно был великолепным исполнителем классики, имел диплом Всесоюзного конкурса пианистов. Я хорошо помню его выступление во II туре конкурса, который проходил в Кишиневе в 1968 году. Он играл виртуозную пьесу Родиона Щедрина. Зал тогда взорвался аплодисментами. Игорь прилично владел гитарой, хотя я звал точно, что он никогда на ней серьезно не занимался, как, впро­чем, и на других инструментах. Ему приходило все от Бога. Когда было нужно, когда жизнь требовала, он брал в руки и аккордеон. Ну, а о том, как Игорь играл на фортепиано в «Песнярах», о его многочисленных аранжировках для ансамбля и его сочинениях говорить не буду, это всем меломанам известно. Добавлю только, что в том «звучании» «Пес-няров», которое сейчас всем хорошо известно,— большая заслуга принадлежит Игорю Паливоде.

Во время службы в армии Мулявин часто играл на танцевальных вечерах в небезызвестном среди минских музыкантов Дворце культу­ры камвольного комбината. Тогда там играли многие лучшие музы­канты Минска: из оркестра Бориса Райского, из симфонического оркестра и просто одаренные свободные художники. С одной стороны, так можно было немного подзаработать, что называется, «по-черному», с другой — многим представлялась хорошая возможность пообщаться в непринужденной обстановке и помузицировать. Для этого там были


все условия: большой зал, усилительная аппаратура и микрофоны, уютный буфет.

В разное время во дворце играли А. Шпенев, В. Мулявин, М. Фин-берг, И. Паливода, М. Шмелькин, ведущие музыканты оркестра радио Г. Гамаенов, А. Побережный, И. Лесник, В. Фролов. Помимо вечеров танцев, проходивших у камвольщиков, на сцене дворца выступала, как это и полагалось, художественная самодеятельность, в которой играл инструментальный ансамбль с моим участием. По своему звучанию и укомплектованности это была группа, похожая на модные в то время западные поп-группы. Пели мы, естественно, песни из репертуара «Beatles» («Yesterday», «Girls», «Michell»). С этой группой, которая пол­ностью состояла из студентов консерватории, проходили мои первые, можно сказать, университеты как поп-музыканта.

После того как Мулявин закончил армейскую службу и, оставшись в Минске, начал работать в филармонии, ему понадобилось найти себе замену в танцевальном ансамбле дворца. Правда, там уже играл гитарист Анатолий Побережный из оркестра радио, но нужен был еще один, который мог бы заодно и петь популярные песни, в том числе и на английском, в чем я к тому времени имел значительный навык. И тогда Володя предложил своим коллегам мою кандидатуру.

Так я стал преемником Мулявина в ДК камвольного комбината. Припоминается один случай, когда я уже играл после ухода Мулявина. Однажды по старой памяти Володя решил к нам заглянуть. И мы тогда, без всякой репетиции, спели с ним на два голоса очень известную песню «Beatles» под названием «Close your eyes». Слов он, естественно, не знал, но мотивчик был ему знаком. И вдруг Володя, к моему удивле­нию, выводит высоким, звенящим голосом мелодию! Полная неожи­данность — я ведь его пение никогда не слышал и даже не подозревал, что он так поет!

Дома у меня к тому времени скопилась редкая музыкальная фонотека, состоявшая исключительно из альбомов и синглов зару­бежной поп-музыки. Мулявин иногда просил меня что-нибудь, на мой вкус, ему переписать, что я и делал с большим удовольствием и старанием, подбирая все лучшие мелодии. Некоторые песни Володя включал в свой репертуар, правда, в текстовом переводе Валерия Яшкина.

Должен сказать, что роль Яшкина в формировании и становлении ансамбля «Песняры» трудно переоценить. Не будучи сам певцом-солис­том или виртуозом-инструменталистом, он часто являлся генератором многих творческих идей, впоследствии осуществленных Мулявиным. Без Яшкина Мулявину было бы несравнимо труднее убедить руковод­ство филармонии в том, что задуманный ансамбль имеет право на существование. Без Яшкина Мулявин никогда не появлялся ни в дирек-


ции филармонии, ни в Министерстве культуры. Именно Яшкин на всех уровнях брал на себя роль оратора, доказывая жизненную необ­ходимость созданного Мулявиным ансамбля.

Мне Валера рассказывал, что Мулявина иногда нужно было к высо­ким чиновникам буквально за рукав тащить! Кстати говоря, коллектив ансамбля и все поклонники «Песняров» должны быть бесконечно благодарны Яшкину за то, что ему одному удалось спасти ансамбль от неминуемой гибели после абсурдного «волгоградского» инцидента. «Старики-песняры» должны об этом хорошо помнить.

* * *

В начале лета 1970 года, в день моего распределения, именно с Яшкиным и пришел Мулявин в консерваторию. Валера сообщил при­сутствующему на распределении представителю филармонии о том, что ансамблю «Лявоны» нужен скрипач Валентин Бадьяров. Это всех немало удивило: я считался перспективным скрипачом-исполнителем, за моими плечами были уже выступления на конкурсах даже с симфо­ническим оркестром, а тут какая-то эстрада! Скандал! «Песняров» как таковых тогда еще не существовало, а просто был мало кому извест­ный ансамбль «Лявоны». Но я и слышать не хотел ни о какой иной перспективе, кроме работы в ансамбле. И исключительно по творчес­ким соображениям, а не по меркантильным. Деньги, кстати говоря, тогда музыканты зарабатывали совсем небольшие. До сих пор удивля­юсь, как это я тогда проскочил!

Сразу после ошеломляющего выступления «Песняров» на IV Всесо­юзном конкурсе артистов эстрады в Москве все разговоры вокруг моего распределения закончились. Затем мы выступили в зале Мин­ской консерватории и там произвели большое впечатление на всех, включая и ортодоксальных профессоров. И история с моим распреде­лением окончательно забылась.

Возвращаюсь немного назад. Когда я стал новым членом ансамбля «Лявоны», здесь скрипача еще не было и партия скрипки в аранжировках отсутствовала. Поэтому многое мне пришлось изобретать самому, подбирать буквально по слуху, прямо на концертах, постоянно импро­визируя. Постепенно моя игра на скрипке стала приобретать опреде­ленные формы.

Мне приходилось часто слышать, что методы работы Мулявина отличались некой особой жесткостью и суровостью, что в работе с ним было нелегко и т. п. Лично я этого в нем никогда не наблюдал. Требователен он, безусловно, был,— но иначе бы дело не состоялось.

Высокая профессиональная требовательность к себе и своим коллегам, согласитесь,— качество совершенно необходимое в любой


работе. Да, репетировать он мог при необходимости по десять и более часов кряду, но и это меня никак не удивляло. В консерватории, если было нужно, мне также приходилось целыми днями заниматься на скрипке, а вечерами еще и на танцах играть. Так что к работе, как говорится, на износ я был готов.

Но что меня поначалу удивило (к чему я впоследствии, правда, при­вык), так это отсутствие каких-либо партитур в руках Мулявина! К ним я успел уже немного приобщиться, да и Игорь Паливода всегда писал красивые партитуры. Но вот Володя партитуры как бы игнорировал.

Однако отсутствие партитур никак не сказывалось на продуктив­ности и работоспособности Мулявина и всего коллектива. Для меня Володя, как правило, не писал. Правда, иногда все же делал маленькую, короткую строчку мелодии, которую он хотел бы слышать обязательно. Все остальное я уже додумывал сам или на репетициях, или прямо на концертах. Мулявин никогда не препятствовал моим скромным фантазиям, и я был волен практически играть так, как считал нужным.

Так, Мулявин мне однажды сказал, что во вступлении к песне «Перапёлачка» он слышит большое скрипичное соло. И все, просто соло. Больше не было сказано ничего. Пришлось мне самому писать это соло, исходя из звучания всего произведения в целом. Сначала оно получилось слишком длинным, и я его постепенно, от концерта к концерту, сокращал до минимальных размеров. И в этом случае Мулявин в творческий процесс деликатно не вмешивался, предоставляя мне полную свободу.

Спустя несколько лет, когда я был уже художественным руководи­телем ансамбля «Сябры», оба наших коллектива встретились на студии фирмы «Мелодия». Володя использовал этот момент и попросил меня по старой памяти записать скрипичное соло к «Перапёлачцы», которое я к тому времени уже напрочь забыл. Пришлось в спешном порядке, абсолютно спонтанно, написать новое соло, выучить его и тут же записать на «Мелодии». Это соло и сейчас звучит на записи. Но до сих пор мне кажется, что то первое соло, сыгранное мною в Концертном зале «Россия» в 1974 году, было совершеннее.

Работать с Мулявиным было интересно и полезно. Будучи старше меня, он уже имел значительный опыт на профессиональной совет­ской эстраде, я же после консерватории — почти никакого. Мое музицирование на танцевальных вечерах, даже с хорошими музыкан­тами, все же несло на себе печать некой самодеятельности. Работа же в филармоническом ансамбле имела свои отличия. Прежде всего меня угнетало обстоятельство, что играть можно было не всегда то, что хотелось, а что нужно было, скажем так, очень узкому кругу людей, а именно пресловутому художественному совету, мнение которого фор­мировал фактически один человек. Этим человеком обычно всегда был


художественный руководитель филармонии, которого все побаивались. На его вкус и ориентировались прежде всего программы и репертуар филармонических коллективов. Так они и существовали — от прослу­шивания к прослушиванию, как студент от сессии до сессии. Я лично пережил в своей жизни этих худсоветов и прослушиваний в количест­венном отношении больше, чем концертов.

И только на гастролях можно было позволить себе некоторую вольность, осторожно исполняя то, чего требовала душа. Замечу, что у каждого коллектива и артиста с годами вырабатывался своего рода самоконтроль, иначе говоря, самоцензура, которая как бы ограничивала тебя самого и твой творческий потенциал. Эдакий своеобразный кон­формизм, к которому тогда все привыкли и который воспринимали как должное.

Об одном таком худсовете я хотел бы рассказать чуть подробнее. Работая уже второй год в «Песнярах», я подготовил программу к Межреспубликанскому конкурсу молодых музыкантов-исполнителей. Конкурс должен был проходить в Вильнюсе. Естественно, мне устрои­ли очередное художественное прослушивание. И тут неожиданно вы­яснилось, что, оказывается, на меня как на классического скрипача эстрада оказала пагубное влияние. По этой причине решили Бадьярова на конкурс «не пущать». Поохали, повздыхали, посочувствовали, мол, вот видишь, ты свой скрипичный талант окончательно загубил эстрадой. И надавали мне массу «дружеских» советов на будущее. Мне тогда хотелось воскликнуть: «А судьи-то кто?»

Вот и получился парадокс. Сначала меня убеждали, что я класси­ческий музыкант и мне ни в коем случае нельзя в эстраду; сейчас же обратное: ты эстрадник и не суй свой нос в классику. Так бы все это бесславно для меня и закончилось, если бы в это дело каким-то обра­зом не вмешалось Министерство культуры БССР в лице начальника управления по делам искусств Анатолия Колонденка. Он потребовал проведения повторного художественного совета на уровне мини­стерства. Худсовет вскоре состоялся в здании Союза композиторов. Мнение оказалось прямо противоположным предыдущему, и мне по­зволили под ответственность Министерства культуры поехать со всей белорусской делегацией в Вильнюс. Там на конкурсе для меня все сложилось благополучно и мне вручили лауреатский диплом I степени. Ну, а «судей» из того, первого, состава худсовета я еще долгое время не встречал в коридорах филармонии...

Должен сказать, что «Песняры» в самом начале своей карьеры не избежали общей моды и включали в свой репертуар песни явно прозападной ориентации. И тем самым часто навлекали на себя не­приятности, которые в любой момент могли обернуться бедой, одним махом зачеркнув всю работу. Наряду с этим Мулявин уже тогда создал


целый ряд великолепных аранжировок как старых советских («Темная ночь»), так и русских песен. Но особое место он отводил переложени­ям белорусских народных песен, которые аранжировал так, как до него никто аранжировать не решался, да и вряд ли кто смог бы это сделать. Эти первые мулявинские опусы и послужили блестящим творческим фундаментом дальнейшего развития и расцвета «Песняров».

Постоянно обновляя и совершенствуя свой творческий почерк, Мулявин и его коллеги-единомышленники оставались до конца верны­ми провозглашенным однажды творческим принципам, которые осно­вывались на оригинальности и новизне гармоний, безукоризненности музыкального вкуса, ощущении музыкальной формы и кульминации, профессиональном инструментализме и мелодизме и, особо подчерк­ну, великолепном вокальном пении как в сольном, так и в его многого­лосном проявлении.

В период моей работы в «Песнярах» я очень внимательно при­сматривался к методам и стилю работы Мулявина с коллективом. В дальнейшем многое заимствовал у него и многое, сам того не замечая, копировал. К примеру, мне очень нравился задаваемый им темп работы, его мгновенная реакция на происходящее, умение четко распределять работу на репетициях, дар моментально определять и устранять ту или иную возникшую проблему; его виртуозное владение инструмен­том, талант сплачивать вокруг собственной творческой идеи музы­кантов, в большинстве своем готовых идти за ним куда угодно, будучи ему бесконечно преданными.

Действительно, он всегда и в любой период жизни «Песняров» четко знал, что ему нужно. Бывало, что для реализации своих творчес­ких планов он не останавливался порой даже перед заменой преданных ему музыкантов. Так, первым покинул ансамбль Валерий Яшкин...

Словом, опыт работы с Мулявиным я еще долгое время использовал в своей деятельности с другими коллективами, пока постепенно не начал приобретать собственные творческие навыки, стиль и методику. Но тот, самый первый опыт работы с Владимиром Мулявиным, для меня был и остается незаменимым.

* * *

Еще в «Песнярах» я, почувствовав твердую почву под ногами, стал задумываться над созданием своего коллектива. Голова моя была полна творческих замыслов, которые казались неистощимыми и вполне реа­лизуемыми. Решение было принято. И после колоссальной организа­торской работы мне удалось осуществить желанное.

В состав моей первой группы вошли великолепные музыканты и солисты, многие из которых впоследствии украсили такие прославлен-


ные коллективы, как «Верасы» и те же «Песняры». Среди них музыкант и певец Валерий Дайнеко, пианист и клавишник Василий Раинчик, певец и бас-гитарист Александр Тиханович, которого я пригласил сразу после его службы в армии; уникальный певец-альтино, прекрасно игравший и на флейте, Владимир Карась, работавший до того в ансамбле Софии Ротару. Был еще у меня Марк Шмелькин, известней­шая личность, цимбалист экстра-класса и превосходный ударник. Сре­ди других музыкантов хочу особо отметить роль выдающегося саксо­фониста-импровизатора и флейтиста Римаса Кебляриса, который сво­ими джазовыми импровизациями привнес в группу особый колорит. Кстати говоря, на радио записали несколько наших лучших работ, с одной из которых в исполнении В. Дайнеко весь наш ансамбль кинош­ники запечатлели в художественном фильме.

Другая песня, под названием «I вецер, i шкал, i я», которую пел тоже Дайнеко, была аранжирована в тогдашних современных ритмах а-ля «Chicago», в обрамлении струнных, с пространными соло саксофона и флейты. Ее в записи на переносном кассетном магнитофоне «Фи­липс» я и принес на показ Владимиру Георгиевичу Мулявину который в то время после операции по поводу аппендицита находился в боль­нице. С трудом передвигаясь из-за еще свежих швов, Володя просил меня снова и снова включать именно эту песню — так она на него воздействовала. По своей наивности я еще не понимал, что это муля-винское прослушивание песни было, возможно, первым неофициаль­ным прослушиванием, так сказать, самого Дайнеки, будущего «песняра».

Еще один любопытный факт. Шел 1973 год. Когда на своей кафедре в консерватории композитор Игорь Лученок сообщил студентам, что через пару часов в филармонии состоится последнее, «1135-е», прослушивание ансамбля Бадьярова, то вскоре вокруг филармонии столпилось огромное количество людей. Это не на шутку напугало дирекцию и особенно художественного руководителя Василия Серби-на, который мне перед самым прослушиванием так прямо и заявил: «То, что сейчас творится вокруг филармонии, говорит о том, что в вашем коллективе не всё в порядке!»

Программа, естественно, не была тогда принята. Причины были разные: «безвкусица, хотя и талантливая», «влияние» в оркестровках западной музыки, «идеологическая диверсия», одним словом — «мы этих Чикаго и кровь, пот и слюни («Blood, Sweet and Tears») в нашей филармонии не потерпим!» Тогда-то я впервые понял и по достоин­ству оценил Мулявина за его умение обходить подобные острые углы.

И только через полтора десятка лет, когда я был уже солистом-скрипачом в той же филармонии, но в другом отделе, Сербии признался мне в откровении, что по отношению к нам он был не совсем прав. Но его признания запоздали на полтора десятка лет!


На этом примере можно себе представить, что пришлось испытать и выдержать Мулявину и его сподвижникам в филармонии, но только четырьмя-пятью годами раньше. А тогда ситуация была еще сложнее. Приказом министра культуры СССР Е. Фурцевой в то время более двух гитар в ансамблях вообще иметь не разрешалось. И только «Лявонам» с большим скрипом разрешили иметь эту пресловутую третью гитару. Интересно, какие у Володи на этот счет были аргументы? Как ему удалось обставить саму Фурцеву?! Оказалось, что после очередных прослушиваний коллектива Мулявину всегда говорили примерно сле­дующее: «Владимир Георгиевич, вы замечательный музыкант, гитарист, аранжировщик, ну зачем же вам еще и петь?! Вот возьмем в коллектив хороших певцов-профессионалов и...» Сколько нужно было Мулявину иметь терпения, чтобы выдержать весь этот абсурд!

Однако моя первая группа в таких условиях, к сожалению, долго не просуществовала. И после развала, с чувством глубокой обиды и несправедливости, я уехал из Белоруссии в Ленинград, в ансамбль «Поющие гитары».

* * *

Прошли годы. После долгих переговоров и уговоров я становлюсь художественным руководителем провинциальной, никому не извест­ной концертной бригады «Сябры». К тому времени она была на грани развала, и единственное, что еще могло ее спасти от расформиро­вания,— это новый руководитель. Таков был ультиматум со стороны руководства Гомельской филармонии.

С марта 1976 года я приступил к подготовке коллектива к бли­жайшему конкурсу, который должен был состояться уже через год. Для укрепления ансамбля пригласил двух певцов из Ленинграда и Одессы и реорганизовал инструментальную группу. По условиям конкурса, в программе должна была прозвучать новая, нигде ранее не исполнен­ная песня. Но где взять такую песню? Не могли же мы исполнять конкурсную программу, состоящую исключительно из песен Игоря Лученка. Кстати говоря, в то время Игорь Михайлович мне очень помог, предложив ряд своих новых песен на первое исполнение.

Но так как конкурс проходил в Москве, я понимал, что из конъюнк­турных соображений лучшей новой песней мог бы стать один из опусов известных московских композиторов. И я решил обратиться за помощью к Володе Мулявину. Пришел к нему домой со своей пробле­мой, но долго объясняться не пришлось. Он понял меня с полуслова и предложил сразу две новых песни: «Гимн Земле» Александры Пахмуто­вой и «Каждый четвертый» Тихона Хренникова. Я ликовал: такие имена! Кажется, победа на конкурсе нам обеспечена! Оговаривая песни, Воло-


дя сказал, что «Гимн Земле» он мне дает навсегда, а вот «Каждый четвертый» хотел бы потом сам исполнить с «Песнярами». В принципе мне было все равно: важен сам конкурс. Я аранжировал обе вещи. Песня «Каждый четвертый» получилась в четырех — шестиголосном вокальном изложении с мягким аккомпанементом. Позже я услышал ее в исполнении «Песняров» — также многоголосной, только а капелла. Это ли не совпадение! Ансамбль «Сябры» на этом конкурсе удостоился звания лауреата. Так пришла победа и вознаграждение за колоссальный труд. Валерий Яшкин, который жил в то время в Москве и с которым мы были всегда в дружеских отношениях, присутствовал на всех наших выступлениях. Когда он узнал, что «Сябры» стали лауреатами, он начал меня называть «дважды лауреатом театра эстрады» (первый раз на том же месте — с «Песнярами»).

Песня «Гимн Земле» А. Пахмутовой на конкурсе в исполнении «Сяб-ров» также получила звание лауреата в категории новых песен.

Когда Мулявин давал мне эти два произведения, я спросил у него на всякий случай, как может отнестись Пахмутова к тому, чтобы ее песню в процессе аранжировки немного подкорректировать. Подоб­ная вольность в наших кругах считалась вполне нормальным делом, и даже бывали случаи, когда композитор давал свою песню на исполне­ние, а потом сам ее не узнавал. Такой «редактуре» я, впрочем, тоже у Мулявина научился и на этот счет кое-что перенял. Он мне не раз рассказывал о том, как при необходимости ему приходилось менять почти все. Вообще, он получал большое удовольствие, когда, по его словам, делал «из чего-то конфетку».

Тогда на мой вопрос о возможном негативном отношении Пах­мутовой к моей аранжировке Володя ответил, что Александра Нико­лаевна поймет и что проблем не будет. Но, по-видимому, я воспринял мулявинские слова слишком буквально, ибо, закончив аранжировку песни, вдруг обнаружил, что от ее первоначальной версии осталось 1,5 первых такта! Что тут было делать? Менять что-либо — поздно, конкурс на носу. И я на свой страх и риск решил оставить все как есть, никому об этом не говоря ни слова. Песню ведь никто не знал, кроме самой Пахмутовой. Да и Мулявин ее скорее всего не помнил. Песня-то новая!

Как я уже говорил, песня стала лауреатом. Но кто бы мог подумать, что на заключительный концерт собственной персоной явится Александра Николаевна! Оказывается, ее пригласили на концерт как автора песни-лауреата. Перед выступлением меня разыскали коллеги, сказали, что со мной хочет повидаться Пахмутова. Но что-то, слава Богу, нам тогда помешало встретиться. Разумеется, отказаться от ис­полнения песни я не мог, да и Пахмутова хотела ее послушать, чтобы дать свою оценку.


На концерте я не в силах был даже смотреть в ее сторону. Но глаза мои предательски сами искали ее в зале. И вот наши взгляды встрети­лись! Я обомлел: она сидела вся бледная и, как мне показалось, испуганная. Ну, все, подумал я, конец, скандала не избежать! Каково же было облегчение, когда после концерта никто мне ничего плохого не сказал и никто меня под белы рученьки не вывел из зала. Правда, Александра Николаевна уже больше не пожелала со мной встречаться...

Песня в таком виде была записана на фирме «Мелодия», она же, в числе других сочинений А. Пахмутовой, помещена на ее официальной странице в Интернете в исполнении «Сябров». До сих пор в своем домашнем нотном архиве храню тот первый оригинал песни, подаренной мне В. Мулявиным. Добавлю только, что я бесконечно благодарен Александре Николаевне Пахмутовой за то, что она тогда на мою «вольность» с ее песней никак не отреагировала. А могла сделать со мной все, что захотела бы. И виноват был бы... Мулявин!

* * *

К концу 1978 года на счету ансамбля «Сябры» было уже две плас­тинки-гиганта, несколько миньонов, полностью обновился репертуар. Но коллектив по-прежнему оставался еще мало кому известным. Мест­ные администраторы относились к нему с чувством недоверия и весь­ма осторожно, посылали ансамбль в далекие, изнуряющие гастроли за 100—150 и более километров. Артистам это не нравилось, начались запои, внутренние дрязги. Все это постепенно создавало внутри «Сяб­ров» нервозную, напряженную обстановку. Нужно было что-то срочно предпринимать. Я понимал, что необходима всесоюзная «раскрутка», которая принесла бы ансамблю большую известность и, в свою оче­редь, увеличила бы шансы на более широкую гастрольную панораму. В то время единственной реальной возможностью для такой «раскрутки» послужило бы наше выступление в центральных телевизионных про­граммах. Но прямого выхода на ЦТ в то время у меня еще не было, да и моего опыта в этой области недоставало. И тогда я снова обратился за помощью к Владимиру Мулявину.

Отношения у меня с ним оставались добрыми. Встречались мы не часто, но каждый раз наше общение, будь то у него дома или в ресторане, было очень насыщенным. Так, однажды, придя с моей же­ной Лилей к нему домой под Новый год, я застал его на кухне: Володя очень усердно и старательно нарезал мясо и что-то там готовил. А в это время его вторая супруга Света красовалась и прихорашивалась возле большого зеркала, расчесывая свои длинные красивые волосы, беспечно что-то напевая.


Ну, конечно, мы с Лилей тотчас стали помогать Володе: Лиля присела чистить картошку, я взялся за нож. Я потом полюбопытствовал у Мули, где он так здорово научился кулинарному мастерству. На что он коротко ответил: «Жизнь заставила». И жизнь любого научит, когда «оцень хоцца кусать!».

Обдумав, о чем буду говорить с Володей, я принялся подробно объяснять суть дела. Но он, прервав меня, сказал, что все понял, и пообещал что-нибудь предпринять. Через пару дней действительно помог мне связаться с Ольгой Молчановой, музыкальным редакто­ром ЦТ в Москве. Она и пригласила наш ансамбль на одну из передач популярной телепрограммы «Шире круг». Надо ли говорить, что участие в такой программе послужило бы для нас отличной рекламой.

В Москве Ольга Молчанова познакомила меня с новосибирским композиторм Олегом Ивановым, который и предложил мне свою новую, очень хорошую песню «Алеся» (в первоначальном варианте «Девушка из Полесья»). Я аранжировал ее, находясь в длительных гастролях, и аранжировку посвятил своей любимой дочери Алесе. Именно это обстоятельство наполняло меня особым творческим вдох­новением: визуальный образ дочери трансформировался в образ ху­дожественный. Все это, безусловно, помогло мне раскрыть и подчерк­нуть в еще большей степени ту таинственную атмосферу и особый музыкальный колорит, который был изначально заложен композито­ром в песне.

Выступление «Сябров» в программе «Шире круг» произвело хоро-

шее впечатление, и ансамбль сразу же был приглашен на еще одну популярную передачу — телевизионный конкурс «С песней по жизни». На этом конкурсе за песню «Алеся» мы были удостоены звания лауреа­тов и таким образом получили всесоюзную известность и признание. Эта песня сыграла в дальнейшей судьбе коллектива решающую роль. Она поется и до сих пор.

Однако первым, кому предлагалась эта песня, был Мулявин. Но он тогда отказался, мотивируя тем, что у «Песняров» была уже песня под этим же названием, написанная Игорем Лученком. «Двух «Алесь» не выдержат даже такие мужики, как наши»,— сказал Володя в одном из интервью. Потому я и считаю, что появлением замечательной песни «Алеся» композитора О. Иванова я целиком обязан Мулявину благодаря его протекции «Сябрам» на Центральном телевидении.

Через 23 года после тех памятных событий мы встретились с

Володей в Москве на юбилейном концерте «Песняров» и закладке Звезды Мулявина и его «Песняров» на Аллее Звезд. И, слушая за кулиса­ми, как Ярмоленко со своей дочерью пели «Алесю», вспомнили собы­тия тех далеких лет. Для меня как бы остановилось время: все та же


«Алеся» поется в моей аранжировке! Правда, Ярмоленко утверждает, что аранжировка новая. Но мы с Мулявиным этого не заметили: все основные элементы самой первой аранжировки остались неизменны­ми даже в деталях — и вступление, и форма песни, и вокализ.

* * *

...Пролетели годы. Окончив аспирантуру, я окончательно распрос­тился с эстрадой и стал солистом-скрипачом в Белорусской государ­ственной филармонии. Мною было подготовлено несколько интерес­ных концертных программ с такими замечательными музыкантами, как пианист Игорь Оловников, органист Константин Шаров, гитарист Валерий Живалевский. Специальные программы были сделаны с цим-балисткой-виртуозом Ларисой Ридлевской, с Вильнюсским симфони­ческим оркестром, с радиосимфоническим оркестром Минска. На бе­лорусском радио и телевидении вышло в эфир ряд передач с моим участием. Был снят музыкально-документальный фильм, на фирме «Мелодия» записаны два гиганта и два миньона в исполнении «Группы Валентина Бадьярова».

В те годы наше общение с Мулявиным ограничивалось лишь ко­роткими встречами в филармонии. Но однажды, увидев меня в фойе, он буквально затащил меня в зал на репетицию «Песняров». Он хотел узнать мое мнение о последних работах его ансамбля. Заметив мою положительную реакцию, он тогда не без гордости сказал, что сейчас в ансамбле работают очень талантливые музыканты. Я знал их всех — Игоря Паливоду, Владимира Ткаченко, Валерия Дайнеко, Бориса Берн-штейна. Вклад этих людей в современное звучание «Песняров» дей­ствительно неоспорим. Своими аранжировками и исполнением они вместе с Мулявиным придали совершенно новое, неповторимое и колоритное звучание всему ансамблю.

** *

«Песнярами» я начал — «Песнярами» и закончу»,— шутил я при на­шей, ставшей последней, встрече с Мулявиным в Гамбурге, где я орга­низовал гастроли ансамбля по Германии осенью 2001 года. Но начина­лось это мое «третье пришествие» в «Песняры» (второе было в 1974 го­ду) немного раньше.

...Однажды, ранним утром, в моей квартире раздался телефонный звонок. Незнакомый голос спрашивает: «Это Бадьяров?» «Бадьяров...» — отвечаю. «Сейчас с вами будет говорить господин Мулявин». «Привет, Валера!» — слышу в трубке характерный мулявинский тембр.


Коротко переговорив о том о сем, Муля сообщает, что на 30-лет­ний юбилей «Песняров» хочет пригласить музыкантов и солистов-вокалистов первых «созывов». А так как я начинал еще с «Лявонами», то обязательно должен принять участие в концертах в Минске и Москве. Все это было так неожиданно и неправдоподобно, что я сразу и не нашелся что сказать. Звонок прозвучал где-то в 2000-м, на тебе, после стольких лет паузы — опять «Песняры»! Я ответил Володе, что постара­юсь приехать, но твердо обещать не могу.

Как известно, после долгих проволочек и переносов концерт все же состоялся, хотя и полутора годами позже намеченной даты. По этой причине мне стоило немалых усилий и трудов, чтобы перенести, отменить или отложить запланированные ранее собственные выступ­ления в Европе. На следующий день после разговора с Мулявиным я созвонился с Леней Тышко, который живет в Израиле, и поинтересо­вался, что он думает по поводу своего приезда. Он ответил, что при­едет, если будут оговорены конкретные, заранее установленные сроки проведения юбилейных концертов. Однако приехать он так и не смог. Обещал прилететь из США и Толя Кашепаров, но тоже не появился, хотя в Концертном зале «Россия» его ждали с нетерпением. Тогда никто еще не мог предположить, что это была последняя реальная возможность «Песнярам» собраться своими первыми составами...

И вот наконец после довольно продолжительного времени я снова в Минске. Здесь меня ожидали теплые, незабываемые встречи со ста­рыми коллегами и друзьями. Ведь было что вспомнить о днях минув­ших! Придя к нам на репетицию, Игорь Лученок, помню, наклонился к моему уху и задал прямой вопрос: «Скажи, Валентин, а тебе там, в Германии, нравится?» На что я ему также прямо, но в шутливой форме ответил: «Да, Игорь Михайлович, в общем-то нравится. Конечно, там есть проблемы, но зато нет... художественных советов!»

Это я сказал вполне искренне, потому что считал и сейчас убежден в том, что любой художественный совет, даже состоящий из высоко­профессиональных людей, не может брать на себя ответственность за артиста, музыканта, художника, решать его творческую судьбу. Худож­ник должен быть в своем искусстве абсолютно свободным и независи­мым от субъективных оценок кого бы то ни было.

* * *

В Минске передо мной предстал новый, укомплектованный моло­дыми музыкантами, состав «Песняров». Из «стариков» был только Лео­нид Борткевич. На нескольких первых репетициях ансамбля с оркест­ром Михаила Финберга Мулявин не присутствовал. И только через пару дней, в самый разгар репетиции, появился Володя с немного


рассеянным, как мне показалось, выражением лица. Встреча между нами была короткой, без излишних сантиментов, словно мы прости­лись только вчера. Пробыв какое-то время на репетиции и высказав несколько пожеланий в отношении общего звучания программы, он вскоре покинул зал.

По дороге в Москву, в купе поезда, между нами произошла откро­венная беседа. Мулявин поведал мне, в частности, о том, какие трудно­сти пришлось ему преодолевать, чтобы юбилейный концерт все же состоялся.

Выступление в Москве было грандиозным. Моя роль скрипача на этом концерте заключалась в исполнении спонтанных импровизаций, с одной из которых и началось юбилейное действо. Перед нашим выходом на площадку Концертного зала «Россия» в его сценическое пространство рабочие-пиротехники выпустили столько дыма, что не стало видно ничего. Из-за этого я не мог сразу найти свой, заранее приготовленный микрофон, который лежал где-то там внизу, на полу, весь в дыму. Искал его безрезультатно, пока Володя вдруг мне не сообщил, что я должен срочно что-нибудь сыграть перед показом песни «Ой, рана на Ивана». Времени на поиск исчезнувшего в дыму микрофона не было, и мне ничего не оставалось, как подскочить к микрофону опешившего Борткевича и, слегка отталкивая его, импро­визировать прямо на ходу.

Перед своим отъездом я попросил Мулю сделать для меня видеоко­пию всего концерта. Володя согласился, но подчеркнул, что его не устраивает качество этой записи, однако он попробует как-то ее улуч­шить. Тогда же он сказал, что моя импровизаторская игра на концерте ему очень понравилась, что «прямо не ожидал».

В Москве я пообещал Мулявину что постараюсь для «Песняров» организовать поездку в Германию. Слово я свое сдержал, и осенью этого же, 2001 года ансамбль приехал в Гамбург. Здесь, выступая вместе с ними перед полуторатысячной аудиторией, я, может быть, впервые осознал, что «Песняры» за эти годы превратились для людей в настоя­щую легенду, а сам Мулявин — не просто легенда, а некий символ вечности «Песняров». Зрители, слушатели разных поколений смотре­ли на него чуть ли не как на икону, беря у него автографы прямо во время выступления! И пели вместе с «Песнярами» почти все их песни. Восторгу публики не было предела! Для многих из этих людей «Песня­ры» давно уже вошли в их дома, в их повседневную жизнь. Для них «Песняры» — это студенческие годы, это символ их юности и молодос­ти, а значит, они для них всегда будут молоды! На этом концерте Мулявин представил меня как своего старого соратника, на что я ему потом в шутку ответил: «Какой же я тебе соратник? Ты что мне, «желез­ный Феликс», что ли?» Володя долго смеялся...


Еще задолго до начала концерта мы с Володей проболтали в холле часа три без перерыва. Он курил сигарету за сигаретой, без устали рассказывая обо всех сложных перипетиях вокруг «Песняров», о кото­рых я, разумеется, подробно знать не мог. Я у него ничего не расспра­шивал, просто слушал. А он все говорил, не в силах остановиться. Чувствовалось, что у него много чего наболело и очень хотелось выговориться тому человеку, который мог бы его понять и разделить его чувства. Безусловно, у него была своя правда, своя точка зрения на все происходящие вокруг «Песняров» скандалы. И не мне судить, кто был прав, а кто виноват во всем этом. Мне оставалось только терпели­во его выслушать и... порадоваться тому, что, слава Богу, я ко всем этим событиям напрямую не имею никакого отношения.

Тогда же, в Гамбурге, он спросил меня осторожно, не хотел ли бы я поработать с ним в «Песнярах» в качестве музыкального руководителя. Аргументировал предложение тем, что, во-первых, «у нас с тобой все­гда были одинаковые вкусы», во-вторых, «у «Песняров» в Минске будет скоро своя студия, и мы вместе могли бы еще много сделать интерес­ного». Надо сказать, что открытия этой студии Мулявин очень ждал, возлагая на нее большие творческие надежды. Что я мог ответить Володе? Конечно же, поблагодарил его за такое предложение, но поло­жительного ответа дать не мог. Здесь, в Германии, у меня семья, рабо­та, коллеги, планы, проекты, и я за эти годы уже полностью переориен­тировался на другой лад жизни. Володя меня понял и больше к этому вопросу не возвращался.

После колоссального успеха у своих соотечественников в Герма­нии поздно вечером «Песняры» уезжали домой. А Володю беспокоило то, как пройдет у них таможенный досмотр. Не понимая сути пробле­мы, я ему тогда посоветовал: «Ты, Володя, поводи перед таможенниками своими усами, и все будет в порядке». На что он, усмехаясь, многозна­чительно ответил: «О, Валера! На этих усах уже столько всего висело!..»

Эти слова оказались последними, услышанными мною из уст Во­лоди...




Похожие:

Валентин Бадьяров iconВалентин Бадьяров: Ярмоленко торопится отмечать юбилей «Сябров»
«Что ж вы сфальсифицировали историю «Сябров»? Почему не взяли интервью у Бадьярова? Чтоб вы знали: ансамбль «Сябры» создал Валентин...
Валентин Бадьяров iconВалентин Бадьяров: Выдержки из воспоминаний для журнала "Культура"
Мне хорошо зaпомнилaсь этa первaя встречa, особенно непоказная Володина приветливость и его острое чувство юморa. Женя, кaк обычно,...
Валентин Бадьяров iconОпов валентин Николаевич
...
Валентин Бадьяров iconУбровский валентин А
Дубровский валентин А., капитан с 1962 года на средних рыболовных траулерах Мурмансельди. В первый самостоятельный рейс вышел на...
Валентин Бадьяров iconСупротивный валентин Константинович
Супротивный валентин Константинович, капитан ледокола-спасателя «Стахановец» Мурманского морского рыбного порта в 1980 году
Валентин Бадьяров iconБалашов валентин Андреевич
...
Валентин Бадьяров iconАндрухов валентин Васильевич
Андрухов валентин Васильевич (1950 – 1990), капитан на судах Беломорской базы гослова. Умер в Мурманске
Валентин Бадьяров iconМакуркин валентин Ильич
Макуркин валентин Ильич, капитан на судах Мурмансельди. В 1973 году руководимый им экипаж ст «Союз-10» лидировал на промысле среди...
Валентин Бадьяров iconШиряев валентин Иванович
Ширяев валентин Иванович, капитан-директор на судах Мурманского тралового флота. Руководимый им экипаж бмрт «Никель» в первой половине...
Валентин Бадьяров iconРаковский валентин Мартынович
Раковский валентин Мартынович, капитан на судах Мурманского тралового флота. По итогам работы в сентябре 1976 года руководимый им...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов