Как я стал «песняром» icon

Как я стал «песняром»



НазваниеКак я стал «песняром»
Дата конвертации17.07.2012
Размер288.98 Kb.
ТипДокументы



Владимир Николаев Жизнь, о которой мечтал

Как я стал «песняром»

Меня часто спрашивают, особенно музыканты, как я умудрился попасть в такой знаменитый ансамбль, тем более в самом зените его славы. Дескать, «Песняры» — коллектив белорусский, и все в нем были белорусы. А тут какой-то никому не известный парень из вологодской глубинки...

Но то ли так уж было Богу угодно, то ли мое упрямство сыграло роль вместе с везением. Вообще, я думаю, если человек чего-то сильно захочет, то может добиться своего. А мне очень хотелось стать «песня­ром». Только — как?

Четыре года после музучилища работал я музыкальным руководи­телем в клубе города Красавино, что под Великим Устюгом, но мечтал о профессиональной сцене. И решил попытать счастья в Вологодской филармонии.

Приехал в областную столицу и не знаю, как дальше быть. Тут случайно встретился со знакомыми музыкантами. Кое с кем из них я по вечерам играл в кафе «Юность», когда еще постигал музыкальные азы в училище. А теперь они работали в филармонии, в одной из концертных бригад, которые разъезжали по колхозам, приобщая сель­ских тружеников к прекрасному. Вот эти ребята и предложили мне по простоте душевной работать вместе с ними.

Но не тут-то было! Оказывается, следовало пройти нечто вроде приемной комиссии, короче — ценз. Во главе этого дела стоял небезыз­вестный в Вологде певец и худрук Геннадий Иванович Соболев. Он-то меня и «зарезал». То есть признал профнепригодным для важного дела несения музыкальной культуры в сельские массы...

Но в жизни иногда бывают странные случаи, переворачивающие судьбу человека самым неимоверным образом. Так и со мной. Выхожу я, убитый, после провального просмотра из зала филармонии и встре­чаю в фойе еще одного знакомого — саксофониста и кларнетиста Владимира Анкудинова. Он стоял в фойе филармонии и разговаривал с импозантным, хорошо одетым мужчиной. Мы поздоровались и по­знакомились. Оказалось, что собеседник Владимира — художественный руководитель Липецкой филармонии Владимир Абрамович Штульман. Раньше он тоже работал в Вологодской филармонии и по старой памяти привез в Вологду популярный в то время ансамбль «Новый электрон», который, как и многие ансамбли, работал с программой


«концерт-бал»: полтора часа концерта, а потом час — танцы в фойе. И — потрясающий случай: на следующий день коллектив должен был выступать в моей родной Чебсаре! Естественно, что мы договорились вновь встретиться там.

...За стеной в фойе Чебсарского Дома культуры шпарил танцы «Новый электрон», а мы с Владимиром Абрамовичем сидели в пустом зале и вели разговор «за жизнь». Он спросил, чем сейчас занимаюсь и какие у меня планы. Я поведал. Он поинтересовался, что я умею, кроме музыки. «Пантомимой увлекаюсь,— ответил я,— но опыта пока что мало­вато». Он почему-то заинтересовался: «Покажи что-нибудь». Нас было двое. Он — в зале, я — на сцене.
Почему-то я сразу согласился и, не стесняясь, показал, что умел. Мне показалось, что смеялся он искренне. А потом вдруг предложил: «Мы завтра выступаем в Шексне, давай с нами».

Боже мой! Позавчера меня не приняли в «колхозную бригаду» областной филармонии, а завтра предлагают выступить в одном из лучших коллективов страны!

На следующий день я приехал в Шексну рано и не находил себе места, пока не встретился со Штульманом. Он меня успокоил, сказав, что все будет в порядке, в чем лично я очень сомневался.

...Пантомима моя была построена на юморе и сатире, поэтому прошла на ура. В зале веселились от души. На бис я исполнил еще одну короткую миниатюру. За кулисами смеющийся Штульман поздравил с премьерой и сказал: «Поедешь с нами в Вологду». «Зачем?» — ошара-шенно спросил я. «Будешь в программе. Выступаем два дня подряд, все билеты проданы».

Концерты «Нового электрона» во Дворце культуры железнодорож­ников прошли с большим успехом. Меня каждый раз вызывали на бис. Это было как в сказке!

На первом концерте, естественно, была вся Вологодская филармо­ния и, конечно же, Геннадий Иванович Соболев. Я представил их удивление, когда они увидели меня на сцене, да еще с таким зритель­ским приемом. Ну да Бог им судья. Тем более что вместо «колхозной бригады» я попал в замечательный и всесоюзно известный коллектив. Хотя еще не знал, что передо мной открылась дорога в самый лучший ансамбль Советского Союза — «Песняры».

...Итак, мой дебют на сцене вологодского Дворца культуры желез­нодорожников состоялся. И весьма удачно. Но я не только не возгор­дился, а наоборот — растерялся. Что теперь?

Но все оказалось просто. Мне предложили ехать с «Новым электро­ном» дальше. А дальше — это... в Великий Устюг и Красавино, откуда я недавно уехал в Вологду безуспешно поступать на работу в областную филармонию. И вот спустя пару недель я возвращаюсь туда уже АРТИ­СТОМ ЭСТРАДЫ! Было от чего сойти с ума!


Конечно, это было счастье — концерты, аплодисменты, встречи со старыми друзьями. А потом — Котлас, Коряжма, Инта, Ухта, Архан­гельск, Воркута...

Осенью 1970 года «Новый электрон» приехал на гастроли в Москву и Московскую область. В те дни в Театре эстрады проходил IV Всесо­юзный конкурс артистов эстрады. Продолжался он три или четыре дня. Мы уговорили нашего администратора перенести концерты по области на другое время, чтобы побывать на конкурсе хотя бы в роли зрителей. Тогда-то я, как и все слушатели СССР, кроме белорусов, впер­вые в жизни услышал «Песняров».

Это было что-то невероятное! После первой их песни зал замер и словно окаменел. Не то что аплодисментов — не было ни одного хлоп­ка! Артисты растерянно смотрели со сцены, а зрители — на них. Так продолжалось несколько бесконечных секунд. А потом зал взорвался таким громом, какого стены Театра эстрады не слышали, наверное, никогда. Это было всеобщее потрясение!

«Песняры» спели три песни, и каждая была открытием. Их долго не отпускали со сцены, но ведь это же не концерт, а конкурс. Пришлось зрителям расставаться с новыми кумирами.

Но я, потрясенный и словно парализованный, отныне не мог пред­ставить своей жизни без «Песняров». Или я буду работать с ними, или вообще заброшу к черту музыку!

Я больше никого не стал слушать и отправился за кулисы. Там и познакомился с ребятами, с их руководителем Владимиром Муляви-ным. Понимая, что ребята устали и переволновались, я все же на­брался наглости поехать вместе с ними в их убогую гостиницу где-то в районе ВДНХ. Думал — поговорим спокойно полчасика, но слово за слово, и оказалось, что уже два часа ночи. Честно говоря, смутно помню этот первый наш разговор о музыке, об эстраде (оказалось, они знали наш «Новый электрон» и отзывались о нем очень уважи­тельно). Эти разговоры перебивались тостами «за искусство», за буду­щий успех, анекдотами и байками. Чтобы не ехать ночью через всю Москву, ребята предложили заночевать у них, благо свободные койки были.

Так я познакомился с людьми, с которыми мне предстояло долгие годы работать вместе, разделяя сладость и горечь жизни артиста само­го любимого ансамбля страны. Но в ту осеннюю ночь, засыпая на казенной гостиничной кровати, я еще не надеялся на такое счастье...

Каждый день мы встречались с «Песнярами» в Театре эстрады — на конкурсных концертах и за кулисами. У зрителей складывалось впечат­ление, что возможностям ансамбля нет предела ни в вокале, ни в аранжировках, ни в игре на инструментах. А меня все грызла мысль: я должен работать в этом коллективе...


Мы вместе с ребятами отметили успех и победу: «Песнярам» при­судили на конкурсе второе место. А первое решили никому не давать. Не знаю, почему жюри поступило так. «Песняры» оказались самыми достойными победы, ни один российский ансамбль не мог конкуриро­вать на конкурсе с ними. Может, в этом и была причина — белорус­ские музыканты стали лучшими, но... не первыми.

Никакого разговора о моей работе в ансамбле с его руководителем Владимиром Мулявиным не было. Только на финальном банкете я осмелился заикнуться об этом. Он сразу ответил, что существует мно­го проблем, однако не сказал, что это невозможно. Расспросил, на каких инструментах я играю, какая музыка меня интересует, чем я увлекаюсь. И предложил, если будут время и возможность, приехать в какой-нибудь город, где «Песняры» будут гастролировать. Там он меня с удовольствием прослушает и проверит, на что я способен. А уж после этого можно будет серьезно разговаривать...

Первый город, куда я приехал таким образом, был Брянск. «Песня­ры» работали там по три концерта в день — в 15, 18 и 21 час. Между каждым концертом — часовые перерывы, в которые они умудрялись проводить репетиции. Без лишних разговоров оттачивали вокал, зву­чание инструментов. Нашлось время и для меня. Мулявин прослушал, что я играю на рояле и саксофоне, как я пою.

Однако прослушивание ни к чему не привело. Мулявин не мог в одиночку принять решение о моей работе в «Песнярах»: над ним еще были Минская филармония, Министерство культуры Белоруссии. А у меня в Минске — ни прописки, ни жилья. Тогда, при социализме, все это было сложно... Кроме того, хотя ребята относились ко мне в общем-то нормально, некоторые «старички» были против включения в состав новенького. Я, конечно, очень огорчился, но сдаваться не соби­рался. Тем более что Владимир Мулявин сказал: «Не расстраивайся, подожди лучших времен». И я решил ждать.

Я приезжал к «Песнярам» в разные города много раз и, наверное, «достал» их донельзя. Но с каждым разом чувствовал, что отношение ко мне меняется в лучшую сторону из-за моих настойчивости и упрямства.

В конце 1971 года я окончательно решил уехать в Минск, хотя никто меня туда не звал и никто там не ждал. Я нашел себе замену в «Новом электроне» и, удостоверившись, что новичок полностью вошел в программу, отправился в неизвестность...

И опять помог случай. Как-то в Кисловодске встретился я с одним администратором, который хорошо знал директора отдела эстрады Минской филармонии Колесниченко. Новый знакомый дал рекоменда­тельное письмо, в котором попросил принять меня в Минске подобаю­щим образом, и посоветовал захватить туда ананасы, бананы и еще кое-что из дефицита того времени.


Естественно, что с вокзала в Минске, потрясенный красотой горо­да, я сразу отправился в филармонию. Встретил там Колесниченко, передал ему рекомендательное письмо, ананасы и другие презенты. Я не сразу сказал ему, зачем приехал в Минск, но признаться все-таки пришлось. На удивление, он не рассмеялся на мое желание работать с «Песнярами», а с сожалением посмотрел на меня. Потом сообщил, что «Песняров» сейчас в Минске нет, они гастролируют на Дальнем Восто­ке. Так что ждать мне придется долго, а жить, как он понимает, мне совсем негде. Я только безнадежно кивнул.

Славный Колесниченко в итоге с кем-то договорился, чтобы меня временно поселили на диване в красном уголке общежития филар­монии.

С деньгами оказалось хуже. Пришлось продать свою дубленку, ре­бята из общежития дали на время какую-то шубу. Колесниченко при­строил меня в программу ресторана «Варьете» в качестве мима. Там можно было и поесть, и подзаработать, но мне страшно не нравилось видеть каждый вечер пьяные рожи посетителей, которым ни до музы­ки, ни до моего «творчества» не было никакого дела — лишь бы попля­сать да поорать.

Вскоре Колесниченко позвонил и сообщил, что «Песняры» возвра­щаются. Однако радости от этого было мало: ансамбль приезжал в Минск на один день, а потом сразу уезжал на Украину. Я поехал домой к Мулявину и, наверное, испортил ему единственный выходной дол­гим разговором. Финал встречи был традиционно ободряющим: не терять надежды, ждать. Правда, когда мы прощались, Владимир вдруг спросил, не играю ли я на тромбоне. «А что — надо? — с надеждой спросил я.— Если надо, то научусь!» Мулявин улыбнулся и ответил: «Если сможешь, было бы неплохо».

На саксофоне я играл, но тромбон — это для меня «темный лес»: ни клавишей, ни кнопок, а только две кулисы. Но если надо — заиграю и на тромбоне. Договорились, что, пока «Песняры» будут разъезжать по Украине, я освою новый инструмент и в следующий раз покажу Муля­вину свое мастерство...

Музыканты знают, какая огромная разница между духовыми инст­рументами, особенно что касается мундштуков. Значит, придется обу­чаться практически с нуля, менять губной аппарат.

Старый мундштук от тромбона я нашел у кого-то в симфоничес­ком оркестре. Мне показали азы извлечения звука, и я стал доставать всех ежедневными и ежечасными упражнениями. Окружающим было совсем невесело.

А вскоре невесело стало мне, потому что из ресторана «Варьете» я перешел в разъездную бригаду Минской филармонии — такую же «кол­хозную», как и вологодская, куда меня не приняли в начале профессио-


нальной карьеры. Это надо же — после всесоюзно известного «Нового электрона» все вернулось на круги своя...

Итак, я собрался в путь-дорогу на первую белорусскую гастроль. Бригада состояла из шести человек, я — седьмой. Пятеро — люди в возрасте, которым до пенсии оставалось совсем немного. В «оркест­ре» — три инструмента: баян, контрабас и ударные. Ударником оказал­ся парень, мой ровесник, с которым мы быстро подружились.

Дело было во второй половине января. В клубах, где мы выступали, температура иногда была не выше чем на улице. Зрители сидели в валенках и шубах, а мне с пантомимой приходилось работать в трико. Так что без «допинга» я очень скоро получил бы воспаление легких.

Своего тромбона у меня по-прежнему не было, и я упорно продол­жал свистеть в мундштук. Но однажды в одном клубе в углу комнаты, где мы переодевались, я увидел желанный инструмент. Увы, радость оказалась преждевременной. Это была пародия на инструмент: кулисы погнуты и даже заржавели. На нем не играли сто лет, и он был давно списан, однако директор клуба все же поторговался со мной, прежде чем уступить эту рухлядь за «пузырь», который мы тут же пустили на «обмывание» удачной для обоих сделки.

Целый день ушел на ремонт чудо-инструмента. С помощью бензи­на и машинного масла кулисы тромбона кое-как стали двигаться. Теперь надо было разбираться, как на нем вообще играть. Я садился у пианино, нажимал нужные клавиши и подбирал звук на тромбоне. Однако без консультаций со специалистом эта самодеятельность мог­ла затянуться надолго. Нужно было возвращаться в Минск.

Я доложил администратору, что сильно простудился и выступать больше не могу. Сообщение встретили в штыки, но я собрал манатки и рано утром все-таки уехал.

«Песняры» должны были скоро вернуться из Украины, а я пока на последние деньги отдал тромбон в ремонт и договорился с одним тромбонистом, что он меня будет учить. Кстати, после капитальной чистки и ремонта тромбон оказался американским альтом фирмы «King», выглядел как игрушка и в руках моего учителя-профессионала зазвучал как надо.

В начале марта «Песняры» объявились в Минске, я встретился с Мулявиным и показал ему свои успехи. Он очень удивился, что за такой короткий срок я начал играть на таком серьезном и коварном инстру­менте, как тромбон. Конечно, играл я пока не ахти как, но все же...

До середины мая «Песняры» никуда уезжать не собирались: готови­ли новую программу для конкурса политической песни, который дол­жен был проходить здесь же, в Минске. Я же продолжал играть в ресторане. И вот вечером в середине апреля в ресторан зашел ударник «Песняров» Саша Демешко и сообщил, что завтра утром меня хочет


видеть Мулявин. «По какому поводу?» — поинтересовался я. «Завтра узнаешь»,— ответил Саша и сразу ушел, чем-то озабоченный.

Ночью я почти не спал, а поутру буквально побежал к Мулявину. Он встретил меня с улыбкой и, немного поговорив, предложил спуститься в класс к роялю. Там достал какие-то ноты и сказал: «Вот, сыграй с листа эти каракули, а я посижу, послушаю». Я сыграл, он вроде как остался доволен и предложил прийти на следующий день на репетицию.

Кстати, те «каракули», которые я сыграл с листа, были авторским экземпляром композитора Игоря Лученка, а песня стала одной из ви­зитных карточек «Песняров» — ее спел Леонид Борткевич, называлась она «Алеся»...

Снова — сутки томительного ожидания. И вот я на репетиции «Песняров». Ребята встретили меня по-доброму хотя и несколько сдер­жанно. Среди них почему-то не было Валеры Яшкина, бессменного клавишника. Я занял его место за электроорганом. После того как мы сыграли вместе, они вроде бы остались довольны, а я не радовался: не понравилось, как я сыграл. И звук у органа был прямой, без движения. В «Новом электроне» использовали педали спецэффекта «вау-вау», кото­рые мы называли «квакушками». Они подключались обычно к гитарам. Я поинтересовался у Мулявина, нельзя ли найти такую «квакушку».

«Зачем тебе?» — спросил он. «Хочу попробовать ее с органом»,— ответил я. Он хмыкнул. Но я-то знал, что получится хорошо, недаром использовал это «ноу-хау» еще в «Новом электроне».

Звукорежиссер пообещал достать «квакушку» и на следующий день где-то ее раздобыл. Педаль была неновая, да еще и отечественного производства, но зато работала. Я подключил ее к электрооргану, и... в звучании «Песняров» появились новые, непривычные оттенки.

«А почему Яшкин не пользуется «квакушкой», да и вообще почему его нет?» — простодушно спросил я. Тут-то все и выяснилось... Есть такая поговорка: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Мое счастье оказаться в «Песнярах» было связано с Валериным несчастьем: он, оказывается, попал под машину и лежал в больнице. Ничего страш­ного, но до конкурса политической песни оставались считанные дни. Вот Мулявин и вспомнил про настырного парня из Вологды, который не только быстро научился дуть в тромбон, но и играет на клавишных.

Так я стал одним из «Песняров». Пока не до конца «своим», а как бы резервным. Но это все-таки произошло!

Я занимался с утра до вечера, входя в репертуар и звучание ансамб­ля. Репетировал до головной боли, до бессонницы. Но не подвел.

«Песняры» стали лауреатами конкурса. Валерий Яшкин выздоровел и вернулся в ансамбль. А я — остался. Началась совсем другая жизнь. Та, о которой я мечтал и не смел думать, что когда-нибудь эта безум­ная мечта осуществится.


^ Ялтинская трагедия

...В том, что «Песняры» победят на конкурсе политической песни в Минске, мало кто сомневался: равных им в Белоруссии не было. Впро­чем, и во всем СССР, пожалуй, тоже. Важнее для ансамбля была победа во Всесоюзном конкурсе политической песни 1972 года. Она открыва­ла возможность поехать в Берлин на Всемирный фестиваль молодежи и студентов. «Песняры» стали лауреатами и этого конкурса. Поездка в Берлин была обеспечена.

Мне же, кроме конкурсных песен, нужно было осваивать всю кон­цертную программу «Песняров», а это к тому времени был уже огром­ный музыкальный материал. Отдыхать не приходилось. Но я настолько был увлечен работой, что, к своему удивлению, справился с ней до­вольно быстро.

В декабре Владимир Георгиевич неожиданно дал мне ноты для партии тромбона. Я несколько опешил, потому что, увлекшись работой на элект­рооргане — поиском новых красок и вариантов его звучания,— про тром­бон почти не вспоминал. До этого там, где нужны были духовые инстру­менты, Владислав Мисевич играл на саксофоне и флейте, а старший брат Владимира Мулявина Валерий — на трубе (он же — и на ритм-гитаре). Кстати, с Валерием я подружился еще до своей работы в «Песнярах>> — в Минске, когда ждал там возвращения ансамбля с гастролей.

Теперь же Владимир Мулявин начал писать знаменитую в будущем песню-балладу на стихи украинского поэта Юрия Рыбчинского «Крик птицы». В этой песне нужны были уже не два, а три духовых инстру­мента, то есть и мой тромбон. Пришлось срочно восстанавливать свои скудные навыки игры на этом капризном инструменте и дово­дить их до необходимого «Песнярам» класса.

Тромбон пригодился и на берлинском фестивале. А пока мы отпра­вились в Чехословакию. Там проводилась промышленная выставка СССР, а «Песняры» были включены в культурную программу. В Праге на радио мы записали две новые песни, которые позже вошли в один из альбомов ансамбля. В песне «Ружы цвет» я играл на органе, а в «Завуш-ницах» — на саксофоне. Это были первые для меня студийные записи в составе «Песняров».

До лета 1973 года мы гастролировали по Союзу, параллельно гото­вя в этих поездках новую программу. Месяца за полтора до берлинско­го фестиваля приехали на гастроли в Ялту. И тут «Песняров» постиг страшный удар...

В Ялту мы приехали накануне концерта. Переночевали. Вечером в «Зеленом театре» — концерт. Все билеты, как всегда, были раскуплены заранее, но у касс с раннего утра толпились сотни отдыхающих, которые надеялись достать что-нибудь «из резерва».


Вот в это солнечное утро, ставшее для нас черным, мы и узнали жуткую весть: трагически погиб Валера Мулявин, мой лучший друг из всех «песняров»...

Все побережье мгновенно узнало о нашем несчастье. Версии хо­дили самые разные: утонул ночью в море, убили... Некоторые даже показывали любопытствующим ступени, спускающиеся от набереж­ной к морю, на которых будто бы нашли тело Валеры. На это место кто-то из поклонников ансамбля даже принес цветы... Однако и по сию пору мы не знаем, как все случилось на самом деле!

Сначала мы хотели отменить концерт. Но администрация угова­ривала, умоляла отработать хоть как-нибудь... Главное решение было за Владимиром Мулявиным. И он, бледный и отрешенный, с мертвыми глазами на своем всегда живом, известном всей стране лице, через силу произнес: «Работаем концерт...»

Этот концерт я не забуду никогда. Публика встретила нас громом аплодисментов, мгновенно затихших, когда на сцене появился Влади­мир Мулявин. Все окрестные деревья вокруг «Зеленого театра» были усыпаны мальчишками: крыши у зала не было, и с высоты можно было разглядеть кусочек сцены. Сотни людей стояли на аллеях за стенами, слушая «Песняров». Даже из Сочи приехали музыканты, отменив свой концерт, чтобы морально поддержать нас...

«Песняры» никогда не умели работать вполсилы. С полной отдачей провели и этот концерт. Поистине кровавый концерт...

Открывали выступление, как всегда, песней «Белая Русь ты моя» — торжественной, многоголосой. С первых же слов Владимир Мулявин поник головой, а потом не выдержал и повернулся спиной к микрофо­ну и залу. Мы видели, как по его лицу градом катились слезы. Допеть песню он не смог, но доиграл на гитаре до конца — как всегда, вирту­озно. ..

Не помню, как мы отработали этот концерт,— все было как в тумане. Мне постоянно хотелось плакать, особенно когда настал черед моей пантомимы. Смешить публику, корча рожи, когда где-то непода­леку в ялтинском морге лежит родной наш Валера!..

На следующий день нас отправили в Минск. А в Ялте в морг так и не пустили... Пока Валеру не привезли в Минск, никто из нас не мог до конца поверить, что его больше нет. Увидели мы его только в фойе Минской филармонии, куда пришли прощаться с ним сотни людей. На кладбище со мной случилась истерика.

Вначале мы решили не ехать на фестиваль в Берлин. Но потом все же согласились — так будет лучше для Володи. Может, вдали от Минска он как-то отвлечется, забудется в работе, в репетициях.

С трудом стали готовиться к поездке. А тут еще начались козни со стороны тогдашней партократии. Нас затаскали с беседами и провер-


ками по разным инстанциям. К счастью, это тоже отвлекало от горест­ных мыслей.

Особенно лютовал Минский горком комсомола. За то, что там я на «собеседовании» не смог ответить, кто в СССР министры нефтяной промышленности и сельского хозяйства, мою кандидатуру поставили под сомнение на предмет выезда. Потом вроде бы уладилось, но когда мы приехали в Москву, то в ЦК ВЛКСМ мне не выдавали заграничный паспорт чуть ли не до отхода поезда на Берлин.

Привезли меня на вокзал буквально за 15 минут до отправления, сунули паспорт и фестивальную карточку-пропуск. Поезд, слава Богу, тронулся, я загляделся в окно на столичные окраины. А когда все же заглянул в карточку, то так и ахнул. Выписана она была не на Владими­ра Николаева, коим я являюсь от рождения, а на молдавскую певицу Марию Биешу! Так что я потом весь фестиваль так и проходил под этим именем. Хорошо, что у немцев были писатель Эрих Мария Ре­марк и киноактер Клаус Мария Брандауэр. Так что это имя у мужчины им не в диковинку. А я был для них «просто Мария». С непонятной фамилией — то ли мужской, то ли женской.

...Когда наш поезд подъезжал к Минску, у всех защемило внутри. Мы уезжали дальше, на Берлин, но без Валеры...

^ Как я стал «крестным отцом» знаменитой песни «Вологда»

Осенью 1976 года в Москве, в Колонном зале Дома Союзов, плани­ровался юбилейный творческий вечер знаменитого поэта-песенника Михаила Матусовского. Естественно, что без «Песняров» такое меро­приятие обойтись не могло.

Нам выдали сборник песен разных композиторов на стихи Мату­совского, чтобы мы на свое усмотрение выбрали три песни для кон­церта. Пролистывая этот сборник, я увидел в нем песню с таким родным названием — «Вологда».

О существовании этой песни я до этого даже не подозревал. Это уже потом узнал, что была она написана вскоре после войны Борисом Мокроусовым для какого-то спектакля. Спектакль, видно, не стал собы­тием в театральной жизни и быстро сошел со сцены, а песню тут же забыли все, даже ее авторы.

Естественно, я никак не мог упустить возможности прославить свой родной город. И, пробежав ноты глазами, тут же предложил руко­водителю «Песняров» Владимиру Мулявину сделать песню «Вологда» для концерта.

Не скажу, что меня сразу «послали». Вначале мы песню разок про­играли, а уж потом вместе с ней меня и «послали» по короткому, но


далекому адресу. Однако до концерта было еще несколько дней, и я сдаваться не собирался.

Жили мы в гостинице «Россия». Сборник песен я взял с собой в номер, просидел всю ночь и набросал на ноты свой первый вариант аранжировки.

Наутро я пришел на репетицию с этим вариантом и снова предло­жил попробовать «Вологду». На этот раз сразу «посылать» меня по тому же адресу почему-то не стали. Но вот когда я сказал, что в этой песне нужен еще и баян (который до этого «Песняры» никогда не использо­вали), тут-то на меня посмотрели как на умалишенного. Чтобы в современном вокально-инструментальном ансамбле да на гармошке играть!.. Не могу написать слов, которые товарищи по ансамблю сказа­ли в мой адрес. Но все-таки я уговорил ребят попробовать озвучить мои каракули, нацарапанные ночью.

У нас был портативный профессиональный магнитофон шведско­го производства. Он записывал на пленку несколько дорожек, и можно было сначала записать инструментальную музыку, а потом сделать наложение вокала.

Сделали пробную запись музыки «Вологды». Прослушали. Мулявин мне говорит: «Да ты эту песню знал, а теперь прикалываешься, что вчера впервые услышал». Я клялся и божился, что это не так, однако Мулявин не поверил, но спросил, кого я вижу в роли солиста. Не раздумывая отвечаю: «Только Толю Кашепарова, это его песня». Не знаю, почему выбрал именно его, но в уме, про себя я уже слышал, как Толя ее сможет спеть.

В конце концов я все-таки заинтересовал ребят этой песней. Но они еще не представляли, какую пакость я приготовил на следующий день...

Про баян я больше не заикался, чтобы не испортить достигнутого результата, но сам позвонил одному товарищу-москвичу и договорил­ся, чтобы тот притащил в гостиницу свой баян. Потом втихаря от всех поговорил с Валерой Яшкиным. Валера, как и я, закончил училище по классу баяна, поэтому, когда инструмент принесли в мой номер, мы принялись вдвоем кумекать над аранжировкой. Накидали несколько вариантов, остановились на одном. Он и по сию пору звучит у «Песняров».

Главное было — убедить упрямого и вспыльчивого Владимира Муля-вина. Договорились, что баян на репетицию как бы случайно принесет Яшкин, который якобы одобрил мою идею и предлагает свой вариант.

Надо было видеть физиономии «Песняров», когда Яшкин припер баян! Конечно, никто не поверил, что это его инициатива, но Муля­вин, улыбнувшись и не сказав худого слова, отечески произнес: «Ну-ну... А вот интересно, где это Валерка в Москве баян нашел?» Тут настал наш черед строить недоуменные физиономии. А поскольку ничего


вразумительного мы придумать не смогли, Мулявин рассмеялся, но согласился выслушать наше сочинение.

И вот мой звездный час. Когда записали и прослушали, все согла­сились, что баян не только не испортил песню, но и придал ей своеоб­разную и совершенно непривычную для эстрады окраску.

Конечно, больше всех был доволен я: не мытьем, так катаньем, но добился своего! А еще мы прикинули, что концерт будет записываться, и если песня не понравится, то ее попросту вырежут.

Но оказалось, что трансляция будет прямая — и по телевидению, и по радио одновременно. Это-то и принесло песне «Вологда» мгновен­ный всесоюзный успех.

На концертах в Колонном зале была строгая традиция — никогда номера там не исполнялись повторно, на бис. Публика там была официальная, проверенная, лишнего шума не устраивала. Но на этот раз после первого исполнения «Вологды» разразилась такая овация, что организаторы концерта даже растерялись. Что делать? Народ аплодиру­ет, кричит бис, со сцены нас не отпускает. И все это безобразие — в прямом эфире! Микрофоны не выключишь, телекамеры не отклю­чишь... Поступила команда: «Пойте еще раз». Мы спели. А публика не унимается!

После концерта растроганный Михаил Матусовский расцеловал и поблагодарил Мулявина за такой неожиданный подарок. Мне, честно сказать, было несколько обидно, будто я здесь ни при чем. Но Мулявин про меня Матусовскому не сказал ни слова. И действительно, не рас­сказывать же выдающемуся поэту, как «посылал» на три буквы настыр­ного вологжанина вместе с его сумасшедшей идеей — спеть под баян старую забытую песню...

После этой прямой трансляции из Колонного зала всё и началось. Со всего Союза на телевидение и радио посыпались заявки, просьбы, требования: советский народ хотел слушать «Вологду-гду» практически беспрерывно. Песня про русский город стала своеобразной визитной карточкой белорусского коллектива! И с тех пор любой концерт «Пес-няров» без «Вологды» — не концерт...

Позже я уже и сам был не рад, что откопал этот шедевр. Потому что из-за одной-единственной песни все годы работы в «Песнярах» мне приходилось таскать тяжеленный концертный баян...

^ Взятие Канн

«Песняры» должны были в мае 1974 года ехать в Японию — на Международный фестиваль фольклорной музыки. Но поехали не мы.

В то время министром культуры СССР была Екатерина Фурцева, а зарубежными гастролями заправлял Госконцерт, от которого зависели


все артисты. Но и Госконцерт, и Госцирк были не главными в этом деле. Кого пустить за рубеж, а кого зажать, решала... дочь Леонида Ильича Брежнева Галина. Они с Фурцевой были подругами...

Короче, вместо поездки в Японию мы репетировали новую про­грамму, а после отпуска отправились на гастроли по нашей необъят­ной стране.

Первым делом приехали в столицу Киргизии — славный город Фрунзе (или, по-киргизски, «Прунзе», потому что они букву «ф» не выговаривают). А теперь это Бишкек.

Местное Министерство культуры решило перед концертами устро­ить «Песнярам» пикник в горах. Предупредили, чтобы мы не слишком плотно завтракали, потому что будет бешбармак — их фирменное блю­до. Мы подумали: ну и что, ели мы бешбармак в ресторанах — ничего особенного. Не знаю, кто как, но я позавтракал плотно. И зря...

На склоне горы под густой кроной огромного дерева для нас разло­жили не менее огромный красивый ковер с национальным орнамен­том. На ковре — большие блюда с овощами, фруктами. Тут же — десят­ки бутылок с напитками разной крепости, под деревом — ящики с минеральной водой.

Невдалеке была вырыта яма, а в ней на костре стоял большой котел — казан, в котором что-то булькало. В чистом прозрачном гор­ном воздухе витал такой аппетитный запах, что слюнки потекли даже у всех позавтракавших.

Нас усадили, как положено, на корточки. Женщины принесли в больших мисках что-то очень вкусное. И грянул первый тост...

Под второй тост принесли следующее блюдо, затем — третье, чет­вертое. .. Еда уже стояла где-то на полпути от желудка к глотке, но — чудо — аппетит не проходил! Чтобы всего попробовать, не обидев хозяев, пришлось много пить.

Тут нам предложили сделать перерыв и принять родоновые ванны в источниках, оказавшихся неподалеку. Мы с удовольствием искупа­лись в какой-то странно приятной холодной воде, и всю тяжесть как рукой сняло.

Снова присели у ковра, чтобы принять «на посошок» (ведь скоро — первый концерт), и тут нам объявили: «А теперь будем есть бешбар­мак!» Наши вытянувшиеся физиономии немало озадачили хозяев, ког­да на ковер вынесли блюдо невероятных размеров, в котором умести­лось все содержимое казана.

Я до сих пор не знаю, из каких компонентов, кроме мяса нежного барашка, была приготовлена эта вкуснота, но то, что мы раньше счита­ли бешбармаком, походило на оригинал так же, как Кристина Орба-кайте — на свою маму Аллу Пугачеву.


Уезжать и работать уже не хотелось. Хотелось растянуться на чу­десном ковре под шатром векового дерева и подремать этак минут 500—600. Но впереди было три концерта подряд и десятки тысяч ожидающих «Песняров» зрителей. А это — святое. И через два часа мы уже стояли на сцене — бодрые и отдохнувшие, несмотря на все съеденное и выпитое. Концерты, как всегда, прошли на ура...

Кроме концертов, мы постоянно репетировали новую программу. Так было и во Фрунзе, и в Алма-Ате. Готовили новую песню «Перепе-лочка». Сначала хотели петь без инструментов, а капелла, но потом решили сделать серьезную музыкальную композицию. Владимир Му-лявин всегда давал возможность каждому музыканту внести свою лепту в аранжировку, а мне доверял свободу импровизации.

Из Алма-Аты нам предстояло ехать на Байконур, в город космонав­тов Ленинск. Очень хотелось устроить премьеру «Перепелочки» имен­но там, поэтому репетировали даже ночами. И успели.

Ленинск — город небольшой, но очень красивый и зеленый. Оазис в пустыне. Нас там ждали давно, поэтому и пробыли мы несколько дней. Встречались с ветеранами и теми, кто только готовился к поле­там, побывали на космодроме, хотели посмотреть своими глазами запуск космического корабля, но нас отговорили, потому что после этого мы стали бы «невыездными». Но самое главное — мы узнали много интересного, о чем простые смертные тогда и не подозревали. Особенно потряс памятник в Ленинске: стела в виде ракеты, а во­круг — фигуры космонавтов, погибших во время первых космических стартов еще до полета Юрия Гагарина. Для нас это был шок...

Из Байконура мы переехали в Душанбе, где нас ожидало непредви­денное ЧП. Во время концерта в композиции «Ванька-встанька» — о борьбе русских с ханом Батыем — в самый кульминационный момент, когда грохнули ударные и шарахнула бас-гитара, сцена вдруг закача­лась, а зрители вскочили со своих мест и бросились на выход. «Ничего себе эффект!» — не успел подумать я, как наш администратор замахал из-за кулис руками и заорал: «Бегом! Землетрясение!» В то же мгнове­ние мы увидели, как по стене зала пошли трещины, и тут же ретирова­лись со сцены. Концерты были отменены, но ни аппаратура, ни инст­рументы, слава Богу, не пострадали...

В феврале 1976 года нас пригласили на международный фестиваль во Францию, в Канны. Это был фестиваль фирм грамзаписи, на кото­рый съехались со всего мира директора фирм, менеджеры и импресса­рио. Кроме «Песняров», СССР в Каннах представляли трио «Ромэн» и Алла Пугачева. В то время Алла работала с ансамблем «Веселые ребята», но их почему-то не пустили, и «Песнярам» пришлось аккомпанировать ей три песни. Мы встретились с Аллой как старые друзья, припомнили совместную работу в «Новом электроне».


Из Москвы прилетели вначале в Париж, в аэропорт «Шарль де Голль». Улетать в Канны предстояло через пять часов из аэропорта Орли, и встретивший нас представитель Посольства СССР предложил четверым желающим прокатиться по Парижу на его машине. Есте­ственно, первыми кандидатурами на экскурсию были Владимир Муля-вин и Алла Пугачева. Меня взяли третьим, поскольку я везде возил с собой два фотоаппарата и кинокамеру. В одном фотоаппарате всегда была заряжена цветная пленка для слайдов, а в другом — черно-белая негативная для обычных фотографий. Четвертым взяли пианиста «Пес-няров» Анатолия Гилевича.

Поездка получилась незабываемой! Рассказывать о Париже беспо­лезно, там нужно побывать. Город влюбил нас в себя необыкновенной красотой и историческими местами, о которых мы знали только по книгам и фильмам. Мы прошлись по Елисейским Полям, поднялись на лифте на Эйфелеву башню, пробежались по Лувру и, естественно, посетили парижскую жемчужину — всемирно известный собор Нотр-Дам. А по дороге в Орли напоследок проехали мимо Триумфальной арки...

В Канны добрались, по нашим понятиям, поздно — около 11 часов вечера. Но там жизнь только начиналась. Нам сразу расхотелось спать. Еще бы! В Москве было минус 28 градусов, а здесь — 18 тепла, прекрас­ная набережная, Средиземное море плещется под окнами гостиницы! Правда, ни в одно из многочисленных кафе мы зайти не могли: не было денег, суточные выдали только на следующий день. Но, скинув зимнюю одежду, мы все-таки вышли из гостиницы и окунулись в море сверкающих реклам и иллюминации. В настоящем море тоже очень хотелось искупаться, но решили это дело пока отложить: назавтра предстояло много работы...

Однако ожидание работы затянулось. На следующий день нас при­везли в «Сервис-MIDEM» — большой трехэтажный особняк со множе­ством больших и маленьких залов с буфетами и игровыми автомата­ми. В каждом зале стояли цветные телевизоры, по которым крутили музыкальные программы — и джаз, и рок, и поп-музыку... Информации было столько, что в голове не умещалось. Зато можно было хорошо отдохнуть и развлечься, чем участники фестиваля и предпочитали заниматься.

Репетировать нам оказалось негде. Поэтому днем мы знакомились с городом, а по вечерам ходили на концерты. Однажды нас свозили в знаменитый город Монте-Карло, где богатые люди со всего мира про­жигали в казино ненужные им, видимо, миллионы. В то время в Мон­те-Карло на своей вилле жил Джон Леннон, но его мы не увидели.

На берегу, при выходе из бухты в море, был построен большой летний театр, где в основном проходили концерты фестиваля. Однако


«Песнярам» отвели элитный и самый престижный зал казино, где в свое время выступали, пожалуй, все мировые звезды эстрады и оперы.

Когда подошел наш день, мы с утра поехали ставить аппаратуру, чтобы проверить акустику и отрегулировать баланс по звуку. Ну и наконец-то порепетировать.

После репетиции нас несколько огорошили французы, работав­шие на сцене и в зале. Один из них довольно неплохо говорил по-русски, так как учился в Москве. Он сказал, что если нас будут прини­мать «на два хлопка», мы не должны расстраиваться, потому что в зале французов практически не будет, кроме элиты побережья. А будут те самые директора, импрессарио и менеджеры, которые сразу начнут прикидывать, можно ли на нас заработать и сколько. И чтобы не набивать нам цену, хлопать они особенно не будут. В общем, не фестиваль, а рынок «купи-продай».

Нас это известие не обрадовало, но что делать...

Правда, перед концертом немного взбодрил один из организато­ров фестиваля: дескать, вы, ребята, не волнуйтесь, а работайте как обычно, мы вас знаем, и все будет о'кей.

...Когда открылся занавес, у нас зарябило в глазах от количества бриллиантов, золота и других украшений, которыми были увешаны дамы в зале. После первой песни действительно раздались жиденькие хлопочки. Мы к такому приему не привыкли, и настроение, естествен­но, ухудшилось. Но надо было работать дальше.

Второй была песня «Реченька», которую мы пели а капелла, без инструментов. Спели. В зале вообще — мертвая тишина, ни единого хлопка! Тут мы совсем упали духом: всё, думаем, приехали... Не знаю, сколько секунд длилась эта тишина, но нам показалось — вечность.

И тут произошло то, что уже однажды было в жизни «Песняров», когда они первый раз в 1970 году вышли на сцену в Москве. И сейчас, в Каннах, чопорная, сверкающая бриллиантами публика не просто взорвалась аплодисментами, а взвыла, завопила и начала колотить ла­донями, не жалея холеных пальцев. Мы не верили своим глазам и ушам. Казалось, что это специально нас разыгрывают: мол, давай, Ванька, сбацай еще что-нибудь.

Но сомнения оказались напрасными. Все-таки в зале были профес­сионалы шоу-бизнеса. И они оценили «Песняров» по достоинству, не скрывая своего восторга. Может, и из-за того, что понимали: на нас бизнес не сделаешь, СССР никогда не отдаст свою национальную гордость — «Песняров» — на добычу капиталистическим акулам.

У трио «Ромэн», выступавшего в Каннах после «Песняров», был прекрасный репертуар из цыганских песен. Не знаю, кто их надоумил петь перед директорами ведущих западных фирм грамзаписи, импрес­сарио и менеджерами мировой эстрады мексиканские и бразильские


песни, да еще с цыганско-рязанским акцентом... Тем более что в зале были и мексиканцы, и бразильцы, и испанцы, а уж их-то такой самоде­ятельностью никак не удивишь.

В общем, со сцены трио «Ромэн» удалилось, как говорится в мире эстрады, «под стук собственных копыт». Настал черед Аллы Пугачевой, которой мы аккомпанировали три песни. Алла была уверена в своем успехе, особенно с песней «Арлекино», принесшей ей первый междуна­родный успех, правда, на «социалистической» сцене.

Конечно, нас должно было насторожить начало ее выступления. Когда на сцене вновь появились «Песняры», зал опять взорвался апло­дисментами: зрители ожидали продолжения нашей программы. Выход же Аллы Борисовны встретила тишина.

...В общем, надежды новой примы советской эстрады не оправда­лись. Каннская публика приняла ее довольно сдержанно. А нам после ее выступления пришлось для удовольствия публики сыграть музыкаль­ную композицию на тему белорусской песни «Перепелочка», где, могу похвастаться, у меня было большое соло на органе и синтезаторе. Вся почтенная публика вновь встала со своих мест и стоя скандировала: -Браво!»

После концерта, когда мы переоделись, нас пригласили на банкет. Мы по привычке подумали, что в какой-нибудь банкетный зальчик или в ресторан. Но «зальчик» оказался метров 60 длиной и 20 шириной. Весь пол покрывал огромный ковер, на котором расположили чуть ли не сотню столиков на высокой ножке для употребления выпивки и закуски стоя, а-ля фуршет. Нас встретили такими бурными аплодис­ментами, будто мы были мировыми знаменитостями.

Тут же к нам стали подходить господа из разных стран, от которых зависело, станут ли певец или ансамбль популярными во всем мире. Нам предлагали записи и гастроли на разные сроки и в разных стра­нах. Что мы, советские артисты, могли ответить? Разве что посылать господ к... директору нашего коллектива. А тот в свою очередь посылал их к... руководителю советской делегации — представителю Министер­ства культуры СССР. Представитель предлагал присылать на нас запро­сы в Министерство культуры, где вопросы и будут решаться. Для запад­ных деловых людей такая волокита была абсолютно непонятной. У них все было просто: понравился артист — тут же у фуршетного сто­лика с ним заключался контракт на предмет гастролей и гонорара. Мы же могли только руками разводить...

В одном из разговоров выяснилось, что «Песняров» хотели при­гласить в Канны еще в 1975 году, но тогда организаторам фестиваля из Министерства культуры сообщили, что мы заняты в правитель­ственных концертах, а потом сразу уезжаем на гастроли по Сканди­навии. Естественно, что на самом деле не было у нас тогда неотлож-

ных правительственных концертов, а уж о Скандинавии и речи не заходило...

Уезжали мы из Канн с радостью от успеха на такой публике и с горечью от собственного бесправия... Но надежды на светлое будущее не теряли. Как и положено было советским людям...




Похожие:

Как я стал «песняром» iconАнекдоты о футболе
А сейчас вон как прибавил, в защите стал играть, мяча перестал бояться, в борьбу стал лезть. В чем секрет ? Опыт что-ли появился...
Как я стал «песняром» iconТрудности перехода из начальной школы в среднюю
Вроде всё как обычно – уроки, учителя, домашние задания… Однако почему-то ребёнок вдруг изменился в характере, стал хуже учиться,...
Как я стал «песняром» iconКак ангел стал демоном
Как оказалось нарушить грань привычного мира очень просто. Слишком просто. Перейти в другой еще проще
Как я стал «песняром» iconФедор Михайлович Достоевский. Начало пути [Голгофа]. В 80-х годах вышла книга
Её Селезнёв тоже начал с Голгофы. Голгофа как бы предваряет, как бы служит эпиграфом к жизни, к пути во Христе и к творчеству Достоевского....
Как я стал «песняром» iconОн ответил: Никогда! И на все мои вопросы
Стал я. На Хлебникова очень, как говорили мне, похожий: в делах бессмыслен, в мыслях точен
Как я стал «песняром» iconАвтор: Пылинка Сказ о том, как Камнесказ котёнка спас
Также как день сменяет ночь, так и в Клане Падающей Воды один Камнесказ со временем сменяет другого. И это время пришло вновь. Старый...
Как я стал «песняром» icon-
Наши отношения вообще развивались по синусоиде, а вскоре после выборов, когда я стал вице-президентом, эта синусоида как-то резко...
Как я стал «песняром» iconКак Москва стала столицей Часть На прошлом уроке вы узнали
Спустя несколько лет князем в Москве стал Дмитрий Иванович. Он заменил дубовые стены крепости на белокаменные
Как я стал «песняром» iconКак Камнесказ стал самим собой
...
Как я стал «песняром» iconМихаил Шелехов
Он должен был это сделать. Чтобы жить вечно. Увы, жизнь многих мужчин сегодня с трудом преодолевает официальную пенсионную планку....
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов