Валентина Гаевая icon

Валентина Гаевая



НазваниеВалентина Гаевая
Дата конвертации17.07.2012
Размер134.76 Kb.
ТипДокументы



Валентина Гаевая

Мы с ним расстались в Карелии...

Декабрь 1973 года. Меня назначили на должность главного балет­мейстера Белгосфилармонии. Естественно, вокруг сразу обозначились «доброжелатели»: «А как она сюда попала?.. Из провинции — и главным балетмейстером?.. Ну, ясное дело...»

Поначалу было очень обидно и тяжело, но со временем появились люди, которые искренне ко мне относились, старались помочь.

После нескольких удачных постановок для «эстрадников» заведую­щий эстрадным отделением филармонии Ореховский сказал:

— Валентина Ивановна, «Песнярам» нужно сделать рок-оперу.

В то время я даже толком не знала, что это такое — рок-опера. Но, сохраняя абсолютное спокойствие, ответила:

— Если нужно сделать — сделаем.
А что мне оставалось?

До этого с «Песнярами» я близко не контактировала, но эти ребята всегда были мне симпатичны и не казались заносчивыми, как многие в филармонии их воспринимали. Конечно, они старались держать себя независимо (насколько это было возможно). Вероятно, творчес­кий человек имеет право отстаивать определенную свободу своей ин­дивидуальности. К тому времени у «Песняров» был уже шумный успех, но надо отдать должное: коллектив и работал так, как никто. Три концерта в день по полтора часа без фонограмм. Кто сегодня это выдержит? Я была свидетелем, как в Чернигове на гастролях Мулявин три раза в день исполнял «Крик птицы», где требовалась неимоверная отдача души и огромное здоровье! После исполнения этой песни он уходил за кулисы, сгибался и клал обе руки себе на спину. Болели почки. Ему хотели вызвать врача, положить в больницу. «Нет. У нас еще


один концерт, и я должен петь». Таким мужеством сегодня обладают далеко не все звезды эстрады...

С нетерпением я ждала момента, когда познакомлюсь с «Песняра-ми» более близко. И вот однажды ко мне не подошел, а именно подле­тел Валера Яншин:

  • Валя! Я видел твою репетицию с «Хорошками». Мне все понра­вилось. Думаю, у тебя здорово получится поработать с нами над рок-оперой «Песня пра долю».

  • Но я же занимаюсь фольклором, а у вас...

  • Валя, нам именно фольклор и нужен! Все! Завтра же говорим с Мулявиным и — за работу.

  • Нет-нет! Сначала хотелось бы познакомиться с музыкой.

С этого момента и началось наше сотрудничество. Работа была невероятно трудная. Нужно сказать, что, несмотря на огромный успех «Песняров», им практически не давали сцену для репетиций (впрочем, как и «Хорошкам»). И мы работали над рок-оперой ночью. Как правило, после десяти вечера в филармонии заканчивались концертные меро­приятия, после чего ребята начинали устанавливать аппаратуру. В один­надцать вечера мы приступали к работе и до четырех-пяти часов утра спорили, советовались, фантазировали, искали, что-то отбрасывая, что-то бережно оставляя и развивая.


Вначале Мулявин показался мне несколько недоступным, но посте­пенно, общаясь с ним, я была поражена тем, как тонко он понимал и чувствовал партнера. Я что-то сочиняю, что-то «мечтаю вслух», а через несколько дней все мои мечты уже воплощены в музыке. Потрясающе! Достаточно было небольшого намека на образность, и фантазия ком­позитора срабатывала мгновенно.

Каждая репетиция сближала меня с «Песнярами» все больше и больше. Леня Борткевич и Толя Кашепаров были, на удивление, обая­тельными и добрыми. Они все время боялись, что чего-то не смогут правильно сделать, и заранее извинялись. Валера Яшкин (он тогда учился в ГИТИСе и был буквально переполнен яркими режиссерскими фантазиями) придумал необычный и интересный ход. На сцене по диагонали стоял огромный православный крест, который одновременно служил возвышающейся площадкой. Именно на этом кресте и происхо­дило задуманное действие рок-оперы. Главным ее героем был Мужик-белорус — яркое воплощение купаловской поэзии. Это было повествова­ние о судьбе человека, о той тяжелой ноше, которую годами терпеливо и мудро, по-крестьянски нес белорус, проживая свою нелегкую жизнь. Из года в год он встречал и провожал зиму, весну, лето и осень...

Весна, Лето, Осень и Зима были живыми персонажами. Они пели свои арии, они обращались к Мужику, а тот с ними беседовал, рассказывая о своих тяготах и горестях. Помню, как я мягко, но до-


вольно настойчиво вмешалась в распределение ролей, и Толя Кашепа-ров стал Мужиком, а Леня Борткевич — Весной, тонко чувствующий скрипач Чесик Поплавский — Осенью. После исполнения песни Осени ему специально был сделан фрагмент для скрипки, чтобы еще больше проявить нюансы осеннего состояния. Я предложила добавить и вос­поминания о свадьбе — но народным традициям, свадьбы чаще всего происходили осенью. Леня Тышко, в жизни тихий и скромный, на сцене был великолепным исполнителем Свата. Он носил полотенце с лентами, связывал руки молодым, держал свечку (позже нам категори­чески запретили ее использовать). Многое делалось буквально на ходу: менялась музыка, добавлялись какие-то яркие зарисовки, фрагменты народной обрядности — например, свадебная пляска, где интересно раскрывались все ребята.

Постепенно я узнавала характер каждого и «нащупывала» к каждо­му свой подход. Безумно сложно было работать с Сашей Демешко. Он всегда был предельно самостоятельный и независимый. Когда я делала какие-то замечания, Саша только отмахивался: «Да ладно, нашлась мне тут Арина Родионовна!» Но я мягко повторяла свою просьбу, и Саша ее исполнял. Это была колоритная личность — как на сцене, так и в жизни. Однажды, когда вахтер с сенаторским выражением лица потре­бовал у него удостоверение, Демешко резко ответил: «Я тебя кормлю, и ты мог бы знать меня в лицо!»

Бесспорно, они все были разные и порой довольно трудные для Мулявина, которому всегда хватало с ними проблем. Руководить твор­ческим коллективом несладко. (Я испытала и продолжаю испытывать это на себе.)

И так мы работали целый месяц. Ночами! Сейчас удивляюсь, как я выдерживала этот график. Только в пять утра появлялась дома. Пару часов сна, йотом собирала одного сына в детсад, второго — в школу, а в девять утра — опять в филармонии, на работе.

Спустя какое-то время меня стали вызывать «на ковер»: «Валентина Ивановна, не слишком ли ты много времени уделяешь «Песнярам»? Может быть, думаешь, что они скоро затанцуют, как «Хорошки»? Хва­тит! Завтра же поедешь в командировку и будешь делать проверки в районах...» Я отказывалась, искала веские причины. Отношения с руко­водством обострялись, но я, ничего не говоря Мулявину, каждый вечер приходила на репетиции.

Помню, однажды Мулявин подвозил меня домой (я жила тогда на окраине города, и ребята всегда старались меня подвозить). По дороге мы с Володей продолжали что-то увлеченно обсуждать: «А что, если так?..-» — «Нет, лучше так...» — «Нет-нет, это нам не разрешат...» Спори­ли, сочиняли и выдумывали, пока его машина не уткнулась в какой-то газон.



  • Валя, а куда это мы приехали?

  • Н-не знаю...

Оглянулись. Незнакомое место. Четыре часа утра. Ни машин, ни людей. Пусто.

  • Валя, а где ты живешь?

  • Я тебе сейчас скажу адрес.

  • Гм, адрес... Лучше бы ты сказала, какой это район?

На следующий день прихожу на репетицию, Мулявин говорит: «Валя, извини, сегодня мы не будет репетировать. Едем выступать в Москву, и нужно срочно делать новую песню». В тот вечер я была свидетелем, как создавалась «Вологда». Бог помогал ему делать все легко и быстро...

Сейчас думаю, что именно работа с Мулявиным над «Песняй пра долю» и дала мне «путевку в жизнь» как балетмейстеру. Володя бережно относился к купаловской поэзии. Он боготворил нашего классика, и я имела возможность глубоко прочувствовать всю глубину белорусского характера, его терпеливость, мягкость, редкую выносливость и душев­ную теплоту. (Не случайно этими качествами напитаны хореографи­ческие композиции моих «Хорошек».)

...К концу месяца мы уже оба чувствовали, что «нащупали» настоя­щее «зерно». Наша общая интуиция, как говорят, попала в точку. Ребята прекрасно исполняли свои партии, и пришел час, когда нужно было сдавать оперу. И, конечно же, ее у нас... не приняли. Да-а... И сегодня, спустя столько лет, я с горечью вспоминаю тот день. Помню, как проверяющий из ЦК, багровея, возмущался: «Почему ваш Мужик в конце оперы умирает? Почему умирает на кресте? Почему в тексте есть слова «Ой, Боже мой, Боже»?» Вероятно, чем меньше человек понимает в искусстве, тем непреклонней его суждения. Мулявин «по­темнел», все ребята притихли. А о себе я и говорить не хочу. Состоя­ние — словно окунули в кипяток. Сердце разрывали досада, обида, боль, горечь и стыд. Володя посмотрел в мою сторону и что-то тихо сказал ребятам. Они переглянулись, подошли ко мне и все хором стали уте­шать. У меня комок стоял в горле, а Мулявин говорит: «Валя, успокойся, так переживать нельзя. Я спою в конце оперы жизнерадостную песню, возрождающую нашего Мужика к новой, радостной, жизни». Это пока­залось нам полным абсурдом. Мулявин говорит: «А что делать?» Помол­чал и добавил: «Завтра в 23.00 опять репетиция. Валя, приходи, будем делать новую редакцию с радостным финалом».

У меня не было никакой уверенности, что нашу оперу когда-нибудь примут, но, уложив детей, я опять ушла в филармонию, в «ночную смену».

И вот тогда нам очень помог Евгений Борисович Порватов. Он работал в ЦК. Во время второго приема «нашего детища» именно


Порватов настаивал на том, чтобы рок-оперу приняли. Чиновники долго спорили и с большим трудом согласились, но с одним условием: «Сделайте одно пробное выступление перед зрителями, а там — мы вынесем окончательное решение».

Когда рок-оперу представляли в филармонии, зал был переполнен. Ее показали и во Дворце спорта — свободных мест тоже не было. В те дни, казалось, счастливее меня никого на свете нет. Оба представления я простояла за кулисами. Все ребята после своих арий подходили ко мне. Леня Борткевич все время интересовался: «Ну, как сегодня двига­лась Весна?» — «Леня, очень хорошо! Ты просто молодец!»

Со стороны я видела значительные перемены, которых они даже не замечали. Ведь до этого «Песняры» практически не двигались. Они мог­ли делать два шага назад и два вперед, а Мулявин при этом еще и штаны поправлял. Я как-то не выдержала: «Ты что смотришь каждый раз, прости Господи, всё ли застегнуто? Это что за движение?» Были ошибки у всех, но нужно отдать должное: быстро запоминали все замечания и стара­лись не делать тех движений, которых сцена просто «не терпит».

После шумного успеха рок-оперы я была уставшая донельзя. Напи­сала заявление, чтобы мне дали хоть какие-то отгулы, но... Мне не дали ни отгулов, ни премии, которую получили все (!) работники филармо­нии «за удачное воплощение на сцене рок-оперы и перевыполнение плана». Когда я через много лет сказала об этом Мулявину, он сделал такие огромные глаза, несколько минут молча смотрел на меня.

  • Валя! Почему ты мне тогда ничего не сказала? Почему?!

  • А тебе разве мало было неприятностей?

Спустя полтора года мне опять суждено было повстречаться с нашей рок-оперой. Но уже в несколько ином качестве. «Песняры» запи­сывали пластинку в Москве, а оттуда сразу выезжали па гастроли в Ульяновск — и именно с рок-оперой. Но уходил солист, исполнявший партию Лета. Мне нужно было срочно выехать в Москву, встретиться там с «Песнярами» и за одну-две репетиции ввести замену. В Москве встретиться с ними я не смогла: ребята были предельно заняты и мне пришлось взять курс на Ульяновск. «Песняры» опоздали к самолету. Самолет задержали. Ребята «зашли» в самолет, предварительно где-то очень хорошо отметив успешную запись пластинки или еще чего-то. (Оно и понятно: друзей-«доброжелателей» вокруг всегда много, а успех «Песняров» в те времена был ошеломляющий, и порой им трудно было ориентироваться в окружающей обстановке.) В общем, в самолете они меня «не рассмотрели».

На следующий день у них должна была быть репетиция, а вечером -представление рок-оперы. Билеты все раскуплены. Полный аншлаг!

Утром в гостинице Ульяновска я подхожу к лифту, оттуда выходит Мисевич и удивленно приседает:



  • Валя, как ты тут очутилась?..

  • С вами, самолетом.

  • Да-а??? Валюта, ой как хорошо, что ты здесь. У нас же Лета нету...

  • Я знаю, что у вас вечная весна.

Собрались на репетицию. Новое Лето оказалось таким увальнем, что я схватилась за голову. Все — это провал! Переживала безумно. А они, как назло, долго и нудно собирались. Несколько человек опоздали. Времени — в обрез. (Но, на счастье, концерт в этот вечер по независя­щим от нас причинам был отменен.) И от большого переживания и нервного напряжения я почувствовала, что мне пора проявить твер­дость характера, иначе все провалится. Вышла на сцену и стала жестко читать им мораль со всеми удобными и неудобными выражениями. Мулявин словно «подмигивал» мне усами и кивал: «Молодец!», а я, распалившись, закончила генеральским тоном: «Завтра репетиция не в двенадцать дня, а утром, в девять ноль-ноль! И пусть только кто-нибудь попробует опоздать!»

На следующее утро я проснулась очень рано, на моих часах было около шести. Спать я уже не могла. Думала, ЧТО можно изменить, как лучше сделать композиционный рисунок для нового солиста, чтобы хоть как-то скрыть его неуклюжесть. Хожу но комнате, размышляю, додумываю, фантазирую, и вдруг меня словно что-то кольнуло: «А почему вокруг такая тишина?» Вышла в коридор, висят часы, на кото­рых... Боже мой! Одиннадцатый час! Я онемела. В чем дело?! Оказыва­ется, в Ульяновске разница во времени — два часа, а на моих часах -только полдевятого. Бегу на репетицию! На ходу вспоминаю свой вчерашний монолог. По спине — мурашки: какими глазами я посмот­рю теперь на ребят. Прибегаю. О-о-о-о... Этого мне никогда не забыть. У всех ребят така-а-а-я солнечная улыбка удовольствия. Я оторопела, а Мулявин мягко говорит: «Валюта, ну что ты все время так пережива­ешь? Так же и жить нельзя».

Тот день стал большим уроком для меня. Я поняла, что Володя прав. Жизнь действительно надо воспринимать иначе. Проще и легче. Сегодня, вспоминая Мулявина, я думаю, что, несмотря на постоянные внешние раздражители, он всегда был внутренне собран, спокоен и обладал колоссальным чувством гармонии целого. Его легкое восприя­тие жизненных неудач и препятствий часто помогало «Песнярам» в трудные минуты. С ним было удивительно приятно беседовать, как будто с тебя снималось любое напряжение, любая тяжесть.

Никогда не забуду вечерний концерт в Ульяновске, где я получила еще один урок от Володи. Дело в том, что кульминация нашей оперы, ее ударный момент — смерть Мужика и надрывный плач его бабы: «Ой доля ж мая, доля!..» Надо сказать, что партию Жены (а это была


единственная за все время женщина, которая когда-либо пела в «Пес-нярах») замечательно исполняла Людмила Исупова. Она была неболь­шого роста, с каким-то чуть хрипловатым, но очень теплым, искрен­ним голосом. И когда баба начинала голосить о своей доле, а щемящая музыка дополняла ее монолог, у зрителей мурашки бегали по коже. И вот вечерний концерт. До кульминации, слава Богу, дошли гладко. Лето выглядело молодцом. Мужик уже готовится умирать, я из-за кулис нервно наблюдаю за залом, публика начинает шмыгать носами. Всё нормально, «почва» готова. И тут вдруг... полностью обрывается звук, выключаются все микрофоны. Баба голосит свою партию, заламывая руки еще больше, чем я ей показывала, первые ряды что-то слышат, а дальше — немое кино... У меня оборвалось сердце, и всё куда-то поплы­ло. Когда включили микрофон, звучала уже финальная песня — воз­рождение к светлой, радостной жизни. Но я продолжала стоять, словно онемевшая. Как так? Почему на самом важном месте? Расплакалась, а Мулявин, глядя на меня, смеется: «Валя, если ты будешь так каждый раз переживать, то умрешь раньше нашего Мужика». Он был прав: творчес­кому человеку так переживать нельзя, иначе можно сгореть за очень короткий срок, ничего не успев осуществить и воплотить. И это была своего рода сценическая мудрость, которой я училась у Мулявина.

Мы никогда с Володей не афишировали свою дружбу, но постоян­но чувствовали некую связующую нить уважения друг к другу. Это был незримый, недемонстрируемый союз, основанный на любви к творче­ству. И если мне нужно было поделиться с кем-то очень сокровенными мыслями или кому-то «поплакаться в жилетку» — я шла к Мулявину. Он все понимал и мог сказать: «А ты знаешь, не переживай, ты попробуй вот так сделать». Порой сам меня остановит: «Ну, как сейчас у тебя дела?»

Когда у Мулявина случилось несчастье и он остался по одну сторо­ну, а ребята, с которыми он столько проработал,— по другую, я воспри­няла это как трагедию, и мы с ним однажды долго говорили на .эту тему. «Валя, я столько вложил в них души и сердца, а вот теперь...»

Много раз мы собирались сделать с Володей интересную работу для большой сцены: «Песняры» и «Хорошки» в одном общем сольном концерте. Но все время то меня давила судьба, то — его, и паши планы куда-то отодвигались. А то, что я однажды от него услышала, наверное, не слышали даже самые близкие.

Пару лет назад наши коллективы вместе ехали в Карелию, чтобы выступить на Днях белорусской культуры в Петрозаводске. У Мулявина уже была новая группа. По дороге туда мы с ним долго разговаривали. В Карелии нам организовали экскурсию в Кижи. Это необыкновенное, очищающее душу место. Поделили нас на три группы: первая — «Пес­няры», вторая — «Хорошки», а третья — еще кто-то.


Я пошла со своим коллективом. Вдруг слышу: «Валя!» Оглянулась. Догонял Мулявин: «Я решил пойти с вами». И мы пошли с ним вдвоем, чуточку отделившись от всех.

Одна церковь... Вторая... Третья церковь — действующая. Вошли... Володя подошел к иконе и стал... молиться. Он молился по-настояще­му. Молился, не замечая никого вокруг. (Когда я на гастролях хожу в церковь, то стараюсь, чтобы даже мои артисты в эти минуты меня не видели.) Мулявин молился с какой-то тихой отрешенностью. Я видела его чистые распахнутые глаза, и это было для меня новым откровени­ем. Всепонимающие, всепрощающие огромные Володины глаза, в глу­бине которых отражалась странная светлая печаль. Он молился с ка­кой-то трогательной осенней грустью, словно с чем-то или с кем-то прощаясь, уже простившись...

Мы вышли. Некоторое время шли молча. Потом я сказала:

  • Володя, может быть, хоть теперь Бог даст нам возможность осуществить творческие мечты — сольный концерт «Песняры» — «Хо­роший»?

  • Валя, я устал... так устал. Я даже жить не хочу...

— Ты что это?! Забудь, что сказал! Слышишь? Забудь!
Володя молчал...

Потом, как всегда, будничная суета смазала минуты этого трога­тельного откровения. Дни культуры закончились. Все было позади. Обратно мы ехали в разных вагонах. Издалека я видела, как он садился в свой вагон. Я ушла в свой — к «Хорошкам». Но всю жизнь буду жалеть о том, что не пошла в его вагон. Больше я его не видела.

...Мы с ним расстались в Карелии, в той маленькой церквушке. У той иконы...




Похожие:

Валентина Гаевая iconВалентина Бартлова, Галина Кривоблоцкая
«Адвечная песня». Музыку, мелодичную, самобытную, близкую по дух ' народным напевам и в то же время очень современную по музыкаль­ной...
Валентина Гаевая iconПервая женщина-космонавт Валентина Терешкова Презентацию
Валентина Владимировна Терешкова родилась 6 марта 1937 года в деревне Большое Масленниково Ярославской области в крестьянской семье...
Валентина Гаевая iconВалентина Романовна мартынова
Валентина Романова окончила среднюю образовательную школу №16 города Подольска. В школе она любила русский язык, литературу, историю,...
Валентина Гаевая iconВсем влюбленным в день святого валентина

Валентина Гаевая iconЯковлева Валентина Гавриловна По дорожке в детство

Валентина Гаевая iconДокументы
1. /Валентин и Валентина.doc
Валентина Гаевая iconДокументы
1. /60 упражнений Валентина Дикуля.doc
Валентина Гаевая iconНестерова Валентина Андреевна
Диплом о педагогическом образование получила в 1977г. Закончила Красноуфимское педучилище
Валентина Гаевая iconДокументы
1. /Лавры в день Святого Валентина.txt
Валентина Гаевая iconВалентинов день
Некое продолжение пьесы М. Рощина «Валентин и Валентина», а точнее мелодрама с цитатами в направлении Примитивизма
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов