Никто так не врет icon

Никто так не врет



НазваниеНикто так не врет
Дата конвертации29.07.2012
Размер342.5 Kb.
ТипДокументы


Никто так не врет,

как очевидцы.

Фуко



СПАСИБО ЗА ПРАВДУ ИЛИ ЗАПИСКИ ОЧЕВИДЦА


Как нельзя заставить говорить политиков правду, чиновников не брать взятки, так нельзя Вячеслава Добрынина отучить звонить по но­чам по телефону.

Он не виноват.

Во-первых, для него телефон больше, чем теле­фон. Так уж исторически сложилось, что в России поэт, например, больше, чем поэт, нефть больше, чем нефть, олигарх, чем олигарх и т. д. Так что для Добрынина телефон больше, чем телефон. Лишить его возможности пользоваться им — все равно, что запретить смотреть телевизор, слушать радио, чи­тать газеты и журналы, разговаривать. Слава не уме­ет и никогда не испытывал желание уметь водить ма­шину, он не в ладах с бытовой техникой. Как включить и выключить магнитофон, знает, но что­бы использовать его все функциональные возмож­ности, должен обратиться за помощью. Зато сотовый телефон освоил быстро и радостно.

Во-вторых, для Добрынина ночь — самое продук­тивное время суток Это связано с особенностями его режима дня. Просыпается и завтракает он, как пра­вило, от двенадцати до двух дня, обедает часов в во­семь, ужинает где-нибудь в два часа, естественно, ночи и ложится спать в пять утра. Таким образом, ра-


бота, деловые разговоры, дружеские встречи проис­ходят у него в интервале с четырех часов дня до пяти утра.

Все, кто дружен или хорошо знаком с Добрыни­ным, знают эту особенность его образа жизни и при­нимают ее как неизбежность. Мне, например, не нра­вится осенняя слякоть, но я же не могу ее отменить. Правда, выключить на ночь телефон мне вполне по силам, но всем известно, как ночь коварна. Всякое в ней случается и, как правило, неожиданно.

Вот и 17 января 1996 года меня разбудил оглуши­тельной силы телефонный звонок. Все телефонные звонки, когда они бесцеремонно врываются в сон, кажутся оглушительными.

В телефонной трубке голос Добрынина:

  • Я подумал, что ты еще не спишь.

  • Ты прав: я уже не сплю.

  • Извини, время всего два часа. Я думал, что ты чего-нибудь пишешь, читаешь...

  • Считаю звезды. Можешь не извиняться, я рад твоему звонку.

Я, действительно, был рад. Два года, как минимум, мы с Добрыниным не встречались и не перезванива­лись. Нет, мы не поссорились. Наши отношения все­гда были и, надеюсь, останутся безоблачными. Так получилось. Я, если так можно сказать, по собствен­ной инициативе вышел из круга привычного обще­ния, знакомств, деловых связей. Причины в состоя­нии здоровья (замучил камень, засевший в почке и постоянно терзавший тело и душу дикими болями, которые отнюдь не способствовали желанию видеть кого-либо, что-то делать), в перипетиях личной жиз­ни (развод, массовый отъезд близких родственников


в страны дальнего зарубежья, смерть мамы).
Все это надо было пережить, чтобы потом вновь вернуться к нормальной, привычной жизни.

Ночной звонок Добрынина был первым сигна­лом этого возвращения, что и спросонья мне было понятно.

За окном тускло горели фонари. В тихом безмол­вном вальсе кружились легкие снежинки. Все распо­лагало к задушевному разговору, главной темой ко­торого поначалу было: куда я пропал?

Я добросовестно рассказал. Слава выслушал меня и потом без всяких переходов сказал:

— Нужна твоя помощь.

Он просил меня написать сценарий его концер­та в зале «Россия», который должен состояться уже через неделю, 25 января. И это будет не просто кон­церт, а концерт юбилейный, потому что 25 января 1996 года Добрынину исполняется 50 лет. У Прези­дента на подписи указ о присвоении Добрынину зва­ния «Народный артист России». Ко дню его рожде­ния он должен быть подписан.

— Тебе не надо объяснять, что все это для меня
значит, — продолжал Добрынин, — поэтому я и про­
шу тебя придумать сценарий. Мы с тобой почти чет­
верть века знакомы, ты обо мне все знаешь. Лучше
тебя его никто не напишет. Ну, так как?

Что как... Приятно, особенно в два часа ночи, слы­шать, что «лучше тебя никто не напишет». Как лю­бил говорить замечательный поэт Леонид Дербенев, выслушав в свой адрес комплименты:

— Спасибо за правду.

Но до концерта в «России» осталась неделя. Всего лишь неделя. Такое впечатление, что Добрынин уз-


нал о своем дне рождения и юбилейном концерте только вчера.

—Да все нормально, — поспешил он меня успоко­ить. — В «России» уже все готово: режиссер-постанов­щик Жак, ты его знаешь (конечно, кто же, из работаю­щих на эстраде, не знает Валерия Семеновича Жака, одного из лучших эстрадных режиссеров), вести кон­церт дали согласие Ангелина Вовк и Юрий Николаев, они на лету все схватывают, ты же знаешь, а Симон (имелся в виду поэт, а ныне к тому же еще певец и композитор Симон Осиашвили, которого, понятно, я тоже знаю) готов по сценарию помочь. Хотя, чего там помогать... Всех дел-то у тебя определить, кто за кем выступает, и написать небольшой конферанс.

Надо отдать должное Добрынину: для него никог­да не бывает неразрешимых проблем, если эти про­блемы не ему решать. И в способности убеждать ему не откажешь. Да, и помимо всего прочего, разве я мог отказаться от его предложения, которое, можно ска­зать, возвращало меня в мой привычный круг рабо­ты и общения. К тому же Добрынин смог меня еще и заинтриговать, бросив в конце разговора загадочную фразу:

  • Кстати, тебя в этом концерте будет ждать сюр­приз. Я думаю, он тебе понравится.

  • Послезавтра, 19 января собираемся у Жака в кабинете и там все окончательно решаем, — подво­дит черту под разговором Добрынин.

  • Во сколько?

  • Будь ровно к четырем часам дня и смотри не опаздывай. Спокойной ночи, я пошел ужинать.

19 января ровно в четыре часа вхожу в кабинет главного режиссера концертного зала «Россия» Ва-


лерия Жака. Симон Осиашвили уже был там. Все со­брались, за малым исключением — не было самого Добрынина. Впрочем, это не исключение, это прави­ло. Он живет по своим часам, о чем читатель уже ин­формирован, и эти часы настроены исключительно на его, Добрынина, ритм жизни. Согласно этим ча­сам Слава чрезвычайно пунктуален. Но разница во времени между часовым поясом, в котором живет Добрынин, и часовым пространством, в котором обитают все остальные, достаточно существенна, и когда она не учитывается, это может привести и при­водит к разного рода трагикомическим ситуациям, о чем речь еще впереди, хотя Добрынин ни разу не был стороной потерпевшей. Другого такого везучего че­ловека я не встречал. Его ангел-хранитель — профес­сионал высшей пробы. И это не только мое личное мнение. Рассказывает Игорь Ятор, который был пер­вым концертным директором Добрынина с 1989 по 1992 год.

— У Добрынина всегда свои взаимоотношения с расписанием полетов воздушного транспорта. Если вылет назначен в 11.45, то он приезжает в аэропорт в 12.00. И пи разу не было случая, чтобы он не попал в самолет, потому что, по каким-то неизвестным при­чинам, каждый раз вылет рейса словно специально для Добрынина задерживался.

В четыре часа пятнадцать минут в кабинете Жака раздается телефонный звонок. Звонит Добрынин и просит начинать без него. Он раньше шести при­ехать не может, поэтому просит зря времени не те­рять. С его стороны это выглядит очень мило.

Начинаем без него и выясняется, что, кроме спис­ка артистов и почетных гостей, приглашенных при-


нять участие в концерте, — списка, который по объе­му напоминает домовую книгу с фамилиями жиль­цов многоэтажного дома с десятью, как минимум, подъездами, — больше ничего нет: ни сценарного плана, ни идеи художественного оформления сце­ны. Есть только расклеенные по городу афиши и ажиотаж зрителей у билетных касс. Больше никто ничего не знает. Точно так же, как и со мной, Добры­нин только позавчера разговаривал насчет концер­та с Жаком и Осиашвили. Единственное, что он ус­пел сделать, так это передать Жаку список артистов и почетных гостей.

Да, с Добрыниным не соскучишься.

Как-то я был вместе с ним на съемках телевизион­ной передачи «Моя семья». Вместе с нами в ней уча­ствовал еще один хороший и давний друг Вячеслава Георгий Григорьян, в прошлом заместитель директо­ра дома отдыха «Солнечная поляна» в Звенигороде, а теперь — предприниматель. Говоря о Славе, он тогда сказал, что с Добрыниным можно дружить, но рабо­тать вместе — лучше не надо. Григорьян пояснил, что Слава, как и все родившиеся под знаком Водолея, на­делен огромной творческой фантазией. Он момен­тально загорается и стремительно развивает в этой фантазии предложенные ему для осуществления идеи какого-либо делового проекта. Когда же дело до­ходит до его практической реализации, то Добрыни­ну, который все это уже пережил, все свои эмоции выплеснул, заниматься этим уже скучно. Для него черновая работа, как выразился Григорьян, смерти подобна, потому что Добрынин — художник в чистом виде, художник-одиночка, который ничем другим, кроме своего творчества, заниматься не может.


Наверное, Григорьян прав. Простой пример. Мно­гие композиторы, музыканты, поэты создали свои продюсерские центры, коллективы. У Добрынина ничего этого нет, хотя отдельные попытки были, но они, в силу названных Григорьяном причин, особо­го успеха не имели. И, может быть, это и хорошо, потому что каждый должен заниматься своим делом. Добрынин умеет писать хорошие песни и сам их за­мечательно исполнять. Этого вполне достаточно. От него ничего другого больше и не требуется.

И еще одна цитата, вернее, история, рассказан­ная Григорьяном, которая дает очень точное, на мой взгляд, представление о Добрынине, как об органи­заторе и участнике производственного процесса.

Во время отдыха Слава предложил Григорьяну и их общему приятелю Сергею Айвазяну сделать шаш­лык. Предложение, что и говорить, замечательное, и оно с восторгом было принято.

  • Шашлык буду готовить я, — говорит Григорь­ян.

  • Я финансирую, — занимает свое место в про­изводственном процессе Добрынин. С этим не со­гласен, и справедливо, Айвазян:

  • Финансировать мы все в состоянии. Ты давай принимай участие. Вот с Жорой понятно: он гото­вит. Скажи, что ты будешь делать: мясо привезешь, дрова наколешь, огонь разведешь или будешь песни петь, пока Жора над шашлыком колдует. А то — фи­нансирую...

Вот и юбилейный концерт чем-то напоминает историю с шашлыком.

Идея его проведения ни у кого не вызывает сомне­ния. 50 лет со дня рождения Добрынина, 30 лет твор-


ческой деятельности. Его популярность как компози­тора и исполнителя достигла апогея. Юбилейный концерт представляется как грандиозное зрелище с участием всех звезд отечественной популярной му­зыки. В центре этого зрелища виновник торжества, который принимает поздравления и, радуя сердца своих поклонников, которые до отказа заполнят зал, а в этом нет никакого сомнения, исполняет для них свои «золотые шлягеры» и, что самое главное, новые песни, потому что юбилейный концерт должен пока­зать: творческий потенциал маэстро Добрынина, зна­менитого Доктора Шлягера далеко еще не исчерпан.

Но чтобы раскрутить колесо такого событийно­го мероприятия, требуется долговременная кропот­ливая организационная работа, которую, увлекшись идеей юбилейного концерта, маэстро упустил из виду. Как говорил один из героев фильма «Служили два товарища» в исполнении Ролана Быкова:

— Вот такой я человек!

Возникает вопрос: неужели у такого всеми извес­тного композитора и исполнителя, как Вячеслав Добрынин, нет директора, администратора, которым по штату положено заниматься подобного рода ме­роприятиями?

Формально есть, но... Добрынин все любит делать сам. Без него ни шагу, а на это «ВСЁ» даже у него, са­мого из самых, не всегда хватает времени и сил. И в данном случае Вячеслав просто-напросто утонул в ворохе своих дел, ведь, помимо юбилейного концер­та, есть еще гастроли, съемки в кино, на телевиде­нии, записи, презентации, интервью, сборные кон­церты и т. д. и т. п., в общем, все то, из чего состоит жизнь звезды отечественной эстрады.


Теперь спасать «утопающего» надо. Я опускаю все самые «теплые» слова, которые были сказаны мной, Жаком и Осиашвили в адрес будущего юбиляра. До концерта всего пять дней, и чтобы спасти ситуацию, если ее еще можно спасти, придется, как говорится, лечь на амбразуру. Правда, Симон отказался это де­лать, сказав, что своей работы полно. Проконсульти­ровать, помочь что-то решить, написать, подска­зать — одно дело, а начинать с нуля и до премьеры — увольте. Как говорил в таких случаях народный ар­тист СССР Борис Андреев: «Денег я тебе, братец, не дам, а вот духовную поддержку окажу безо всякой ко­рысти». Мне и Жаку деваться было некуда: Жак — ре­жиссер-постановщик, я — по известным причинам.

Чем была хороша советская власть? Тем, что она научила миллионы людей жить постоянно в усло­виях аврала. «Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой». Из песни слова не вы­кинешь.

Два дня и две ночи ушли на сценарий. 30 страниц машинописного текста. Юбилейный концерт Вячес­лава Добрынина, по самым скромным подсчетам, должен был длиться около 6 часов (!). Тогда это каза­лось пределом возможного, однако несколько меся­цев спустя Иосиф Кобзон доказал, что в искусстве никаких пределов быть не может. Концерт, посвя­щенный его 60-летию, продолжался не менее 12 (!) часов и закончился только утром следующего дня.

Сценарий был закончен, и мне оставалось толь­ко передать его ведущим: Ангелине Вовк и Юрию Николаеву, поскольку с ними Добрынин обо всем уже договорился, о чем, как вы помните, он мне в ночном телефонном разговоре сообщил. Правда, у


них оставалось меньше двух суток, чтобы если не выучить, то хотя бы знать свои реплики близко к тексту.

Все телефоны, по которым можно было найти Николаева, как назло, молчали. Юра был занят на съемках «Утренней звезды», которые проходили на сцене Дворца молодежи в Москве. Я помчался туда. Мы встретились с Николаевым в короткий перерыв между съемками. Меня ждал очередной сюрприз: Юра понятия не имел, что должен вести концерт Добрынина, да еще через два дня, т. е. 25 января. С ним никто об этом не говорил и не предупреждал. Потом он вспомнил, что примерно год назад Добры­нин его спросил, не согласился бы он участвовать в его юбилейном концерте. На что Юра ответил, что он такой возможности не исключает. Но когда этот концерт будет и будет ли он вообще, этого в том раз­говоре не уточнялось, а другого — не было.

  • Что будем делать? — спрашиваю Николаева.

  • Вести концерт, — отвечает он. — Оставь сцена­рий, я его сегодня ночью почитаю.

Я услышал над своей головой шум хлопающих крыльев. Я подумал, что голубь залетел в помещение. Но это был ангел-хранитель Добрынина.

...Несмотря на то, что с Ангелиной Вовку нас был почти тот же самый разговор, что и с Николаевым, что художественное оформление сцены придумы­валось в последний момент, что не было времени на репетиции, что все делалось с листа, я уже был уве­рен, что концерт пройдет «на ура».

Так и случилось.

Был и сюрприз, обещанный мне Добрыниным в ночном телефонном разговоре.


Согласно сценарию, в концерте предусматрива­лось выступление спонсоров. Нынче куда без них, родимых?! Среди прочих значилась и парфюмерная фирма «Новая заря».

Я, когда писал сценарий, честно говоря, на это обстоятельство даже внимания не обратил:

— «Заря» так «Заря»... Не все ли мне равно.
Оказалось, что не все... Сюрприз, обещанный Доб­рыниным, как раз и был связан с этой фирмой.

Надо сказать, что весь концерт я провел за кули­сами. То текст ведущим надо было уточнить, а то и сходу переделать, то кому-нибудь из артистов на­помнить, с какой он репликой должен появиться на сцене, то еще чего-нибудь. По этой причине мне было некогда выглядывать на сцену, чтобы посмот­реть, что там происходит, но я все слышал.

И вот, в какой-то момент до меня доносится, что парфюмерная фирма «Новая заря» совместно со сво­ими французскими партнерами выпустила к пятиде­сятилетию композитора Вячеслава Добрынина муж­ской одеколон «Сумасшедший дождь», названный так по песне, написанной и исполненной Добрыниным.

...Уже после концерта, во время банкета по слу­чаю юбилея Добрынина, ко мне подошел представи­тель фирмы «Новая заря». Он увидел в моих руках одеколон «Сумасшедший дождь», его раздавали всем, кто был приглашен на банкет, и обратил внимание на то, как я внимательно его рассматриваю.

Представитель спросил:

— Вам нравится?
Я ответил:

— Не то слово... Приятный хвойный запах, удач-­
ный дизайн, но есть один серьезный недостаток.



  • Какой же? — удивленно вскинул брови пред­ставитель.

  • Я автор стихов этой песни, и название я приду­мал.

Следует немая сцена, после чего «новозарёвец» слегка осипшим голосом произносит:

— Есть предмет для разговора, — давая мне по­
нять, что «Новой заре» кое-что известно об авторс-­
ких правах и она готова вступить в диалог со мной
по этому поводу.

Но это все будет после, а сейчас, услышав про «свой» одеколон, я поправляю галстук, принимаю надлежащую осанку, потому что понимаю: вот он сюрприз, обещанный Славой. Еще секунда — и он скажет, что здесь за кулисами его друг и соавтор, поэт-песенник Михаил Шабров, который сочинил стихи про сумасшедший дождь, и что он приглаша­ет меня появиться на сцене.

Однако «напрасно старушка ждет сына домой, ей скажут - она не поверит», и я эту старушку начинаю хорошо понимать, поскольку Слава не только не на­звал автора стихов, но и заявил, что петь «Сумасшед­ший дождь» не будет: исполнение этой песни не пре­дусмотрено программой юбилейного концерта, он ее даже не репетировал, а так как давно не пел в кон­цертах, то репетировать надо было. Нельзя песни, а тем более известные, петь с кондачка и, ко всему про­чему, зная, что эта песня не будет звучать в концерте, даже фонограмму с собой не взяли.

Хорош сюрприз! Но он в стиле Добрынина. Слава забыл про меня. Все его внимание — концерту. В нем апофеоз творческой деятельности Добрынина. Толь­ко сцена, только зрительный зал, только те, кто на


сцене и в зрительном зале — больше никто и ничего его не интересует. Он в лучах славы и ни с кем де­лить ее не собирается. Мне и чуть погреться в этих лучах было отказано.

Станиславский писал, что надо любить искусст­во в себе, а не себя в искусстве. Добрынин этого не отрицает, но он себя в искусстве любит тоже. И это притом, что он человек тонкий и ироничный. Хотя, с другой стороны, почему себя не любить в искусст­ве, если ты знаешь себе цену? Тем более во времена рыночных отношений? И разве это плохо, что чело­век весь, без остатка растворяется в том, что он дела­ет? А то, что он иногда забывает о каких-то обяза­тельствах морального свойства, то он забывает их не навсегда, а всего лишь на один момент, находясь в состоянии вдохновения и эйфории.

Так было и на этот раз. Уже во время банкета Доб­рынин, отойдя от концерта, как и подобает другу и гостеприимному юбиляру, сказал много теплых и благодарственных слов в мой адрес, упомянув и про мое отношение к одеколону «Сумасшедший дождь». Как говорил Илья Ильф, «инцидент исперчен». Впро­чем, и не было никакого инцидента. Мое глубокое убеждение, что ничего так не портит нам жизнь, как выяснение отношений. Слава Богу, мы с Добрыни­ным знакомы не один день и принимаем друг друга такими, как есть: не лучше, не хуже. Может быть, по­этому за долгие годы нашего знакомства и совмест­ной работы между нами никогда не пробегала чер­ная кошка. Наши недостатки нас вполне устраивают и не мешают нам поддерживать добрые отношения.

Впрочем, происшедшему может быть и другое объяснение, более прозаичное.


Вполне возможно, что между фирмой «Новая заря» и Добрыниным было заключено бартерное со­глашение, по которому фирма выступает спонсором его юбилейного концерта, а Добрынин дает разре­шение фирме на выпуск одеколона «Сумасшедший дождь». О том, что у песни есть еще один автор — поэт, который, собственно говоря, и придумал это словосочетание «сумасшедший дождь», — во время заключения бартерного соглашения могли и не вспомнить. О поэтах редко вспоминают, когда разго­вор идет о песне, особенно в наше время. Либо, если вспомнили, то допускаю, что Слава мог сказать, что с поэтом, т. е. со мной, он все вопросы, связанные с выпуском одеколона, уладит и фирме не придется нести дополнительные расходы, вы-плачивая воз­награждение поэту за его согласие на выпуск одеко­лона. Конфликта не будет. Слава обо всем со мной договорится. Он объяснит мне ситуацию: юбилей­ный концерт, 50 лет бывает в жизни один раз, мы столько лет дружим, мне должно быть приятно, что песня на мои стихи стала одеколоном и т. д. и т. п. В умении убеждать Добрынину не откажешь и, чест­ное слово, нисколько не лукавлю и не кривлю душой, если бы такой разговор состоялся, то не пришлось бы мне столько внимания уделять истории с «Сумас­шедшим дождем» на страницах этой книги, потому что истории никакой бы не было. Слава пригласил бы меня на сцену, я бы прочел какой-нибудь стишок, типа:

«По телу проходит сладкая дрожь,

Ты — сам Казанова! Ни больше, ни меньше.

^ Одеколон "Сумасшедший дождь" –

Это сумасшедший успех у женщин»,


обязательно прозвучала бы и песня «Сумасшедший дождь» к радости фирмы «Новая заря» и не нервни­чал бы ее представитель, разговаривая со мной.

Но Слава ничего мне не объяснил и не сказал. Почему? Не знаю. Мы с ним до его юбилейного кон­церта несколько лет не виделись, не встречались, не перезванивались. Я за это время трижды переезжал на разные квартиры, на музыкальных тусовках не по­являлся, так что, вполне вероятно, сделав несколько безуспешных попыток найти меня, Добрынин мог и махнуть рукой на свою миссию. На «нет» и суда нет. А вспомнил о ней, лишь когда предложил мне напи­сать сценарий юбилейного концерта. Вспомнил и испугался, а вдруг я уже не тот Шабров, которого он столько лет знал. За время стремительного перехода от социализма, который совершала в это время Рос­сия в непонятно какой «изм», многие резко измени­лись, просто стали другими людьми: жесткими, праг­матичными, одно слово — деловыми. И если раньше многое делалось по дружбе, то теперь — только за деньги. Поэтому, кто знает, мог думать Добрынин, — я скажу ему про «Сумасшедший дождь», а он:

— Где деньги?

Еще и сумму под стать дождю сумасшедшую заломит.

А в стране и тогда, и ныне ситуация такая, что никто и ни за что платить не хочет. Самое неприят­ное для Добрынина могло заключаться в том, что, узнав про одеколон «Сумасшедший дождь», я обяза­тельно обращусь в «Новую зарю» с претензией за на­рушение моих авторских прав, что для фирмы будет полной неожиданностью. Такого уговора у «Новой


зари» с Добрыниным не было, и это могло омрачить и осложнить взаимоотношения спонсора и юбиля­ра, чего юбиляр явно не хотел. Видимо, поэтому Доб­рынин решил промолчать и ничего мне не говорить, кроме намека на какой-то сюрприз, поскольку, как говорил Михаил Сергеевич Горбачев, «процесс по­шел» и ему не надо мешать: одеколон на конвейере, его презентация приурочена к 25 января, спонсорс­кие деньги в пути... А после концерта видно будет. Авось и в этот раз ангел-хранитель не подведет.

И ведь не подвел. Но не ангел-хранитель.

Мне совсем не хотелось омрачать юбилей чело­века, с которым мы уже дружили к этому времени больше двадцати лет, помогали друг другу в разных жизненных ситуациях, соавторствовали. Не хоте­лось омрачать жизнь и себе. Терять друзей гораздо легче и проще, чем находить.

Мы все далеко не ангелы, и мы все очень разные. Нас надо принимать такими, какие мы есть. Но для этого нас надо понять — и тогда все становится на свои места. Наши поступки — это продолжение на­шего характера, нашего миропонимания, нашего представления о добре и зле, хорошем и плохом.

Я знаю Добрынина давно, успел, как мне кажется, изучить и понять его, конечно, в главном, потому что понять человека до мельчайших подробностей не­возможно. Не случайно первая жена Добрынина как-то в разговоре со мной о Славе призналась:

— Я его до сих пор не знаю.

И это говорит мать его ребенка, женщина, которая, безусловно, любила Добрынина и была долгое время не только женой, но и его, если так можно сказать, твор­ческим директором, не по должности, а по жизни.


Я знаю, что Слава — человек не злопамятный, ни­когда и ни на кого не держал камень за пазухой. Он не завистливый, что в творческой среде явление чрезвычайно редкое. Он никогда не возьмется делать то, что, по его мнению, у него хорошо получиться не может, например, написать симфоническое произ­ведение. Он внимателен, никого из своих друзей, родственников, близких знакомых не забывает, ре­гулярно звонит тем, с кем не удается встречаться, ин­тересуясь — и не формально — здоровьем, делами.

Слава замечательный собеседник, с которым очень интересно разговаривать на совершенно разные темы: кино, литература, живопись, театр, спорт. Эта способ­ность Добрынина на фоне общей профессиональной умственной и культурной деградации большинства лидеров современной отечественной популярной му­зыки — думаю, правда, что это явление временное, — выглядит особенно привлекательной. Сказывается и уровень образования: помимо музыкальной школы и училища, Добрынин закончил исторический факуль­тет МГУ, и то, что он постоянно сохраняет вкус к по­знанию, находя в своем плотном графике работы вре­мя на книги, журналы, газеты, которыми, в прямом смысле этого слова, завален его рабочий кабинет.

Но я также знаю, что Добрынин не умеет скры­вать свои чувства, свое настроение. У него все эмо­ции сразу выплескиваются наружу. С ним очень здо­рово быть в компании, когда он весел и пребывает в хорошем расположении духа, потому что в эти ми­нуты Добрынин — это море обаяния, остроумия, ду­шевности, — и тяжелый крест, когда он во власти хандры или каких-либо отрицательных эмоций. Впрочем, раздражительность никого не красит.


К счастью, у Добрынина она не имеет долговременно­го характера.

Он, надо отдать должное, хорошо воспитан, но иногда, ради красного словца, желания блеснуть ос­троумием может, не желая того, обидеть человека. Правда, потом сам будет переживать, жалеть о своей бестактности и, что очень ценно, найдет в себе силы, чтобы попросить прощения.

Безусловно, Добрынин любит быть в центре вни­мания, что не всегда и далеко не всем нравится. Но назовите мне любого популярного и любимого пуб­ликой артиста, который бы не любил быть в центре внимания, к тому же, если у него есть способности к себе это внимание привлекать.

В Добрынине сочетаются, казалось бы, взаимо­исключающие черты: он остроумен, ироничен, ему нельзя отказать в проницательности и в то же самое время он наивен, как ребенок.

По-моему, у Евтушенко есть строчки о том, что быть всегда чуть-чуть ребенком есть высшая на све­те взрослость. У Добрынина — все наоборот: ему все время, по жизни, не хватает чуть-чуть взрослости, и он часто себя ведет, как большой ребенок.

Говорят, что японцы позволяют делать детям все, что те хотят, правда, до определенного возраста. Мы не в Японии, поэтому Добрынин позволяет себе жить, как ему удобно, без каких-либо временных пределов. Он никогда ни под кого не подстраивался, не подлаживался, не шел на компромиссы в плане жизненных удобств. Он как бы говорит:

— Принимайте меня таким, как есть. Если при­нимаете, я с вами вожусь, если нет, то это ваши про­блемы. Другим я быть не могу и не сумею.


Так вот, как и большинство его друзей и хороших знакомых, я принимаю Добрынина таким, какой он есть, не лучше и не хуже, и поэтому для меня исто­рия с одеколоном «Сумасшедший дождь» не больше, чем эпизод. Достаточно сказать, что мы со Славой никогда его не обсуждали. Уверен, что для него са­мого будет откровением прочитать об этом в книге. Зная, в свою очередь, меня, он меньше всего этого ожидал. Я же эту историю обнародовал для того, что­бы показать, что писать панегирик Добрынину не собираюсь. Правда, не знаю, скажет ли он мне «спа­сибо за правду», когда прочтет все это.

Я всегда очень высоко ценил творчество Добры­нина, и юбилейный концерт еще раз показал, что Добрынин — это явление в российской популярной музыке. Его песни были и есть в репертуаре практи­чески всех самых известных и популярных испол­нителей России и СНГ. Только в юбилейном концер­те композитора его песни исполняли Ирина Аллегрова, Алена Апина, Лариса Долина, Маша Рас­путина, Михаил Боярский, Иосиф Кобзон, Лев Лещенко, ансамбли «Самоцветы», «Золотое кольцо» и т.д.

Мы как-то с Добрыниным шутя составили «Ал­фавит Доктора Шлягера» — это всем известное про­звище композитора, — включив в него исполните­лей, в репертуаре которых были и есть его песни. Получился список из семидесяти фамилий и назва­ний групп, которые начинаются на все буквы русско­го алфавита, за исключением Ы и Ь, Ъ.

Известно, что ни один исполнитель не возьмет в свой репертуар лишь бы какие песни, поскольку его популярность напрямую зависит от того, какие пес-


ни он поет. И то, что звезды отечественной поп-му­зыки, да и не только звезды, вот уже 30 лет постоянно обращаются к творчеству Добрынина, лучше всяких слов говорит о яркости его дарования.

Вообще, в эстрадной песне композитору очень трудно, почти невозможно оставаться лидером дол­гие годы. Никому не заказано сочинить две, даже три песни, которые могут стать даже очень популярны­ми. Но, как часто бывает, интонационного и мелодийного запаса автора как раз и хватает на две-три песни, после чего, как он ни старается, придумать что-нибудь новое, свежее у него не получается. Он может написать еще сто, двести песен — все равно они будут повторять те две-три, которые когда-то сделали его имя известным.

Мне вспоминается один из зимних дней 1975 года.

В доме Добрынина — он тогда жил прямо в цент­ре Москвы напротив памятника Юрию Долгоруко­му — не оказалось к чаю любимых Славиных конфет, и мы пошли их покупать. Эти конфеты, пусть про­стят меня почитатели таланта композитора, но их название, к сожалению, я забыл, продавались только в булочной-кондитерской у Белорусского вокзала, и мы пошли пешком из одного конца Тверской и 1-й Тверской-Ямской улиц в другой.

Слава, несмотря на мороз, был в легком серо-зе­леном демисезонном пальто и в кепке. Уши от моро­за спасали длинные до плеч и черные, как смоль, во­лосы, а на руках у него были темно-коричневые вязаные перчатки. Прикид, как теперь принято выра­жаться, не из дорогих, но Слава никогда особого вни­мания на одежду не обращал. Он всегда одевался и


одевается исключительно в то, что ему нравится и в чем он себя чувствует комфортно. Если это соответ­ствует принятой на сегодняшний день моде — хоро­шо, если нет — ничего страшного.

Пешая прогулка располагает к разговору, и он шел у нас, как всегда в те годы, о песне, о творчестве.

Слава в то время работал самозабвенно. Его пес­ни пользовались все большим спросом у исполни­телей. Особенно охотно их брали в свой репертуар вокально-инструментальные ансамбли, которые множились, как грибы.

Перед тем, как пойти за конфетами, Слава успел мне показать несколько своих новых песен, которые он только-только сочинил. Они обещали автору но­вый успех. Автор в успехе был уверен.

— Вот увидишь, они скоро, очень скоро узнают, кто есть кто, — говорил Слава, при этом жестикули­руя больше обычного то ли от холода, то ли от вол­нения, — я им докажу!

...Парадокс времени: прохожие старались обхо­дить нас стороной. Их пугал темперамент длинно­волосого молодого человека, имя которого уже было на слуху, но в лицо которого никто не знал. Сегодня вряд ли Добрынин смог бы пройти пешком по всей Тверской и 1 -й Тверской-Ямской, чтобы на каждом шагу не быть атакованным многочисленными лю­бителями автографов.

А 25 лет назад его обходили стороной.

Но я отвлекся.

Наверняка, у читателей возник вопрос: кто же эти «они», которым молодой Добрынин собирался дока­зать, кто есть кто, а другими словами, кто есть он как композитор, сочиняющий песни.


В советские годы, а в 1975 году и я, и Добрынин жили еще в Советском Союзе, где руководящей и на­правляющей силой общества была КПСС, под место­имением «они» подразумевалась власть всех уров­ней: партийная, государственная, местная.

Что «они» себе думают? — принято было говорить и о руководстве ЖЭКа, и партии и правительстве. По­этому, когда Слава утверждал, что «они» скоро узна­ют, «кто есть кто», он, в первую очередь, имел в виду партийных и советских чиновников достаточно крупных рангов, отвечавших за состояние культуры на вверенной им территории в 1/6 части Земли, и которые, заботясь о повышении уровня этой самой культуры у населения этой самой 1/6 части, давали разрешение на публичное творчество большому, но очень ограниченному кругу людей, в который без са­новной протекции пробиться молодым авторам было достаточно трудно, а порой и невозможно.

Добрынину, может быть, повезло больше, чем другим. Он, если не входил в основной список, то, по крайней мере, числился в приложении к нему, что давало ему возможность, хотя и с трудом, но все-таки как-то пробивать своим песням дорогу в теле- и ра­диоэфир. С грамзаписью и концертной эстрадой было по некоторым причинам проще. Другое дело, что, не имея диплома о высшем музыкальном обра­зовании и не являясь обладателем заветной «короч­ки» члена Союза композиторов, он оставался все-таки для чиновников от культуры композитором «второго» сорта. И его несомненная музыкальная одаренность, признание его творчества миллиона­ми любителей эстрадной музыки в расчет, по боль­шому счету, не принимались, потому что это в ско-


росшиватель не положишь. А чиновнику нужен до­кумент. Вот и приходилось доказывать «им» каждый день из года в год... И этот марафон доказательств не имел правил и пределов во времени. Все сугубо ин­дивидуально. Так что далеко не каждый мог его вы­держать. Добрынин решил сражаться до победного конца.

Под кодовым названием «они», безусловно, про­ходили и старшие товарищи по композиторскому цеху, которых, чего уж тут лукавить, Добрынин серь­езно теснил с отечественного музыкального Олим­па. Появление молодого удачливого конкурента ред­ко когда радует коллег по творческому цеху. Кстати, до сегодняшнего дня Вячеслав Добрынин, уже буду­чи народным артистом России, обладателем премии имени И.О. Дунаевского и «Золотого диска» за мил­лионные тиражи грампластинок с записями его пе­сен, не является членом Союза композиторов.

Впрочем, чему удивляться. Накануне своего 60-летия, которое он отметил в 2000 году, решил подать заявление с просьбой о приеме в союз композиторов Борис Емельянов, известный автор, в свое время на­писавший не один десяток замечательных песен, от­личающихся удивительной лиричностью и теплотой музыкальных интонаций, — одна «Носики-курноси-ки» в замечательном исполнении народной артист­ки России Валентины Толкуновой чего стоит, — ко­торые с большим успехом исполняли многие ведущие мастера отечественной эстрады. Это, поми­мо уже названной Валентины Толкуновой, и Михаил Боярский, и Сергей Беликов, и Ксения Георгиади, и Ольга Зарубина, и ансамбль «Самоцветы», да и сам Емельянов в конце 80-х годов исколесил страну с


сольными концертными выступлениями, выпустил авторские пластинки и компакт-диски.

И каков результат?

Не приняли. Один маститый композитор, кото­рому в 2001 году исполняется 80 лет и к мнению ко­торого прислушиваются, сказал:

— Подумаешь, написал несколько песен.
Действительно, подумаешь...

«Но не в этом дело» — любимая фраза Михаила Ивановича Пуговкина, произнеся которую, он все­гда прерывает какое-либо свое отступление и вновь возвращается к теме прерванного разговора. В дан­ном случае я возвращаюсь к Вячеславу Добрынину, пытающемуся убедить меня на заснеженной Тверс­кой образца 1975 года, что он чувствует в себе силы и способности добиться официального признания того, что он знает толк в песне, знает тайны ее созда­ния.

— Можешь мне поверить, — сказал Слава, — я держу шлягер за хвост!

Каждый композитор об этом думает, по не каж­дый может сказать вслух, что он держит в руках шля­гер, как Иванушка жар-птицу, за хвост.

Однако, Добрынин не хвалился. Он говорил это, будучи уверенным в себе, как может быть уверен ма­стер, знающий себе и своим произведениям цену.

С позиции сегодняшнего дня можно и должно признать, что он, действительно, держал и держит шлягер за хвост.

Список популярных песен, написанных Добры­ниным, можно продолжать до бесконечности: «Про­щай», «Родная земля», «Все, что в жизни есть у меня», «Белая черемуха», «Кто тебе сказал», «Ни минуты по-


коя», «Ягода-малина», «На теплоходе музыка играет», «Не сыпь мне соль на рану», «Синий туман», «Спаса­тель», «Бабушки-старушки», «Льется музыка», «Не волнуйтесь, тетя», «Казино», «Азбука любви»... Чего перечислять? Достаточно сказать, что Издательский Дом «Типография купца Тарасова» выпустил в 1999 году нотный сборник самых популярных песен Вя­чеслава Добрынина, который называется ни много ни мало «Сто песен»! Это — сто шлягеров, которые на слуху, по крайней мере, уже двух поколений рос­сиян и жителей стран СНГ, выходцев из СССР.

Конечно, подарить людям такое количество та­ких песен мог только человек, хорошо знающий тай­ны своего ремесла, другими словами, Доктор Шля­гер. Я уже писал о том, что так журналисты прозвали Вячеслава Добрынина. Заметьте, прозвали, а не он сам придумал в рекламных целях, нашли точное оп­ределение его композиторского дарования, — точ­ное, потому что оно сразу прижилось, ни у кого и никогда не вызывая возражений, и стало фамильным синонимом Добрынина, а это дорогого стоит.

Имя Добрынина уже давно у всех на слуху, но при этом он никогда не был человеком тусовки. Он ни­когда и ни с кем не дружил против кого-то, он мень­ше всех заседает в каких-либо важных комиссиях, в жюри, не при должности, никуда не избирался. Он только всегда писал и продолжает писать шлягеры, а в последние одиннадцать лет, начиная с 1989 года, к всеобщему удовольствию, сам же их исполняет, и лучше его это вряд ли кто сможет сделать. Если бы он начал петь в том же 1975 году? Молодой, краси­вый, стройный (про длинные до плеч черные, как смоль, волосы я уже писал), карие с огоньком глаза,


один взгляд которых заставлял биться сердца юных красавиц в бешеном ритме рок-н-ролла... Я могу представить, что было бы тогда, потому что вижу, что происходит на его концертах сегодня, хотя за пять­десят — это, конечно, не под тридцать.

Так уж получилось, что Добрынин начинал свой творческий путь на моих глазах и даже, некоторым образом, при моем участии. Двадцать лет, начиная с 1969 по 1989 годы, я работал во Всесоюзной фирме грампластинок «Мелодия», которая в те годы была го­сударственным монополистом в области производ­ства грампластинок и магнитофонных кассет, и не было ни одного исполнителя, ни одного артиста, ко­торый бы, в той или иной мере, не соприкасался с «Мелодией».

Для Добрынина, как и для многих других молодых и способных авторов, «Мелодия» была спасительным ос­тровком, где они имели возможность не только озву­чить свои произведения, но и довести их до массового слушателя. В силу того, что «Мелодия» была, помимо идеологической, еще и коммерческой организацией, причем весьма и весьма прибыльной, — а деньги умели считать и при социализме, небольшие, но все-таки кое-какие цензурные и другого рода художественные или эстетические послабления были. Вернее, это были не послабления, это было маленькое разрешение на иную точку зрения, на иную, в отличие от общеприня­той, или общенавязанной, художественную концеп­цию. Но этого маленького разрешения хватало, чтобы выпускать массовыми тиражами произведения авто­ров, от которых, как от чумы, было отгорожено радио и телевидение. Поэтому не будет преувеличением ска­зать, что именно грамзапись, фирма «Мелодия» спо-


собствовали тому, что имя Добрынина стало известно большому кругу любителей эстрады всего Советского Союза.

Мы со Славой как-то быстро подружились. Это произошло в 1974 году а вот при каких обстоятель­ствах, ни я, ни он уже не помним, да и это не столь важно. Мне нравились его песни. Я был одним из не­многих, кому он показывал до опубликования свои новые произведения, с кем советовался.

Мы поддерживали друг друга. Я делал интервью с Добрыниным для газет и журналов, писал о нем ста­тьи, а он первым благословил меня на создание пе­сенных стихов, хотя самую первую песню я написал не с ним. Славе искренне хотелось улучшить мое ма­териальное положение, хотя я не бедствовал. В то время как старший редактор фирмы «Мелодия» я вместе с премиальными получал около 200 рублей в месяц, что по сегодняшним меркам, я так думаю, на­верное, не меньше 200-250 долларов. Жить было можно, но ведь хочется жить хорошо и даже очень хорошо, и Слава видел решение этого вопроса: я, по его мнению, должен серьезно заняться песенной поэзией.

— Ты пишешь стихи, я пишу музыку, — говорил мне Слава, — и в один прекрасный день ты просыпа­ешься богатым и знаменитым.

Надо сказать, что в 70-е годы двадцатого столе­тия, когда происходили эти разговоры, поэты и ком­позиторы, сочинявшие песни, смотрели в будущее с оптимизмом (имеется в виду материальное буду­щее): даже одна удачно написанная песня была спо­собна прокормить авторов достаточно долгое вре­мя. А уж две и три... Так что перспектива, предлагаемая


мне Добрыниным, была весьма заманчивой. Я писал стихи, но их никому из композиторов, а тем более Добрынину, не показывал. Почему?

Круг авторов, с которыми тогда работал Добры­нин, составляли, без всякого преувеличения, кори­феи отечественной песенной поэзии: Леонид Дер­бенев, Игорь Шаферан, Роберт Рождественский, Михаил Пляцковский, Михаил Танич. Я их всех хо­рошо знал. Их творчество было и остается для меня эталоном. Кроме того, с Дербеневым, Шафераном, Пляцковским мы часто разговаривали о песенной поэзии, о тех художественных критериях, которым она должна соответствовать. Допускаю, что слова о «художественных критериях» и «соответствовать» звучат несколько непонятно, потому что сегодня нет такой глупости, которую нельзя было бы спеть. Се­годня, как это ни печально, любой графоман может смело претендовать на звание поэта-песенника и, более того, имеет все шансы быть названным в ка­ком-нибудь из престижных отечественных фести­валей песни «лучшим поэтом-песенником года». Не случайно и образный строй современной песенной поэзии мало похож на то, что вообще может и долж­но называться поэтическим образом. Один из обла­дателей престижной премии «Овация» в номинации «лучший поэт-песенник года» Олег Газманов, напри­мер, ничтоже сумняшеся речет в своих песенных стихах: «закрой мои глаза холодной кожей рук», сам того, видимо, не понимая, что подобное мог напи­сать только садист или изувер. А кому другому мо­жет прийти в голову мысль снять с рук живого чело­века, причем, любимого, кожу и ей закрыть свои глаза? От такой лирики дрожь по телу.


Не многим лучше и его же строчка «я ноздрями землю втяну». Это страшно подумать, что будет с че­ловеком, который, сгорая от переполнивших его душу высоких чувств, станет ноздрями втягивать землю. Хотя бы жив остался, бедолага.

А уж «мокрых простынь плен разорву», тоже при­надлежащее лучшему поэту-песеннику, вообще про­воцирует желание посоветовать лирическому герою обратиться срочно к специалисту по мочеполовым болезням, а Газманову — к орфографическому сло­варю, где он, к своему удивлению, обнаружит, что множественное число от слова «простыня» в роди­тельном падеже звучит как «простыней» с ударени­ем на последнем слоге, но если ему уж очень захоте­лось разорвать «плен мокрых простынь», то все равно ударение в этом слове на последнем слоге, а не на первом, как это звучит в исполнении самого поэта-песенника.

Хочется заметить, что от неправильно расстав­ленных ударений в поэтических словах пафос лю­бого произведения значительно снижается, если не исчезает вовсе. Нельзя же в самом деле думать, что Газманов, создавая свои нетленные шедевры, рассчи­тывал, что их будут слушать исключительно одни «двоечники» по русскому язык)' и литературе.

К сожалению, сегодня практически нет институ­та редакторов, нег художественных советов, которые не позволяли бы издеваться над русским языком, и это несчасгье для русского языка, потому что он тихо перестает быть русским и перестает быть языком.

...А Леонид Дербенев писал: «Есть только миг меж­ду прошлым и будущим, именно он называется жизнь.»


Почувствовали разницу?

Короткая строчка, а по содержанию сравнима с романом.

Или еще. Только настоящий поэт мог так сказать о глазах любимой: «как два прыжка из темноты».

А сколько песенных строк Леонида Дербенева стали поговорками, к примеру: «Главное, чтобы ко­стюмчик сидел». Я уже не говорю о песнях «Остров невезения» и «Нам все равно», которые давно стали фольклорными, в первую очередь, благодаря сти­хам.

Я процитировал только Леонида Дербенева. Про­сто, с моей точки зрения, он лучший поэт-песенник последней четверти XX века. Однако и он, и Игорь Шаферан, и Роберт Рождественский, и Михаил Пляцковский, и Владимир Харитонов, и Михаил Танич были под стать друг другу.

Добрынин работал и с поэтами-песенниками, если так можно выразиться, рангом пониже: Михаи­лом Рябининым, Давидом Усмановым, Виктором Гином, Александром Жигаревым, — но людьми, безус­ловно, очень способными, с каким-то обостренным чутьем на шлягерное слово, шлягерную тему.

И в этот круг Слава предлагал мне войти, а мне было неловко: смогу ли я хоть в малой степени соот­ветствовать ему, не обнаружится ли в моих стихах «закрой мои глаза холодной кожей рук»?

Добрынин сумел победить мои страхи, заставил меня поверить в свои поэтические силы, и мы с ним написали две песни: «Андрей Петрович», которую за­писал ансамбль «Лейся, песня» и «Только я тебе не верю», которую взял в свой репертуар ансамбль «По­ющие сердца». Кстати, тему песни «Только я тебе не


верю» подарила мне первая жена Вячеслава Добры­нина.

Правда, ни та, ни другая песня не сделали меня ни богатым, ни знаменитым.

Песня «Андрей Петрович», повествующая о вреде курения, была запрещена руководством Гостелерадио для трансляции, потому что руководству не нра­вился моральный облик солиста ансамбля «Лейся, песня» Вадима Андрианова, по которому девушки с ума сходили, и «Андрей Петрович» первый раз про­звучал в эфире только через 15 лет.

Что касается песни «Только я тебе не верю», то она тоже не понравилась руководству Гостелерадио, но уже по причине так называемого острого ритма. Это объяснить сейчас невозможно, и слава Богу.

Таким образом, затея Вячеслава сделать меня бо­гатым и знаменитым еще в 70-е годы провалилась, но я и по сей день благодарен ему, поскольку с его легкой руки я вошел в мир песенной поэзии. И пусть самую свою известную на сегодняшний день песню «Лаванда» я написал не с Добрыниным, а с Владими­ром Матецким, в самом факте моей причастности к одному из самых знаменитых отечественных хитов конца XX века несомненно есть заслуга Добрынина. Впрочем, и с ним у нас написано более двадцати пе­сен, которые с успехом он исполнял сам: тот же са­мый «Сумасшедший дождь», «Упала с неба звезда», «Поворот ключа» (из одноименного телесериала), — и которые пели другие: «Витенька» (Роксана Баба­ян), «Не надо» (Лев Лещенко), «Не оставляй меня одну» (Алика Смехова), «Тень» (Ольга Зарубина)...

Нетрудно догадаться, что нас многое связывало и связывает по жизни и по творчеству. Поэтому, как


мне кажется, ни у кого не должна вызывать сомне­ние, говоря юридическим языком, законность и обо­снованность моего решения написать книгу о Доб­рынине.

Сегодня жанр мемуарной литературы, наряду с де­тективным, является, пожалуй, самым популярным. Уже почти не осталось более или менее известных артистов театра, эстрады и кино, не отметившихся книгой воспоминаний. Причем, что любопытно, ме­муары пишут и те, кто прожил, в том числе и на сцене, долгую жизнь, и те, кто, по существу, и в жизнь, и на сцену только вступили. Мемуары пишут и те, кому время определило место в истории отечественной культуры и искусства, и те, для кого вердикта времени еще нет и неизвестно, будет ли, а есть сиюминутный успех, сиюминутная удача и, как следствие этого, си­юминутный интерес публики, которая всегда хочет послушать удачливого человека в бесконечной на­дежде понять секрет его удачи, чтобы потом восполь­зоваться им в собственной жизни.

Поскольку человека удачливей, чем Вячеслав Добрынин, найти чрезвычайно трудно, а время, о чем можно говорить достаточно уверенно, свое ре­шение в отношении Добрынина и его места на оте­чественном музыкальном Олимпе вынесло, то и сле­пому видно, что он по всем параметрам имеет право на книгу о своей жизни.

Конечно, он мог написать ее сам. Все необходи­мые для этого данные у Добрынина есть. Однако он предпочитает говорить о себе своими песнями. По­этому, с его согласия и благословения, я написал книгу о его жизни и творчестве, которую назвал «Доктор Шлягер Вячеслав Добрынин». По жанру эту


книгу я определяю как записки очевидца, каковым по отношению к жизни и творчеству Добрынина я, в принципе, и являюсь, и мне очень нравится фраза, сказанная, по-моему, министром внутренних дел Франции времен Наполеона, Фуше:

— Никто так не врет, как очевидцы.

Я вспомнил о ней, потому что хочу сразу предос­теречь читателей: не ищите в моих записках объек­тивного мнения о герое книги. Я высказываю свой взгляд и пишу о своем понимании событий, проис­ходивших в жизни и творчестве композитора, сви­детелем которых я был, либо о них мне рассказыва­ли близко знающие Добрынина.




Похожие:

Никто так не врет iconПривет, Мэтт
Я улыбнулась ему. Вот ведь странная судьба+ Еще месяц назад никто из Холливеллов не подозревал о его существовании. Так случилось,...
Никто так не врет iconБег вместе с ними
Моя девочка лежит в земле уже полгода. Ты про это знаешь. Я про это знаю. Но никто не сможет ничего поделать. Я хотела умереть физически,...
Никто так не врет iconРаймондс Паулс
В то время на всем советском музыкальном пространстве появилось множество модных так называемых вокально-инструментальных ансамблей....
Никто так не врет iconНестандартное задание by Настюшка
Ах ну да как всегда 4 курс, как же без него. Так, что у вас тут происходит? Но никто его не слушал. И даже не обратили на него внимание,...
Никто так не врет iconЕрмолаев сергей Леонидович
Да, этот труд тяжел. Да, он не всегда приносит радость. А раз так, считает он, никто не имеет права подводить коллектив. Вышел в...
Никто так не врет iconИндейская сказка
Ну ладно, давай закурим трубку мира. Ко мне уже давно никто не заходит, а я так хочу курить!
Никто так не врет iconТемнота за окном как проклятье. Непонимание происходящего и темнота. Сколько времени они здесь? Дзеди на секунду задумался. Уже больше месяца, почти сорок дней
Страна называлась Россия. То есть она называлась так раньше, сейчас её звали весьма странно и неблагозвучно СССР. Почему никто из...
Никто так не врет icon© Copyright Karim A. Khaidarov, December 30, 2003
Исследовать значит видеть то, что видели все, и думать так, как не думал никто
Никто так не врет iconПодборка пословиц, загадок, анекдотов, отрывков из сказок Электричество
Я же вас просила прислать кого-нибудь починить мне звонок. Но никто так и не пришел
Никто так не врет iconЛ. Е. Балашов (Москва) о так называемом парадоксе свободы
Обвиняемый оправдывался тем, что его никто не может лишить свободы размахивать своими собственными руками. Судебное решение по этому...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов