Фронтовая любовь icon

Фронтовая любовь



НазваниеФронтовая любовь
Дата конвертации17.07.2012
Размер204.52 Kb.
ТипДокументы



ФРОНТОВАЯ ЛЮБОВЬ


Июнь 1941 года выдался сухим и жарким. Но нельзя было сказать, что москвичи изныва­ли от жары. Москва тех лет отличалась от нынеш­ней: она была и покомпактней и позеленей. Деревни обступали ее плотным кольцом. Народ купался, где хотел: и в прудах, и в Москве-реке, и в Яузе. Московс­кие водоемы тогда еще не пугали ни цветом, ни запа­хом, и никто из москвичей не боялся пить воду из-под крана.

Конечно, город есть город. Автомобилей в нем хватало, но назвать их движение потоком, как сей­час, не рискнул бы, наверное, ни один поэт. Короче говоря, шанс провести лето в городе москвичей осо­бенно не пугал и не расстраивал.

Тем не менее, Анна Ивановна Антонова, получив на работе отпуск, собиралась домой, в деревню.

Анна Ивановна — это мама Вячеслава Добрыни­на. Тогда, в июне 1941 года, она, понятное дело, и не думала, что у нее родится сын, и что это случится в январе 1946 года, и что он станет знаменитым ком­позитором и исполнителем, хотя Анна Ивановна хо­тела и мечтала, чтобы ее дети были знаменитыми - именно дети - и не ее вина, что так сложилась судь­ба и у нее всего один сын, которому она отдаст всю без остатка свою в общем-то недолгую жизнь. Анна


Ивановна уйдет из жизни в июне 1981 года в возрас­те 65 лет, не дожив буквально нескольких часов, что­бы увидеть и взять в руки первую авторскую плас­тинку с песнями своего сына. А ведь это она и только она заставила его пойти в музыкальную школу, в душе мечтая, что сын пойдет по научной части, а музыка — это так, для общего развития.

Но вернемся в июнь сорок первого.

Анне Ивановне было всего 25 лет, но ее на работе звали по имени и отчеству. Было что-то в ней не по возрасту серьезное.

Деревенские рано взрослеют. А куда они денутся, когда с малолетства приучаются все делать по дому и по хозяйству, потому как рассчитывать не на кого. А поскольку деревенские к природе ближе, то и ду­шевности в них больше, чем в городских.

Вот и к Анне Ивановне на работе многие бега­ли поделиться своими делами и тревогами сердеч­ными. Умела она «страдальцев» слушать. Никогда не перебьет, и охать и ахать зря не будет, и руками, как птица крыльями, взмахивать не будет, чтобы изобразить, как близко она к сердцу твой рассказ принимает. Выслушает молча, когда что посовету­ет, а когда только плечами пожмет, но глядишь, все равно в голове и в душе какое-то просветление на­ступает.

Много вокруг Анны Ивановны женихов крути­лось — девка красивая, статная — да только все от ворот поворот получали. Никто ей так пока и не смог приглянуться.

Подруги без конца донимали:

— Ань, когда на свадьбе погуляем? Чего ты дурью маешься? Так всю жизнь в девках просидишь. Тебе 25


уже... Ты, можно сказать, для семейной жизни созда­на: руки золотые — все умеешь делать: и готовить, и шить, — а ты свою природу ломаешь.
Откуда в тебе такая неприступность?!

Аня отмахивалась от подруг, как от назойливых мух. Она о своем, о личном ни с кем и никогда не говорила (скрытная была), и что у нее в душе и в мыслях творится, никто не знал и не догадывался.

Когда она в свое время уезжала из деревни, из ро­дительского дома, тайная мысль была, что встретит она в городе человека, с которым свяжет свою судьбу. Будет у нее свой дом, своя семья, дети, которых она будет любить и лелеять. Чувствовала, что создана для этого. Москва казалась ей городом, в котором эти мечты могут осуществиться. В кино сколько раз не­что похожее видела...

Кино Аня обожала. Фильмы, до того, как в Москву перебралась, смотрела редко. В их деревне Брюхачи-ха, что под Вязьмой, даже электричества нет, а до ближайшего села Высокое 8 км пешком, так что не набегаешься. Зато в Москве душу отвела. Есть свобод­ное время — сразу в кино. Свою любовь к кино она до последних лет жизни сохранила.

Очень ей нравились фильмы, где снимались Ва­лентина Серова, Любовь Орлова, Лидия Смирнова, Евгений Самойлов. Вот где настоящая любовь была. Единственная на всю жизнь. И ей тоже хотелось та­кой любви.

Когда посмотрела фильм «Свинарка и пастух» с Мариной Ладыниной и Владимиром Зельдиным, то с ней вообще что-то непонятное произошло. Сеанс окончился, все зрители вышли, а она продолжала си­деть в зале. В голове все еще звучали слова из песни,


которую в фильме пели: «Друга ты никогда не забу­дешь, если с ним повстречался в Москве».

- Может, и мне такая встреча суждена, — думала
Аня. Она даже закрыла глаза от охватившего ее радо­-
стного волнения, но тут раздался голос билетерши:

- Дочка, ты что, уснула? Такой фильм проспала.
Анне нравилось, как живут ее родители: в мире, в

согласии. Жизнь у них была трудная, но не жалова­лись они, не причитали, друг на друге и на детях злость не срывали.

Надежда каждой крестьянской семьи — сыновья, а у Аниных родителей четыре дочери, но все одно помощницы в доме и опора в старости. И все четыре дочери любимые. Может быть, поэтому и дочери между собой дружны были.

Мама, Екатерина Гавриловна, была набожной. Все православные посты и праздники соблюдала. В избе иконы висели. Жить Екатерина Гавриловна ста­ралась во Христе и дочерям уважение к Богу воспи­тывала. А не просто это было в то время делать, когда официально религия — опиум для народа, храмы Божий либо по кирпичику разбирали, либо в склады или овощехранилища превращали. Спасло то, что деревня, где они жили, глухой была, сюда партий­ные активисты не очень-то наезжать любили. Да чего там активисты. В Брюхачиху свет только в середине 80-х годов двадцатого столетия провели. Зато души светлыми сохранились.

Не торопилась Аня замуж. Хотя от судьбы куда уй­дешь: торопись, не торопись. Вот сестра Лиза, вроде, тоже не торопилась, присматривалась, и что? Па­рень хороший попался, работящий, как говорили, с перспективой. В любви признавался и Лизе нравил-


ся. Свадьбу сыграли. В 1937 году дочка родилась, пле­мянница Анны Ивановны. Надей назвали. Аня в ней души не чаяла, как дочь родную любила до последних дней своей жизни. Но, возвращаясь к Лизе, — каза­лось бы, живи и радуйся, так нет... Судьба по-своему распорядилась. Ушел от Лизы муж, ушел нежданно-негаданно. Отбыл в неизвестном направлении. Вот тебе и перспективный.

- А вдруг и мне такое уготовано? — думала Аня. —
Не приведи, Господи. Чем Лиза перед ним провини­-
лась?

В отпуск в деревню Аня ехала налегке. Перед кем городскими нарядами щеголять? Да и ненадолго еха­ла. Кто знал, что отпуск чуть ли не полгода продлит­ся, поэтому лучше родителям побольше гостинцев набрать. Пусть порадуются.

Аня любила родительский дом. Он был неболь­шим, но очень складным, с соломенной крышей и смотрел на мир ласковым взглядом небольших оконц. Поздней ночью, когда луна висела над домом и вот-вот была готова, сорвавшись с неба, упасть на него, он со своею соломенной крышей казался та­ким маленьким и беспомощным, что хотелось его

обнять и успокоить:

- Не бойся, родной. Тебя в обиду никто не даст.
Под стать дому была и деревня с таким забавным

и уютным названием Брюхачиха. Она располагалась как бы в подбрюшье могучего смоленского леса, мо­жет, поэтому и называлась Брюхачиха.

В лесу грибов и ягод, словно в небе звезд, — не сосчитать. Себе в удовольствие пройдешься по лесу часок, другой, и полную корзину грибов и ягод собе­решь. А если корзин не хватало — бывает и такое —


так рубахи и майки с себя снимали, чтобы в них гри­бы складывать. Грибы, какие хочешь: и белые, и по­досиновики, и подберезовики... Пироги с ними вкус­ноты необыкновенной!

А между лесом и деревней поля, на которых лен высевался. Когда он расцветал, то могло показаться, что Брюхачиха располагается на берегу какого-то дивного синего озера. Так и хотелось окунуться в него с головой. Правда, от жары это «озеро» не спаса­ло.

Когда солнце особенно донимало, все бежали к речке Вазузе, которая мимо деревни протекает. Плюхнешься в воду и быстро на берег. Вода в речке ледяная. Не то, что дети и бабы, здоровые мужики, когда в речку входили, визжали. И не поймешь: то ли они от холода визжат, то ли от восторга. А поплавав, на берег выбегут и трясутся, как отбойные молотки. Аня всегда смеялась, видя эту картину, но сама не позволяла себе, войдя в воду, даже вскрикнуть корот­ко, потому как считала это ненужным кокетством. Все-таки речка, а не Северный ледовитый океан, и не зимой, поди, в прорубь окунаешься, а летом, когда солнце, как утюгом горячим, твое тело гладит.

Кстати, по признанию Добрынина, его самые пер­вые воспоминания детства связаны как раз с дерев­ней Брюхачиха. Начиная с четырех летнего возрас­та маленького Славу вывозили на лето в деревню. Пока он не ходил в школу, то жил там до первого сне­га.

Дорога в Брюхачиху из Москвы была долгой. Сначала одним поездом добирались до Гжатска, по­том другим до села Высокое. Там Славу встречал дед на корове, — лошади-то не было, — запряженной в


телегу. Корову звали Америка, видимо, в честь од­ного из союзников СССР по антигитлеровской коа­лиции. К Америке мы еще вернемся. Слава удобно устраивался на телеге и не спеша восемь километ­ров проселочными дорогами трясся до Брюхачихи. А если по каким-то причинам телега не могла быть подана, то приходилось идти пешком, но Сла­ве нравилось. Напоенный ароматом леса воздух давал дополнительные силы, и ноги сами несли тебя.

Слава хорошо помнит деревенский дом, простор­ные сени, где все, включая Славу, любили спать душ­ными июльскими ночами; русскую печь, в которой бабушка готовила вкусные пироги. При доме был огород, многочисленные куры и утки и даже не­сколько овец. Но самой главной достопримечатель­ностью «скотного двора» была, несомненно, уже не­безызвестная корова Америка. Она давала вдень по двадцать литров молока, поэтому когда в конце 50-х годов Никита Сергеевич Хрущев бросил клич «дого­ним и перегоним Америку», особенно по молоку и мясу на душу населения, то школьнику Славе Доб­рынину небеспричинно думалось, что первый сек­ретарь ЦК КПСС имел в виду именно Америку из Брюхачихи, у которой с молоком никогда проблем не было. Оно разливалось в глиняные кувшины и хранилось в погребе. Кто в жару, когда мучит жажда, не пил холодного молока из глиняного кувшина, тот не знает, что такое «райское наслаждение». Не уди­вительно поэтому, что поколение современных го­родских жителей, выращенных на порошковом мо­локе, выбирает «Пепси». А Слава Добрынин пил холодное молоко из глиняного кувшина.


Однако не все коровы в Брюхачихе были такими хорошими, как Америка, которая, помимо того, что давала молоко, замещала в иных случаях лошадь, была еще и по натуре очень доброй и ласковой. Не то, что соседская. Та по своему характеру скорее на­поминала быка, остановившего свой выбор на кор­риде. Бодучесть этой коровы наводила ужас на не­многочисленных жителей Брюхачихи. От ее рогов, всегда нацеленных на живот всякому, кто попадался ей на глаза, чуть было не погиб и будущий народный артист России.

Ходит поверье, что быки не переносят красный: цвет. Кто-то из остроумных людей заметил, что это не соответствует действительности. На самом деле красный цвет не любят коровы, а быки на него раз­дражаются, потому что не любят, когда их принима­ют за коров. В случае с маленьким Добрыниным так и было. Мама сшила ему ярко-красную рубашечку, и он в ней пошел щеголять в поле, где и попался на глаза той самой бодучей корове. Увидев ярко-крас­ное пятно, столь резко контрастирующее с окружа­ющим ее желто-зелено-синим миром, корова, не раз­думывая, пошла рогами вперед на Славика. Славик застыл в оцепенении. Ужас парализовал его руки и ноги, он даже «мама» не мог выговорить, поэтому не сразу увидел, как навстречу корове с косой напере­вес бросился дед, который, к Славиному счастью, ко­сил неподалеку траву. Вид у деда с косой в руке был отчаянный, отчего корова, которой в данном случае в здравом смысле не откажешь, быстро ретирова­лась.

Не исключено, что именно после этой веролом­ной попытки соседской коровы напасть и покалечить


будущего доктора Шлягера Добрынин пришел к вы­воду, что, несмотря на все красоты и прелести дере­венской жизни, существовать в городе комфортнее и безопаснее, по крайней мере в Москве, на Ленинском проспекте, где Добрынин родился и вырос, бодучую корову встретить нельзя. Во всяком случае, все после­дующие годы, начиная с десятилетнего возраста, Доб­рынин являет собой пример стопроцентного городс­кого жителя. Вырвать его из города на природу чрезвычайно трудно, хотя страсть к собиранию гри­бов, уходящая корнями в деревенское лето, осталась, но это — страсть в чистом виде: желание собирать грибы, с годами осталось, но выезжать для этого за город... Так, походить с лукошком вокруг собственно­го загородного дома в Подмосковье, благо место тоже грибное. Да и то некогда, хотя друзья и близкие знако­мые Добрынина говорят, что у него несомненный та­лант собирать грибы. Он их находит даже там, где они по определению быть не могут. Но этот его талант пока остается до конца нереализованным. Вполне ве­роятно, когда ему надоест сочинять музыку, хотя та­кое представить чрезвычайно трудно, он целиком по­святит себя грибному промыслу.

Тем не менее, тот сравнительно небольшой от­резок времени, который будущий композитор про­вел в деревне, в Брюхачихе, не прошел бесследно. Первозданная красота тех мест не могла не запасть в его душу и сердце, иначе бы он никогда не написал впоследствии такие песни, как «Родная земля», «Яго­да-малина», «Колодец», «Живи, родник», «Белая че­ремуха», «Анютины глазки», «Рыжий конь», «Синий туман», ставшие необычайно популярными и люби­мыми в народе.


...Время на отдыхе летит быстро, даже если ниче­гошеньки не делаешь, а в деревне, в родительском доме, работы хватало, поэтому отпуск для Ани был относительным, но она и не любила без дела сидеть.

Ее родные сестры Лиза и Александра тоже лето проводили в деревне, и они порой за разговорами засиживались до утра, благо июньские ночи — са­мые короткие.

Как ни была Брюхачиха отрезана от внешнего мира лесами, полями, все равно о том, что началась война, узнали почти сразу, поскольку миновать Смо­ленск и Вязьму на пути к Москве немцы никак не мог­ли, а значит, и деревня Брюхачиха в числе других населенных пунктов Смоленской области станови­лась зоной боевых действий.

Сестер Антоновых мобилизовали рыть окопы, и они их рыли до изнеможения, надеясь, что именно их окопы и траншеи станут последним рубежом обо­роны Красной Армии, перед которым враг остано­вится и побежит восвояси.

Не вина сестер, что этого не произошло. Фашис­ты рвались к Москве. В Брюхачихе зазвучала немец­кая речь, от которой раньше времени пожелтели ли­стья у берез и погасли синие огоньки льна.

Антоновым повезло. Одним из немногих домов, свободных от постоя немцев, был их дом с соломен­ной крышей. Вполне вероятно, что немцев соломен­ная крыша и смутила. Солдаты рейха любили ком­форт и очень боялись за собственную жизнь. Соломенная крыша ни того, ни другого не гаранти­ровала с первого взгляда.

С другой стороны, поскольку Брюхачиха страте­гического и никакого другого важного военного зна-


чения не имела, то и оккупантов в деревне по паль­цам пересчитать можно было.

Но так или иначе Аня с родителями и сестрами были избавлены от угнетающего присутствия в доме немецких солдат, хотя менее ненавистными от это­го они не становились.

Бегство немцев из деревни было значительно бо­лее стремительным, чем появление. Аня вернулась в Москву. Она не скрывала от родителей своего реше­ния пойти на фронт.

Служить ей довелось в штабе маршала Рокоссов­ского, где она отвечала за чистоту и порядок на вве­ренной ей территории, тем самым создавая штабис­там комфортные условия вести интригу военных действий самым наилучшим образом, не оставляя врагу ни малейшего шанса на успех. Аня к своим обязанностям относилась, как всегда, честно, добро­совестно и отважно, о чем говорят и шесть ее бое­вых наград да еще контузия, которая поначалу каза­лась легкой, но после войны дала о себе знать инвалидностью, связанной с частичной потерей слуха.

Война, несмотря на всю свою жестокость и тра­гичность, не отменяет законов жизни. На красивую и статную девушку, которой военная форма очень шла, засматривались офицеры. Многие пытались ухаживать за ней, но куда там... Как и в мирное время, девичье сердце Анны Ивановны Антоновой было не­приступно.

Казалось бы, война все спишет. Это же глупо — уйти из жизни, не испытав любви. Ведь ты на войне все время у смерти на прицеле. В любую минуту, да что там минуту, в любую секунду она может нажать


на курок. Промахивается смерть редко, хотя на это все надеются.

Хватит ждать придуманной любви. В конце кон­цов жизнь — это не кино, и судьба, в отличие от сен­тиментальных сценаристов, гораздо реже умеет придумывать счастливые финалы.

Так, или примерно так, могла думать и рассуж­дать Аня, но все равно ничего с собой поделать не могла. Она была воспитана в строгих правилах хри­стианской морали и не в ее силах было отступить от них.

Аня мечтала встретить человека, которому она была бы единственной и желанной всю жизнь. И война в это никакие коррективы внести была не в состоянии... до поры до времени.

И не просто единственной и желанной. В Ане очень сильно было материнское начало. В мужчине она хотела видеть, прежде всего, отца своего ребен­ка. Вот почему она так долго и терпеливо ждала, не шла ни на какие компромиссы. Если пушкинская Та­тьяна, один из самых чистых и светлых женских об­разов русской литературы, говорила: «Но я другому отдана И буду век ему верна», то Аня хотела и могла быть верной только отцу своего ребенка. И война в это никакие коррективы внести была не в состоянии, правда, до поры до времени, а точнее, до 1944 года.

Конечное, многое в нашей жизни зависит от случая, но в жизни Анны Ивановны случайностей не было и не могло быть. Не в ее характере было надеяться на авось, поэтому ее фронтовой роман с Галустом Оганезовичем Петросяном начался дале­ко не сразу. Видимо, Петросян тоже служил при штабе маршала Рокоссовского. Надо полагать, был


офицерского звания. Есть разные версии: то ли май­ор, то ли подполковник. Да и какое это имеет значе­ние. Петросян давно умер, Анна Ивановна тоже, а при жизни она никого и никогда, даже очень близ­ких и любимых ею людей, не пускала к себе в душу. Единственное, что известно от нее, что она не от­вергла с порога ухаживание офицера, который не был похож на других молодых и бравых кавалеров, пытавшихся при каждом удобном случае приуда­рить за Анной.

Когда она познакомилась с Петросяном, ей было 28 лет, а ему около сорока, но он уже был весь седой, и это делало его очень привлекательным. Петросян был невысокого роста, но хорошо сложен. Ежеднев­но при любых обстоятельствах занимался гимнас­тикой и обливался холодной водой. Между прочим, начинать день с утренней зарядки он приучил за не­долгий период их совместной жизни и Анну, кото­рая следовала этому правилу до последних дней сво­их. Сыну же в наследство от отца досталась ранняя седина. Утренняя же гимнастика в распорядок дня Славы вписаться никак не могла, хотя бы потому, что, как я уже говорил, просыпается Добрынин не рань­ше двенадцати дня. Какая уж тут утренняя гимнасти­ка...

Очень нравилось Анне и то, что Петросян не пил и не курил. В мирное время таких мужчин редко встретишь, а на войне и подавно. Здесь и женщинам не зазорно было это делать, хотя Анна никак этого не могла ни понять, ни принять.

Галуст был для нее неожиданным человеком. Он не торопил событий, он не спешил обнимать и це­ловать ее, он терпеливо ждал, когда в Анне проснет-


ся чувство, которое само толкнет ее в его объятья. Галуст ухаживал за Анной открыто и красиво. Он на­ходил и дарил ей цветы, которые пахли порохом и весной.

Штабные уже давно все заметили и наблюдали за их отношениями. Анна была готова ко всему, но ни­каких насмешек, недомолвок, двусмысленностей она в свой адрес и в адрес Галуста никогда не слыша­ла. Когда их видели вдвоем, люди приветливо улыба­лись.

Петросян понимал, что он нравится девушке, но нужно время, чтобы она до конца поверила в искрен­ность и чистоту его намерений. Он видел, как наря­ду с наметившимся к нему влечением Анна испыты­вает страх из-за разницы в возрасте. Не дает ей покоя вопрос, который она по деликатности своей не зада­вала: не женат ли он?

Выбрав момент, Галуст сам начал разговор:

— Аня, если бы я был женат, у меня были дети, разве я бы мог скрыть от тебя это? У меня что, в кар­мане гимнастерки есть фотографии жены, детей? Я от них письма получаю? Знаешь, война, конечно, не самое подходящее место для любви, но что ты бу­дешь делать, если только война познакомила нас? Мы ни перед кем не виноваты. Ты это понимаешь? Ты мне веришь?

Анна верила, она чувствовала, что Галуст гово­рит правду.

Они стали жить как муж с женой. Ни у кого не возникало сомнений, что так оно и есть. На войне не до формальностей. Да и конец ее быстро приближал­ся. Анна и Галуст решили, что официально они оформят свои отношения уже после войны. Ведь впе-


реди целая жизнь, как надеялись они, мирная и счас­тливая.

Аня и Галуст ждали демобилизации со дня на день. Они решили, что сначала приедут в Москву и подадут заявление в ЗАГС, а потом Галуст на пару не­дель уедет в Ереван, во-первых, чтобы повидать род­ных, которых он давно не видел, а во-вторых, поста­вить в известность родителей о своей предстоящей женитьбе.

Но прошел май, июнь уже был в разгаре, а прика­за о демобилизации все не было.

Правда, ни Аня, ни Галуст не очень волновались по этому поводу. Они были вместе, им было хорошо, а демобилизуются неделей раньше, неделей позже, какая разница!

Оказалось, что большая.

Советский Союз, выполняя взятые на себя перед союзниками по антигитлеровской коалиции обяза­тельства, готовился объявить войну Японии, о чем, конечно, ни Аня, ни Галуст не догадывались. Но даже если бы и догадывались, то ничего сделать не могли, и не их вина, что одна война их познакомила, пода­рила надежду на семейное благополучие, а другая разлучила, и разлучила навсегда.

Боевой опыт офицера Галуста Петросяна оказал­ся необходим на сопках Маньчжурии, и он был ко­мандирован для дальнейшего прохождения службы и участия в боевых действиях на Дальний Восток, а Анну Антонову демобилизовали. В проведении со­ветскими войсками знаменитой Южно-Сахалинс­кой операции она была не нужна, а сопровождать Петросяна, пусть и старшего офицера, кто ей мог разрешить, да и потом, на каком основании? Впро-


чем, Аня не особенно обивала пороги штаба, чтобы уехать воевать вместе с Галустом. Но это не потому, что его разлюбила, или боялась, а потому, что уже не имела права рисковать собой: Аня была в положении, хотя никто, кроме нее, об этом не знал, и Галусту она ничего не говорила. Сначала потому, что сама была не уверена в своей беременности, а потом, когда рас­ставались, не решилась сказать. Гордость не позво­лила. Никаких обязательств брать с Галуста не хоте­ла. Она понимала, что их любовь фронтовая, имеющая одно, но весьма существенное отличие от любви, так сказать, мирной: на фронте амур поража­ет сердца влюбленных не стрелами, а пулями, пусть и золотыми, и цветы, что дарил ей Галуст, как бы хо­роши они ни были, пахли все-таки порохом.

На войне в постоянном окружении смерти очень хочется любви, которая, собственно говоря, и есть жизнь, поэтому не исключено, что именно война тол­кнула их в объятия друг друга. Но горе и беду делить пополам намного легче, чем радость, и когда война за­канчивается, то часто приходит совсем другое пони­мание и другое ощущение жизни во всем ее многооб­разии. Не случайно говорят, что война все спишет.

Как бы читая ее мысли, Галуст на прощание об­нял Аню и сказал:

- Ни о чем не волнуйся. Береги себя. Запомни,
мы расстаемся ненадолго.

Даже пошутил:

- Мы с тобой уже столько времени вместе, надо попробовать и врозь пожить. Адрес у меня твой есть, как только обустроюсь на новом месте, сразу напи­шу. Все у нас будет в порядке. Ты мне веришь?

  • Верю, — отвечала Аня.



Война с Японией продолжалась меньше месяца. Уже 2 сентября 1945 года Япония капитулировала. От Галуста не было никаких известий. Аня по не­скольку раз в день бегала смотреть почтовый ящик. Пусто. Пошла на почту. Всякое может быть: вдруг письмо затерялось?

Женщины на почте работали душевные, успока­ивали Аню, подбадривали:

  • Никуда твой мужик не денется. Мы как от него «треугольничек» получим, сразу тебе домой прине­сем, лично в руки.

  • Слушай, — говорили на почте, — а может, он к тебе сюрпризом приедет. Представляешь, сидишь дома, пьешь чай и вдруг звонок: один, другой. Дума­ешь, кого еще черт принес? Открываешь дверь, а за ней твой долгожданный: «Встречай, Анюта!»

Аня в ответ улыбалась, но на сердце тревога на­растала. Что-то случилось, и случилось непоправи­мое. Октябрь уже на исходе, а от Галуста ни слуха, ни духа. А вдруг погиб? Ей-то никто об этом не сообщит. Вся родня Петросяна в Армении, про Анну ничего не знает, и откуда ей было знать? Анне тоже ничего о них неизвестно: Галуст не рассказывал, не вспоми­нал. Сказал только, что не женат. Прояснить ситуа­цию могли в Министерстве обороны, куда Аня и от­правила письмо.

Аня уже была на седьмом месяце беременности и проживала вместе с сестрой Елизаветой Иванов­ной (Лизой) и ее двумя маленькими дочерьми На­дей и Валей в небольшой однокомнатной квартире в доме № 2 3 по Ленинскому проспекту, прямо напро­тив знаменитого и любимого москвичами Нескуч­ного сада.


Аня не любила постороннего вмешательства в свою жизнь и сама терпеть не могла плакаться кому-то в жилетку. Она все решала сама. В доме разговоров о ее фронтовом романе почти не было. Так, кое-что вкратце рассказала сестре, чтобы знала, что не от Святого Духа у нее ребенок будет — и все.

Конечно, Елизавета Ивановна время от времени интересовалась: нет ли известий от Петросяна, пе­реживала за Анну, но с утешениями и советами не лезла, знала характер сестры. И потом, сама без мужа двух детей растила. Он их еще до войны оставил. Но ничего, справлялась, не жаловалась. Аня все это ви­дела. Она к детям сестры как мать относилась. Пони­мала, что и к ее ребенку отношение такое же будет. Одну ее никто не оставит. И родители о внуке мечта­ли, внучки-то уже есть.

Можно предположить, что письмо из Министер­ства обороны пришло через месяц, где-то в начале или середине ноября. Его никто из родных и близ­ких Анны, включая впоследствии и сына, Вячеслава Добрынина, не видел, но именно тогда, в ноябре 1945 года, Аня сказала, что Галуст пропал без вести. Не хотела верить, не могла себе сразу признаться в том, что Петросян оставил ее, а больше всего боя­лась сочувствия к себе, этих бесконечных «ахов» и «охов», этой лишней соли на рану. Сказав, что Галуст пропал без вести, она хотела сберечь репутацию са­мого Галуста, сберечь для сына, который, когда вы­растет, должен гордиться своим отцом, а не держать на него зло или быть в обиде. Ведь на самом деле в письме из Министерства обороны говорилось, что Петросян Галуст Оганезович жив, здоров, уволен в запас и т. д. Это можно утверждать наверняка, пото-


му что лет двадцать спустя Анна Ивановна призна­лась сыну:

— Если бы мы вернулись с войны вместе с твоим отцом, он никогда бы нас не оставил. Мне не трудно догадаться, как все было, — продолжала говорить Анна Ивановна, — отец демобилизовался, приехал домой, рассказал родителям обо мне, о наших отношениях. А дальше... Кавказ есть Кавказ. Слово родителей — закон. Больше, чем уверена: они запретили ему даже думать обо мне. Сказали, наверное: «Мы тебе и в Армении жену найдем», если уже не нашли к его приезду.

А обязательств у него передо мной никаких не было, если не считать данного слова. Про тебя он ничего не знал, не успела сказать.

Через много-много лет, уже в конце 80-х годов, Добрынин напишет и сам исполнит песню на стихи Симона Осиашвили «Не сыпь мне соль на рану», ставшую необычайно популярной в народе. Надо знать Добрынина: просто на стихи, даже на хоро­шие, он музыку не пишет. Эти стихи должны его, как говорится, завести. А в тексте Осиашвили были та­кие строчки:

«Зачем звонишь, когда почти уснули, Воспоминанья о минувшей боли... Мы календарь с тобой перевернули. Так дай мне право жить своей судьбою».

Вполне вероятно, что именно эти строчки дали толчок вдохновению Добрынина, потому что в них почувствовал он что-то знакомое, родное. Ведь именно такой решительной и твердой могла быть и была его мама, когда речь шла о чувстве собственно­го достоинства.


Аня любила Галуста, но предательства простить ему не могла. Он для нее перестал существовать не тогда, когда она узнала о нем правду, а два месяца спу­стя, после рождения сына, которого она назвала Вя­чеславом, Славой, потому что у нее была мечта: сын должен стать знаменитым человеком, ему по жизни обязательно должна сопутствовать слава. Правда, эта слава для него мыслилась по научной части... А имя — своего рода талисман, путеводитель. И вот по этому поводу был даже собран небольшой семейный совет с участием Ани, сестры Лизы и приехавшей по случаю рождения внука из деревни бабушки Екате­рины Гавриловны.

- Ты, Аня, не глупи, — сказала бабушка. - Может,
твой Галуст был и неплохой человек, — тогда еще
она, как и все остальные, думала, что он пропал без
вести, но это, считай, все равно, что погибший, —
однако, пацану, — продолжала бабушка, — нервы не­
чего трепать. Из русской семьи человек и вдруг —
Галустович! Задразнят ведь, Галстуковичем будут
кликать.

Конечно, Анне неприятно было слушать это, од­нако возражать матери не хотела и не могла. Сама не зная того, мама была права в одном: Галуст должен уйти из Аниной жизни. Пусть сын волей-неволей бу­дет все время напоминать о нем. Кто знает, он выра­стет и может быть похожим на Галуста, но формаль­ной связи между ними и тем, кто был его отцом, быть не должно. Это ее и только ее сын, которому она по­святит всю свою жизнь без остатка, и никого, кроме сына, в этой жизни у нее уже не будет.

- Ты, мама, права, — сказала Аня. — У моего сына
будет другое отчество: Григорьевич.


На том и порешили.

Почему Григорьевич? Допытывать Аню никто не стал. В этой семье уважали друг друга. Но мы можем предположить с большой долей уверенности: Гри­шей звали Галуста Петросяна на фронте. Хорошо из­вестна способность русского человека переделывать непривычные его слуху имена других народов на фонетически понятные. И превращаются Зухра в Зою, Мавлет в Мишу, Зельда в Зину, Борех в Борю, а Галуст в Гришу. Как пелось в одной известной песне: «По-армянски Иванес, а по-русски Ваня».

Дав своему сыну отчество «Григорьевич», Аня все-таки сохранила в памяти сердца Галуста, но из жиз­ни вычеркнула навсегда.




Похожие:

Фронтовая любовь iconЛюбовь освещает
Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не...
Фронтовая любовь iconСемья — дом любви
Семья — это дом любви, место ее пребывания. Вне семьи любовь ущербна, неполна. В семье любовь реализуется во всех своих ипостасях:...
Фронтовая любовь iconКуба – любовь моя куба — любовь моя! Остров зари багровой, Песня летит, над планетой звеня: «Куба — любовь моя!»

Фронтовая любовь iconЛюбовь Вам не трали-вали, Любовь для того, чтоб её отдавали

Фронтовая любовь iconЗаметки о патриотизме академика Д. С. Лихачева
Постепенно расширяясь, эта любовь к родному переходит в любовь к своей стране – к ее истории, ее прошлому и настоящему, а затем ко...
Фронтовая любовь iconАлис’ины Приключения в Чудо стране Глава IX = Фальшивого Черепах’и Рассказ
О, ’тоесть любовь, ’тоесть любовь, что заставляет = мир вертеться / [идти кругом]!’”
Фронтовая любовь iconСергеймогилевце в кукл а
Но любовь пластмассовой куклы жестока, и не похожа на любовь женщины. Лишь с огромным трудом, стоя на пороге гибели, удается писателю...
Фронтовая любовь iconНезависимый религиозно-общественный журнал ясная поляна выпуск 12 рига, 1991
Бог есть любовь и потому воля в человеке, когда она сходится с волей Бога, есть тоже любовь, и желает блага не одному себе, но всему,...
Фронтовая любовь iconЖитие и наставления Старца Силуана
После он уже никогда не мог забыть невыразимо кроткий, беспредельно любящий, радостный, непостижимого мира исполненный взгляд Христа,...
Фронтовая любовь iconВеликие математики Софья Васильевна Ковалевская
Я получила в наследство страсть к науке от предка, венгерского короля Матвея Корвина; любовь к математике, музыке, поэзии от деда...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов