Любовь и музыка icon

Любовь и музыка



НазваниеЛюбовь и музыка
Дата конвертации17.07.2012
Размер396.47 Kb.
ТипДиплом



ЛЮБОВЬ И МУЗЫКА


У ансамбля, который создал и которым руко­водил дипломированный искусствовед Вя­чеслав Добрынин, названия не было. Сразу оно не придумалось, а потом не хватило времени, словно уже было известно, что век у этого коллектива будет не долог.

Вообще-то говоря, «создал и руководил» — это громко сказано. Просто так случилось, что в поис­ках удачи собрались несколько молодых людей, зна­комых друг с другом и считающих, что без их учас­тия жанр вокально-инструментальной музыки, который только-только начал обретать свои очер­тания на отечественной эстраде, не будет иметь за­конченного образа. Слава был у них неформальным лидером. Он лучше всех знал песни «Битлз», он иг­рал в двух, может быть, самых популярных московс­ких самодеятельных группах «Гулливер» и «Орфей», он участвовал в записи песен для пластинки «Весе­лых ребят». Короче говоря, в их глазах он был почти профессором, а когда получил диплом искусствове­да, то просто им стал.

Поначалу все складывалось не так уж и плохо — быстро нашли неплохую репетиционную базу в две­надцатом таксомоторном парке, что на улице Вави­лова. Это на юго-западе Москвы. Добрынин с мамой


к этому времени жили в отдельной однокомнатной квартире, которую Анна Ивановна получил, как уча­стник войны, на Ленинском проспекте, 96. До две­надцатого таксомоторного парка было, как говорит­ся, рукой подать.

Комфортность для Добрынина всегда была и ос­тается главным. Вспомните, он в МГУ поступал во многом потому, что до него было удобно добирать­ся. То, что можно было репетировать недалеко от дома, только добавляло Добрынину энтузиазма, хотя он понимал — получить статус профессио­нального коллектива будет непросто и тем более не быстро. На это может уйти не один месяц. Одна­ко это не пугало. Голодное существование ему и му­зыкантам безымянного коллектива никак не угро­жало.

В СССР отмечалось более 60 календарных дат, по­священных историческим событиям и профессио­нальным праздникам, в том числе День геолога, День работника торговли, День металлурга, День химика, День работников жилищно-коммунального хозяй­ства и бытового обслуживания и т.д. и т.п. Офици­альные концертные организации физически не мог­ли удовлетворить все заявки предприятий и организаций, желающих в дни всенародных и про­фессиональных праздников лицезреть мастеров ис­кусств. И тогда наступил звездный час коллективов, подобных тому, где играл Добрынин.

Кроме того, были еще и свадьбы, и дни рождения, и юбилеи, и просто культмероприятия, проводимые профсоюзными и комсомольскими организациями и больших, и малых предприятий и ведомств.

Везде платили немного, но обязательно.


Время шло. Один месяц, второй, третий. Ничего не менялось. В основном, репетиции. Изредка — вы­ступления. Монотонное однообразие жизни начи­нало порождать ощущение бесперспективности за­теянного дела.


Не скрывала своего беспокойства и Анна Иванов­на, которая все чаще и чаще спрашивала сына:

— Слава, что у тебя с работой?

Под словом «работа» она, как все нормальные люди, понимала официальное учреждение или предприятие с регламентированным рабочим днем (от сих до сих), с зарплатой (аванс и получка), со статусом, в конце концов. Когда ее соседи или знако­мые спрашивали: — Кем работает ваш сын? — она не знала, что ответить. Сколько можно говорить: «ищет работу».

Анна Ивановна больше всего боялась, что люди могут подумать, что сын ее тунеядец. Не хватало еще, чтобы и милиция начала интересоваться, почему Слава не работает.

Слава каждый раз искренне говорил Анне Ива­новне, что буквально со дня на день все должно ре­шиться, хотя как это произойдет, он себе толком не очень представлял.

Его авторитет у музыкантов группы был высок. Поэтому все вопросы, и творческие, и администра­тивные, решал он. Что касается творческих вопро­сов (репертуар, аранжировки), в них Добрынин чув­ствовал себя, как рыба в воде, а вот что касается административных, или организационных, то — как рыба на суше. Искать и налаживать нужные связи, стучаться в двери чиновников от культуры разных рангов и ведомств, играть с ними в далекие от музы-


ки игры Добрынин особым желанием не горел, да и не умел, хотя прекрасно понимал, что никто «на блю­дечке с голубой каемочкой» ему трудовое соглаше­ние с концертной организацией не принесет, ко­нечно, если ангел-хранитель не позаботится.

Уже не первый раз я вспоминаю на страницах этой книги про ангела-хранителя. Но так или иначе он опять вмешался в судьбу Добрынина, явившись в лице молодого энергичного руководителя вокально-инструментального ансамбля «Самоцветы» Юрия Маликова.

Ансамбль «Самоцветы» был прописан в Москон-церте.

Юрий Маликов пришел в двенадцатый таксомо­торный парк. Пришел сам, его никто не звал. Ему ну­жен был лично Вячеслав Добрынин, о котором он был наслышан.

Маликов пришел на репетицию. Он дождался пе­рерыва, представился и сказал Вячеславу, что у него есть к нему предложение. Предложение было более чем заманчивым. Маликов пригласил Добрынина ра­ботать в «Самоцветах».

Отказаться от этого предложения Добрынин не мог. Он слишком долго мечтал о профессиональной эстраде. Но к чувству радости примешивалась горечь. Добрынину было неудобно перед музыкантами бе­зымянного коллектива, который он своим уходом просто-напросто хоронил, как творческую единицу. Однако ребята с пониманием отнеслись к тому, что их лидер уходит в «Самоцветы», и более того, даже поддержали его решение, сказав, что на его месте никто из них бы не отказался от такого предложе­ния.


Они сказали:

— Никто из нас не давал друг другу клятву, что мы всегда должны быть вместе. Конечно, было бы здоро­во сохранить коллектив. Но видно — не судьба и не надо делать из этого трагедию. Это далеко не самое страшное, что может быть в жизни. Тебе повезло больше, чем нам. Такой шанс глупо упускать, поэто­му ты не должен испытывать никаких угрызений со­вести-

В 1970 году хитом сезона были песни из мульт­фильма «Бременские музыканты» (музыка Геннадия Гладкова, стихи Юрия Энтина). Все (!) музыкальные партии в этом фильме исполнил Олег Анофриев. Не­смотря на то, что пластинки с записями песен из «Бременских музыкантов» разошлись по стране многомиллионным тиражом, желающих послушать их, как теперь говорится, «в живую» было более, чем предостаточно.

Юрий Маликов и Олег Анофриев договорились о совместном проекте, где роль «бременских му­зыкантов» отводилась вокально-инструменталь­ному ансамблю «Самоцветы». Солировал, понят­ное дело, Анофриев. С программой, в которой песни из «Бременских музыкантов» были основ­ной приманкой для зрителей, ВИА «Самоцветы» выехал на гастроли по Украине. В их составе был и недавно приглашенный в ансамбль гитарист Вя­чеслав Добрынин.

В этой программе «Самоцветы» исполняли и дру­гие песни советских композиторов, в том числе и «Червону руту» Владимира Ивасюка. Эту песню на ук­раинском языке, правда, только первый куплет, ис­полнял Вячеслав Добрынин.


Песня «Червона рута» впоследствии стала не про­сто знаменитой, а очень знаменитой, но в другом ис­полнении. Она долгие годы была визитной карточ­кой Софии Ротару и ансамбля «Червона рута».

Уговорить спеть один куплет в «Червонной руте» — все, чего добился Юрий Маликов от своего, как оказалось, на редкость строптивого гитариста.

Юрий Маликов был первым, кто пытался заста­вить Добрынина спеть со сцены. Но тот был непро­биваем. Только песни «Битлз», только на английском языке.

  • Пойми, — объяснял Добрынин Маликову, — ни один художественный совет не разрешит мне петь со сцены, это пустая затея. У меня же нет голоса. Я грассирую. На английском — другое дело. Там фоне­тика все нивелирует.

  • Ты ничего не понимаешь, — продолжал наста­ивать Маликов. — Что значит, нет голоса? Голос есть у всех. Просто когда одни поют — это раздражает. Тебя слушать приятно. А художественные советы — это не твоя головная боль.

Но Добрынин был непреклонен.

Олег Анофриев, будучи невольным свидетелем разговоров Маликова с Добрыниным, удивленно раз­водил руками. Но если Маликов не понимал Добры­нина, то Анофриев не понимал Маликова.

- Зачем тебе этот человек нужен? Петь, видите
ли, может только на английском. Если честно, он во­
обще петь не умеет. Что он гитарист выдающийся? Я
ничего особенно в нем не вижу. Одно упрямсгво. Вот
оно, действительно, выдающееся.

Тем не менее, до весны 1971 года Добрынин про­должал выступать в ВИА «Самоцветы». А весной со-


стоялась, как назвали бы теперь, бартерная сделка. Вячеслава Добрынина поменяли на Эдуарда Кроли­ка.

Эдуард Кролик был руководителем квартета«Лада». Этот квартет выступал в программах большого ор­кестра под управлением Олега Лундстрема, представ­лять которого не надо. Легендарный музыкант, ле­гендарный коллектив.

Неважно, по каким причинам, но Кролик ушел из оркестра, договорившись с Юрием Маликовым, что будет теперь работать у него в «Самоцветах», тем бо­лее, что они были связаны чуть ли не родственными узами. Зная, что Юра тепло относится к Добрынину, на место которого он приходил, Кролик уговорил Олега Лундстрема взять Добрынина вместо него ру­ководителем квартета «Лада». Правда, уговорил — это некорректно сказано.

Кролик часто бывал на репетициях и выступле­ниях «Самоцветов» и внимательно присматривался к Добрынину, познакомился с ним. Он увидел, что Вячеслав, помимо всего прочего, хорошо понимает в аранжировках и способен делать интересные му­зыкальные обработки.

Кролик и предложил Добрынину показаться пе­ред квартетом и, конечно, руководством оркестра, не с пустыми руками и рекомендациями, а с каким-ни­будь произведением или композицией, сочиненным или обработанным Добрыниным, который мог бы войти в репертуар «Лады».

Добрынину, без года неделю проработавшему на профессиональной эстраде, предложение стать ру­ководителем квартета, выступающего у самого Лун­дстрема, было, конечно, лестным. И он представил


на суд музыкантов оркестра свою версию знамени­той песни «Не шей ты мне, матушка, красный сара­фан».

По сути это было первой серьезной работой Вя­чеслава Добрынина, требующей, безусловно, ком­позиторского дарования. Она была принята «на ура», а Добрынин — в оркестр Олега Лундстрема. Ру­ководителем квартета «Лада». Кстати, по признанию самого Добрынина, его обработка песни «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан» в исполнении квартета «Лада» имела впоследствии большой успех на публике во время всех гастрольных выступлений коллектива и это дало возможность ему почувство­вать себя автором. Новое, не знакомое для Славы ощущение, которое не стало давать ему покоя. Он хотел сочинять песни. Правда, на это почти не было ни времени, ни сил. Плотный график гастролей, ко­торый расписан на год вперед. Бесконечные пере­леты и переезды из города в город. Тесные гостинич­ные номера, которые зимой плохо отапливались, а летом в них дышать было нечем. А еще репетиции. Когда тут сочинять песни? Хотя при желании мож­но было найти час, другой, чтобы посвятить себя творчеству, но и этот час, и другой, а то и третий забирал у Добрынина его первый и, наверное, пос­ледний в жизни... гастрольный роман. Я подчерки­ваю — гастрольный, имеющий свои характерные особенности, а также последствия, о чем речь пой­дет несколько позже. Что касается других романов, то, как сказал поэт: «Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны». Но поскольку мы неволь­но затронули тему, которую можно было назвать: «Женщины в жизни и творчестве Вячеслава Добры-


нина», то позволю себе сделать небольшое истори­ческое отступление, вернувшись в детство и юность Доктора Шлягера.

Девушки нравились Славе всегда. Я не хочу уже повторять то, что женщинами он окружен постоян­но, начиная с первых дней своего рождения. Но пер­вый раз, по-настоящему, он влюбился в четвертом классе. Влюбился в соседку по парте. Ее звали Лариса 3-ва. Слава заметил, что с ним стало происходить что-то, ранее ему неизвестное. Во-первых, когда Ла­риса начинала пристально смотреть на него, он сму­щался, хотя никогда особенно стеснительным не был. Больше всего Славу поражало то, что щеки его становились пунцовыми и горели так, будто на них жарили блины. И, что еще позорнее, терял дар речи. И это он, Слава Добрынин, который именно этим даром выгодно отличался (и, хочу заметить, продол­жает отличаться по сей день) от других мальчишек, и девчонок, кстати, тоже.

Во-вторых, во время перемен он изо всех сил ста­рался как можно чаще попадаться Ларисе на глаза, при этом делая вид, что это происходит случайно.

В-третьих, приходя из школы после уроков до­мой, он уже думал о том, что завтра утром снова уви­дит Ларису, они будут вместе сидеть за одной партой, и Славе поэтому очень хотелось, чтобы день проле­тел и завтра наступило как можно скорее.

Лариса очень нравилась Славе. Но он не знал, как сразу и бесповоротно завоевать ее расположение, сделать так, чтобы она наконец-то поняла, какой он хороший и какие теплые чувства к ней испытывает. При этом у Славы никогда не возникало желания подставить Ларисе ножку или дернуть ее за волосы,


или выкрутить руку, толкнуть в сугроб и т.д- и т.п. А ведь именно этот нехитрый «джентльменский на­бор» приемов, не знаю, как сегодня, но в те времена, о которых идет речь, совершенно недвусмысленно свидетельствовал о самых теплых и нежных чув­ствах, которые испытывает еще совсем молодой че­ловек к объекту своей «агрессии».

Нежелание или неумение Славы Добрынина вос­пользоваться «джентльменским набором» объясня­лось довольно просто: он с первых шагов от рожде­ния был воспитан в уважении к Женщине.

В одном из своих многочисленных интервью уже народный артист России Вячеслав Добрынин, отве­чая на вопрос корреспондента, спросившего, как он, известный композитор, являющийся кумиром для многих женщин, сам относится к ним, сказал:

— Меня часто называют женским композитором. И это так. Я отношусь к женщинам с пониманием, восхищением и поклонением.

К счастью (для четвероклассника Добрынина, ра­зумеется), Лариса и без «джентльменского набора» поняла состояние души и сердца будущего Доктора Шлягера и благосклонно приняла его ухаживания. Когда они к концу учебного года сгали неразлучной парой, случилось событие, которое Добрынин по­мнит и сегодня: Лариса разрешила ему поцеловать себя в щечку. После этого они дружили чуть ли не до восьмого класса.

Еще одна черта Добрынина-кавалера — постоян­ство. Для него взаимоотношения с представительни­цами прекрасного пола никогда не были спортом. Он знакомился, встречался только по любви, или, по крайней мере, по взаимному влечению.


Есть такое выражение: «изменяешь не тогда, ког­да уходишь, а когда возвращаешься». Если принять это за аксиому, то Добрынина никто не может ули­чить в измене по той причине, что он обратно уже не возвращался.

Славе было четырнадцать лет, когда он в пионер­ском лагере познакомился с Таней К-ной.

Таня была некоронованной королевой лагеря, точнее второй смены. За ней пытались ухаживать все мальчишки из старших отрядов. Такой она была кра­сивой. Но Таня выбрала Славу. Выбрала в прямом смысле этого слова.

Была такая ныне, видимо, забытая игра «Ручеек», необыкновенно популярная не только у подрост­ков, но и у молодежи. Участники игры, разбившись на пары и держа друг друга за руки, поднятые вверх, образовывали длинный коридор («ручеек»). Тот из участников, у кого пары не было, шел по этому ко­ридору, чтобы выбрать себе партнера. Выбирали, как правило, тех, к кому испытывали симпатию. Это происходило следующим образом: одинокий учас­тник подходил к какой-нибудь паре и, взяв за руку того, кто больше ему нравился, уводил с собой. Эта новая пара занимала место в конце «ручейка». Тот же участник игры, который оставался без партнера, получал право найти нового или вернуть прежнего. Эта игра, и вправду напоминавшая веселый бег ве­сеннего ручейка, могла длиться до бесконечности, что и было ее главной ценностью, потому что дава­ла возможность держать за руку любимого челове­ка, «в моей руке — какое чудо! — твоя рука», долгое время, пусть и с перерывами, пока кто-нибудь из вредности или по какой другой причине лишал


тебя на мгновение той возможности, уводя твоего партнера. Но тем больше было удовольствие вер­нуть его обратно. Наверное, в этом и заключался смысл «ручейка». Кроме того, эта игра позволяла, что очень важно, не говоря ни слова, сказать о сво­их чувствах. Когда с постоянным упорством выби­раешь одного и того же человека, то ему уже ничего не надо говорить о том, что он тебе нравится. А если и он тебя выбрал, то все сомнения насчет того, «нра­вится — не нравится», «любит — не любит», стано­вятся смешными.

Молодому читателю может быть непонятно, по­чему это было так важно, открыть свои чувства, не говоря ни слова. Что здесь такого сложного и нео­бычного? Куда как просто подойти и сказать: «Зна­ешь, ты мне нравишься». Так оно, наверное, сегодня чаще всего и происходит, но еще тридцать-сорок лет назад 3/4 юношей и девушек, чтобы сказать «Я тебя люблю», испытывали перегрузки не меньше, чем пи­лоты, преодолевающие звуковой барьер.

Пятидесятые, шестидесятые годы прошлого сто­летия были еще овеяны романтикой любви. Это сей­час презервативы разных фасонов и окрасок рекла­мируются и продаются везде и на каждом шагу. А тогда, чтобы купить «резиновое изделие № 1», кото­рое продавалось исключительно в аптеках, требова­лось проявить характер. Продавцу говорилось ис­ключительно шепотом:

— Мне, пожалуйста, за четыре копейки, — такова была цена этого изделия, а шепотом, потому что было очень стыдно (не дай Бог кто-нибудь услышит), ведь всем сразу станет понятно, с какой целью ты «это» покупаешь. В Советском Союзе о сексуальной


революции никто не слышал, да и на Западе она только-только начиналась, поэтому между любовью и сексом знака равенства не было. Если первое об­щество всячески приветствовало, то ко второму от­носилось исключительно как к физиологической потребности, о которой говорить в присутствии лю­дей считалось неприличным.

Пусгь никто не подумает, что я брюзжу. Ни в коем случае. Я пишу книгу о Добрынине, который, как и все мы, дитя своего времени, поняв которое, легче понять и героя повествования.

Я, например, уже много лет не вижу, чтобы во дво­рах играли в «ручеек». Эта игра, как и многие другие игры моего и Вячеслава Добрынина детства и юнос­ти, канула в Лету. А ведь игры, в которые играют маль­чишки и девчонки — это самый яркий образ време­ни. Перефразируя поэта, можно сказать-. «Какое время на дворе, такие игры».

Но это тема отдельного разговора. А мы вернемся в 1960 год, в пионерский лагерь, в тот момент, когда старшеотрядники увлеченно играли в «ручеек».

Все мальчишки выбирали Таню К-ну, все, кроме Добрынина, который не делал этого из гордости, хотя ему Таня тоже очень нравилась, потому что считал себя, и не без оснований, персоной У1Р в масштабах данного пионерского лагеря: баянист, горнист, и с внешностью все в порядке. Он неимоверным усили­ем воли заставлял себя проходить мимо Тани, когда наступала его очередь выбирать партнера, и потом злился и на себя и на того парня, который, не скрывая радости, стоял с Таней, держась с ней за руки.

Настроение у Славы портилось с каждой мину­той, и он уже подумывал о том, чтобы под каким-ни-


будь предлогом выйти из игры. Его самолюбие выне­сти такого не могло. И тут случилось то, что сразу сделало его героем смены.

Кто-то из девчонок забирает у Тани партнера и наступает ее очередь сделать свой выбор, и Таня, пройдя по «ручейку», берет за руку Славу.

До конца игры они уже практически не расстава­лись. Если кто-то и забирал Таню у Славы, то это все­го на несколько секунд, потому что Слава, чье само­любие было уже полностью удовлетворено и притворяться равнодушным уже не было никакого смысла, забирал Таню, пользуясь правом выбора, об­ратно. То же самое делала и Таня, когда кто-то из дев­чонок пытался «отбить» у нее Славу.

В конце концов их пару прекратили, как говорит­ся, разбивать. Они так до конца смены были нераз­лучны.

В одной из песен, правда, не Добрынина, а Дави­да Тухманова, поется: «Как порох сгорает короткое лето». Что тогда говорить о летней смене в пионер­ском лагере, которая меньше одного летнего меся­ца.

Расставаясь, Слава и Таня договорились встре­титься в первое воскресение сентября у Главного входа на ВДНХ (теперь — ВВЦ). Там, по традиции, все, кто отдыхал летом в пионерском лагере, встре­чались вновь, что бы еще раз вспомнить о прошед­ших каникулах.

Может быть, это был один из немногочисленных случаев, когда Слава не опоздал, а, более того, при­шел к Главному входу даже чуть раньше. Для него эта встреча была очень важной. Он впервые шел на сви­дание с девушкой, шел на свидание, которое было


на-зна-че-но. Все, как у взрослых. То, что они с Таней должны были встретить не один на один, а вместе с группой своих друзей, ничего не меняет: ведь они до­говорились о встрече, как говорится, с глазу на глаз.

Таня, повторюсь, Славе очень нравилась. Но, ви­димо, не более того, потому что в предстоящем сви­дании его волновало не само свидание, не желание вновь увидеть Таню, может быть, чем черт не шутит, даже поцеловать (в пионерском лагере он этого сде­лать не успел), а его, в первую очередь, волновало то, что придет Таня или не придет? Если нет — это ката­строфа. Ребята обязательно обратят внимание и тог­да от насмешек по поводу несостоявшегося Ромео, или еще чего-нибудь в этом роде, никуда не уйти. Сумеет ли он эти насмешки вынести, обратить в шутку, Слава не знал. Он проигрывать не умел с дет­ства.

Таня пришла. Слава обрел спокойствие и чуть было не покинувшую его уверенность в себе. Глаза его засветились неподдельной радостью. Ему даже самому показалось, что он влюблен в Таню по-насто­ящему. И тогда он, по собственному убеждению, со­вершил первый в жизни мужской поступок уговорил Таню пренебречь коллективом. У них без посторон­них есть что вспомнить о прошедшем пионерском лете.

Они долго в тот день бродили по ВДНХ, ели мо­роженое и... целовались.

Осень открывалась Добрынину новыми краска­ми. Он прощался с детством.

Потом они с Таней К-ной встречались еще неко­торое время. Свиданья назначались все у того же Глав­ного входа ВДНХ. Таня жила, как оказалось, на про-


спекте Мира, недалеко от выставки. Свиданья были редкими, в лучшем случае, раз в неделю по воскресе­ньям. Других способов общения, кроме свиданий, не было. Телефон был только у Тани. Звонить по телефо­ну-автомату? Не назвонишься. Ездить на свидания для Славы становилось каждый раз все утомительнее. Путь был не близким. Несколько остановок на метро, не считая пересадки. Эти свидания нарушали комфор­тность существования Добрынина, которую он все­гда ценил и ценит превыше всего до сих пор.

Слава все чаще и чаще стал задаваться вопросом, а для чего он должен, пусть и раз в неделю, ездить куда-то на другой конец города? Поцелуями его боль­ше удивить было нельзя. К тому же, как он мудро до­гадывался, целоваться, кроме Тани, умеют и другие девушки, которые живут, и в достаточном количе­стве, в пределах двух-трех трамвайных остановок от его дома. Можно и видеться гораздо чаще, и времени столько много на дорогу не тратишь. Согласитесь, доводы достаточно серьезные, чтобы пересмотреть свои отношения с Таней и в конце концов вообще прекратить их.

Вполне возможно, что и у Тани были такого же рода причины, делающие невозможными ее даль­нейшие встречи с Добрыниным.

Я думаю, что они даже не заметили, как расста­лись. Поэтому и воспоминания у Добрынина, по крайней мере, остались о Тане К-ной самыми теплы­ми. Эти воспоминания не были омрачены попытка­ми выяснить отношения.

Несмотря на постоянное оберегание комфортности своего существования, Добрынин в любви лег­ких, необременительных путей не искал.


Казалось бы, после Тани К-ной самым простым и конкретным решением вопроса было влюбить­ся в кого-нибудь из одноклассниц или одношкольниц. Тем более, что такой опыт любви у Славы был с Ларисой 3-вой, и довольно успешный, если счи­тать по продолжительности. Но это было для Доб­рынина, сумевшего покорить сердце первой кра­савицы пионерского лагеря, к тому же и учившейся в другой, чем Добрынин, школе, уже не­интересным, недостойным, ведь все неудобства, связанные с их встречами, Слава быстро забыл, но зато хорошо помнил то необыкновенно тревож­но-радостное волнение, в котором он, особенно в первое время, пребывал в предвкушении свидания с Таней.

Теперь скажите, о каком месте и о каком свида­нии может идти речь, например, с одноклассницей, которая живет если не в одном с тобой подъезде, то, в худшем случае, в соседнем доме (вышли во двор — и встретились), и о каком тревожно-радостном пред­вкушении свидания можно говорить, если с одно­классницей видишься каждый день, чуть ли не с утра и до вечера.

В этом плане с Таней К-ной было все по-другому, по правилам: и не виделись по неделе (это, правда, чересчур), и встречались на одном и том же месте (далековато, правда, было ездить), у Главного входа на ВДНХ (ВВЦ).

Впрочем, есть в Москве еще одно место, достоп­римечательное для Добрынина. Это... стенд передо­виков производства Ленинского района столицы, который в советские времена стоял у Текстильного института на Ленинском проспекте.


Но он свидетель уже другой истории. Невысокая, стройная девчонка, неожиданно появившаяся перед взором слегка «усталого и разочарованного» в люб­ви Ошвы Добрынина, сразу и надолго завладела его сердцем.

Девчонку звали Тамара Г-ва.

У нее была прическа под названием «Бабетта». Эта прическа стала очень модной в СССР после того, как по экранам страны прошла французская киноко­медия «Бабетта идет на войну», где главную роль сыг­рала Бриджит Бордо. Ее героиня носила такую при­ческу, откуда и название: «Бабетта». Прическа выглядела как высокая копна из начесанных волос. Смотрелась она очень эффектно и кокегливо, конеч­но, не на каждой голове. Но Тамаре «Бабетта» подхо­дила идеально.

Вообще Тамара и характером напоми! ила герои­ню фильма — была такой же озорной и очарователь­ной. Когда надо, умела быть беззащитной, а когда надо — решительной и отважной. Но самое главное (шутка!), Тамара жила всего в четырех, правда, не трамвайных, а автобусных остановках 115 маршру­та, проходившего и мимо дома, где жил Добрынин. В нее поэтому просто нельзя было не влюбиться, что Слава Добрынин, не долго думая, и сделал.

Ничего похожего в своей жизни он еще не испы­тывал. В таинственной книге под названием «Лю­бовь» Слава открыл новую, не читанную им, страни­цу. Его предыдущий любовный опыт буквально ничего, или почти ничего, не значил. В отношениях с Тамарой все имело другие масштабы и очертания.

Слава, например, никогда не думал, что умеет ревновать. Он даже не знал, что это такое. А тут, ког-


да случайно увидел, как Тамара приветливо улыб­нулась и заговорила с каким-то ему незнакомым парнем, да еще взяла его под руку, то вдруг услышал стук своего сердца, как будто его транслировали через громкоговоритель, и который был похож на мчащуюся галопом по каменистой мостовой ло­шадь.

Такого он припомнить не мог, так же, как не по­мнил, чтобы кто-нибудь и когда-нибудь заставлял его томиться ожиданием и страдать.

А Тамара заставляла.

Добрынин хронически не пунктуален, но не тог­да, когда речь идет о свидании с девушкой, тем более любимой. На встречу с Тамарой он приходил, как правило, первым и точно в назначенное время.

Телефона дома ни у него, ни у Тамары не было, предупредить, что свидание по каким-то причинам срывается, было невозможно, поэтому — умри, по приди. Влюбленный Добрынин так и делал. Ничего не могло остановить или задержать. Однако Тамара... Она позволяла себе, пусть изредка, но опаздывать, и опаздывать основательно.

Что творилось в душе Славы?! Она становилась похожа на знаменитый «Черный квадрат» Казими­ра Малевича. Никаким другим способом не передать тот хаос черных мыслей и чувств, которые его в тот момент обуревали. Лица передовиков производства Ленинского района, наблюдавших с фотографий за страданиями молодого Вертера, то бишь Славы Добрынина, непроизвольно вытягивались и блед­нели. Передовики ему сочувствовали. Может быть, их сочувствие и пристальные взгляды каждый раз и удерживали Добрынина от поспешных поступков.


В конце концов Тамара приходила, все объясняла, и счастье и спокойствие возвращались в душу Славы, который по своей природе человек отходчивый. Бы­стро закипает, как никак в венах течет пятьдесят процентов армянской крови, но еще быстрее осты­вает. И уж никак Славу нельзя назвать злопамятным. Но, если честно, то Тамара не давала поводов сер­диться или злиться на нее, обвинять в каких-то смертных грехах. Темперамент и врожденное худо­жественное воображение Славы рисовали ему кар­тины, под которыми мог подписаться Отелло, по­скольку Слава был влюблен в Тамару не меньше, чем Мавр в Дездемону.

Однако и Тамаре Слава очень и очень нравился. Ей с ним было легко и интересно. Для Тамары Слава был еще и ходячей энциклопедией. Музыка, литера­тура, кино — он знал все. Тамара гордилась Славой. У ее подруг таких ухажеров не было. А он в компании мог еще и на пианино сыграть, и на гитаре. Тамара видела, какие взгляды подружки на него бросали.

Почти все свободное время Тамара и Слава про­водили вместе. И это продолжалось и год, и два, и три...

Анна Ивановна знала, что у Славы есть девушка. По этому поводу она особого беспокойства не испы­тывала. Видела, что сын голову не потерял: учится хорошо, домой приходит вовремя, короче говоря, не­рвничать не заставляет. А раз так — значит, девушка у него хорошая, не финтифлюшка какая-нибудь. Но знакомиться с ней Анна Ивановна не собиралась и разговора на эту тему с сыном не заводила.

Для чего заводить? Славе только семнадцать лет. Ему не о женитьбе думать, а о том, чтобы в институт


поступить, получить хорошую специальность. А де­вушки в его жизни еще будут. На этой свет клином не сошелся. К тому же Анна Ивановна и думать не хотела, что когда-нибудь наступит момент, и Слава скажет ей, что собирается жениться. Отдать в чужие руки своего ребенка — никогда! Нет такой женщины на свете, которая могла бы так любить и заботиться о Славе, как она. Вне ее материнской заботы он про­сто не сможет быть счастливым.

Слава даже не подозревал, какие его ждут впереди в связи с этим испытания, и что такое на самом деле то, что зовется «слепой материнской любовью».

Слава наслаждался молодостью. У него была Та­мара и недавно появившиеся «Битлз». Что еще надо в семнадцать лет, чтобы чувствовать себя счастли­вым?!

Знала о том, что у Тамары есть парень, с которым она встречается уже три года, и ее мама. Но, в отли­чии от Анны Ивановны, мама Тамары решила, что пора бы и познакомиться со Славой, узнать его по­ближе. Дочка уже взрослая, заканчивает школу, пора и о дальнейшей жизни подумать, в которой брак и семья не на самом последнем месте.

Случай познакомиться, как это часто бывает не только в кино, но и в жизни, представился совершен­но неожиданно.

Слава, как истый джентльмен, после свиданий провожал Тамару до дома. Так было и на этот раз. Они вышли из автобуса. До дома Тамары было не так да­леко, но Слава всегда провожал ее до подъезда. Они вошли во двор. До подъезда оставалось не более ста метров. Тут Тамара сказала Славе, что дальше она пойдет одна.


- За меня не волнуйся. Я через минуту уже буду дома, а тебе еще автобуса дожидаться надо.

За Тамару действительно можно было не волно­ваться, а вот над Добрыниным, не успевшим сказать ей традиционное «пока», неожиданно нависли тучи. Его окружили, словно появившись из-под земли, чет­веро крепких молодых парней, из местных, которым, судя по всему, Слава сразу не понравился, потому что он был с девчонкой с «ихнего» двора в «ихнем» же дво­ре. Такая наглость сурово каралась. Этого заезжего фраерка необходимо было проучить, другими слова­ми, побить и крепко, чтобы знал «наших» и в последу­ющем находил себе девчонок поближе к своему дому о чем Добрынин тоже думал, правда, как мы пом1 гам, в связи с совершенно другими обстоятельствами.

Ошва впервые за свои восемнадцать лет попадал в такой переплет. Ему никогда еще не приходилось драться. Сама мысль об этом была ему противна. Но тут, видимо, драться придется, хотя, честно, он не представлял, как это будет выглядеть: один против четверых. По большому счету, впрочем, и по малому тоже, шансов уцелеть у него не было.

Особенного страха Ошва не испытывал (не убь­ют же, в конце концов). К тому же выглядеть трусом перед любимой девушкой он себе не мог позволить. Правда, оставался один способ попробовать решить эту ситуацию мирным путем, вступив с агрессивно настроенной компанией в переговоры. Но он не ус­пел этого сделать. Между ним и его противниками вдруг встала Тамара, которая, увидя, как к Славе подо­шли явно не миролюбиво настроенные парни из ее двора, тут же вернулась обратно. Она крепко взяла Добрынина за руку. Ее лицо пылало гневом:


- Не смейте его трогать! Вы умеете только драть­
ся и бить стекла. А он — настоящий парень, он свою
девушку до дома провожает. Пропустите!

«Местные» расступились. Они поняли, что в про­тивном случае им придется драться и с Тамарой, по­тому что она в стороне не останется. Драться с дев­чонкой в их планы не входило.

- Идем ко мне, - твердо сказала Тамара, когда они с Добрыниным чуть отошли от ошарашенных услышанным кулачных бойцов. - Они тебя все рав­но в покое не оставят, если я уйду. Переждешь у меня.

- А что твоя мама скажет?

- Она давно хотела с тобой познакомиться.


- Это, как-то... в общем, не подходящий мо­мент, — попытался отговориться Добрынин, кото­рый вот теперь-то по-настоящему испугался.

  • Если ты сейчас со мной не пойдешь, — продол­жала убеждать его Тамара, при этом бросив весьма выразительный взгляд на продолжавших оставаться на месге четверых парней, — то другого случая при­дется ждать слишком долго.

Возразить Славе было нечего.

Маме Тамары Слава понравился, однако не более того.

«Счастье, оно — игриво: жди и лови». Так вот, ждать, по мнению мамы, Тамара не могла. И чтобы понять дальнейший ход событий, позволю себе про­цитировать (по памяти) полностью отрывок из по­эмы Иосифа Уткина «Повесть о рыжем Мотэле».

«Счастье, оно — игриво:

Жди и лови.

Вот Мотэле любит Риву,


А у Ривы отец —раввин,

И он говорит ей часто

И всегда об одном,

Что Риве надо большое счастье

И большой дом.

Так мало, что сердце воет,

Воет, как паровоз,

Если у Мотэле все, что большое,

Так это только нос».

У Славы Добрынина не было даже этого, что и по­няла из разговора с ним мама Тамары. Еще она поня­ла, что и помощи, в первую очередь, материальной, Славе тоже ждать неоткуда и во всем он должен рас­считывать на свои силы. Безусловно, что с милым рай в шалаше, но от этого мама Тамары как раз и хо­тела уберечь свою дочь.

Приговор ее был однозначным и, для лучшего за­поминания, зарифмованным: «Тамара, Слава тебе не пара». Приговор обжалованию не подлежал. Стороны не протестовали. Встречаясь с Тамарой четыре года (!), Слава никогда не заглядывал в завтрашний день. Опутывать себя в восемнадцать, даже в двадцать лет семейными узами было, с его точки зрения, несерьез­но. Сначала надо самому встать крепко на ноги, чего-то добиться в этой жизни, по крайней мере, хотя бы на эту жизнь посмотреть... глазами свободного чело­века. В принципе, нормальный, если не сказать, ра­зумный, мужской взгляд на проблему семьи и брака.

Понятно, что женский взгляд на эту проблему не­сколько иной.

Так или иначе, но пути Славы и Тамары разош­лись, хотя через много лет судьба-индейка снова свела их вместе. К тому времени Слава уже был раз-


веден, а Тамара дважды. Ни с большим счастьем, ни с большим домом у нее как-то не получилось. Потух­шие угли юношеского романа вспыхнули было вновь, но очень быстро погасли. Тем не менее, раз­рыв с Тамарой для Добрынина не был безболезнен­ным, поскольку он вдруг лишился привычного для себя ритма существования, выработанного за четы­ре года встреч с Тамарой. В его распорядке дня и жиз­ни произошел сбой — то, чего больше всего на свете терпеть не может Добрынин. Он человек привы­чек, — привычек во всем.- и в распорядке дня, и в еде, и в одежде, и в людях, которые его окружают. Была бы его воля, он бы никогда, ни при каких условиях, ни с чем и ни с кем, к кому (чему) он привык, ни за что на свете бы не расставался. Но, к сожалению, так в жиз­ни не бывает. Тамара все-таки была больше, чем ми­молетным эпизодом в его жизни, и поэтому Слава долго еще не мог ее забыть, хотя и учеба в Универси­тете, и музыка увлекли его с головой. Воспоминания нет-нет, да и накатывали волной на Добрынина. Не­редко, проходя мимо стенда с портретами передови­ков производства Ленинского района, недалеко от которого он жил и который был для него постоян­ным местом свиданий с Тамарой, Слава невольно замедлял свой шаг и ловил на себе понимающие взгляды этих передовиков. Они были добрыми и ста­рыми знакомым Добрынина, потому что портреты большинства из них висели на стенде чуть ли не с первого свидания Славы и Тамары. И Добрынин в ответ им улыбался: «Спасибо, мол, у меня все в по­рядке, жизнь продолжается».

На все последующее время учебы в университете Слава исключил всякие любовные переживания из


своего распорядка дня. Он не позволял себе больше влюбляться, довольствуясь недолгими знакомства­ми, легким флиртом, приятным общением. Серьез­ное увлечение только одно — музыка, которое, как мы уже знаем, и привело его на профессиональную сцену, сначала в ВИА «Самоцветы», а потом в квартет «Лада». С этим квартетом Добрынин впервые в своей жизни и выехал на столь длительные гастроли (без малого два месяца) по городам Алтайского края и Сибири.

Не случайно он так нервничал перед этой поезд­кой. Сложись она чуть по-другому, и не единожды, многое могло поменяться в судьбе Добрынина, при­чем вряд ли к лучшему. Спасибо все тому же ангелу-хранителю, который вовремя перевел стрелки на пути, и скорый фирменный поезд «Большие непри­ятности» через годы пронесся мимо ошалевшего Доктора Шлягера, едва не сбив его с ног.

А началось все в Барнауле.

Рассказывает Добрынин:

— Во время концерта я увидел очень красивую девушку. Она стояла у самой сцены и смотрела на меня. Я заинтересовался, даже начал бояться, что прекрасная незнакомка вдруг исчезнет. После кон­церта в гримерную постучали.

Это была она.

Оказалось, что Марина (так эту девушку звали) давно вздыхала обо мне, худеньком «битле» с длин­ными волосахми, и посещала все наши выступления, высматривала меня на сцене.

Мы в тот же вечер оказались вместе — и не рас­ставались до конца гастролей. Марина ездила со мной по всем городам, где у нас были концерты.


Самоотверженность Марины, которая ради меня бросила все, хотя в тот момент я так и не удосужился узнать, что это значит, «все», необычайно взволно­вала меня, тронула мое сердце. Марина была моло­дой, отвечающей за свои поступки женщиной, успев­шей даже побывать замужем, а не какой-нибудь девчонкой-фанаткой, пропускающей ради любимо­го артиста занятия в школе.

Так у меня завязался гастрольный роман, в кото­рый я поначалу бросился, как в омут. Я не на шутку злился на своих коллег, которые, наблюдая за наши­ми с Мариной отношениями, постоянно предупреж­дали меня:

  • Учти, Слава, провинциалки очень любят мос­ковских парней, но в основном за московскую про­писку. Поэтому ты особенно слюни не распускай, чтоб потом не стоять перед дилеммой: либо женить­ся и прописать провинциалочку на свою столичную жилплощадь, либо 18 лет, не зная перерыва, платить алименты. Поэтому одно дело иметь гастрольную подружку', причем в каждом городе разную, что, кста­ти, для артиста-гастролера считается правилом хо­рошего тона, и совсем другое дело — гастрольный роман с непредсказуемыми последствиями.

  • Вы не понимаете, — говорил я им, — Марина совсем другая. Ей от меня, кроме любви, ничего не надо.

  • Ну, ну, — отвечали они. — На Джульетту она никак не похожа. Да и ты не Ромео тоже.

...Время шло. Гастроли приближались к заверше­нию. И в один прекрасный день я уже сам себе задал вопрос: а что дальше? Впрочем, этот же вопрос чи­тался и в Марининых взглядах, которые я все чаще и


чаще ловил на себе, но делал вид, что не замечаю. Потому что не знал, как на него ответить.

После очередного концерта я сказал Марине, чтобы она ехала в гостиницу без меня.

— Завтра последний концерт, — объяснил я ей, — и мы с ребятами должны обсудить кое-какие связан­ные с этим детали.

На самом деле мне просго захотелось побыть од­ному.

В гостиницу я пошел пешком, она была недалеко от концертного зала. Во время про1улки всегда луч­ше думается. Глядя на ночной незнакомый мне го­род, я вдруг почувствовал, что ужасно соскучился по Москве, по своему Ленинскому проспекту, Нескучно­му саду, по маме. Мне так захотелось домой, что я еле сдержал себя, чтобы не помчаться в аэропорт и уле­теть первым самолетом.

Какой-то дикий приступ одиночества, которого у меня никогда раньше не было. И тут я понял, что Ма­рина для меня чужой человек. Она красивая, хоро­шая, но она не та женщина, по которой ноет мое сер­дце.

В конце концов, я перед ней ни в чем не виноват. Мое увлечение ею было искренним. Но это всего-на­всего был чувственный порыв, и я благодарен ей за те минуты и часы, которые мы были с ней наедине.

И еще я понял: хватит случайных знакомств, гас­трольных романов — пора обзаводиться семьей. Двадцать шесть лет, которые мне в ту пору были, са­мый подходящий для этого возраст. А невест для меня и в Москве хватит. К тому же, одна уже была на примете. Мы с ней совсем недавно познакомились, почти перед самым моим отъездом на гастроли, и


она мне сразу понравилась. И имя у нее замечатель­ное: Ирина.

Наше расставание с Мариной прошло на удивле­ние спокойно. Мы объяснились. Мне показалось, что она все поняла. Единственное, что она у меня попро­сила, мой домашний адрес. Телефона в то время у меня еще не было. Мне было неудобно ей отказать. Она пообещала, что письмами надоедать мне не бу­дет.

Через некоторое время — через три или четыре месяца — я получаю уведомление прийти на теле­фонный переговорный пункт. Звонила Марина. Она сказала, что хочет приехать ко мне. Я ответил, что это ни к чему, у меня своя жизнь, свои планы, в кото­рых для нее места нет.

Если бы гастрольный роман этим и кончился, то спрашивается, из-за чего было сыр-бор городить? Что в этом романе особенного? Таких романов — га­строльных, курортных, санаторных, командировоч­ных, случайных — хоть пруд пруди. Добрынин не первый и не последний. Ну, отвлек его этот роман от творчества, так он потом с лихвой компенсировал потерянное время. А с другой стороны, не такое уж оно и потерянное. Вполне вероятно, что этот новый, приобретенный Добрыниным в «гастрольном рома­не», чувственный опыт помог ему в дальнейшем на­писать не один десяток прекрасных песен о любви, которые и принесли ему всенародную известность и популярность.

Однако «гастрольный роман» имел продолжение, которое, как мне кажется, нуждается в комментарии.

Сначала вновь слово Добрынину. На этот раз пе­чатное. Я его переписываю из газеты «Спид-инфо»,


которая в 1998 году опубликовала интервью с Докто­ром Шлягером.

  • Однажды: звонок в дверь. Это было до свадь­бы и я еще жил в своей квартире. Открываю — на пороге незнакомая девушка. Говорит, что она от Ма­рины.

  • Марина ждет ребенка от тебя. Сообщать тебе об этом после вашего телефонного разговора не хо­тела. Я по своей инициативе, потому что Марина моя подруга. Ты должен знать.

Я нисколько не сомневался, что девушка меня не обманывает. Уж очень жгучий был у нас с Мари­ной роман, в котором она полностью растворилась, без остатка, и рискнула заиметь ребенка. А может, рассчитывала таким образом меня за собой сохра­нить.

Вот такой поворот событий.

Я сказал подруге Марины, что не готов стать от­цом. Наверное, это было жестоко, но тогда, казалось, жизнь простит мне все.

  • Марина не пыталась Вас искать?

  • Уже после моей свадьбы пришло от нее пись­мо на мой прежний адрес. Она писала, что родила сына, назвала Дмитрием, он очень похож на меня.

Она дала малышу свою фамилию, а отчество соб­ственного отца. В письме была и фотография. Дей­ствительно, похож!

На письмо я не ответил.

И, как это бывает только раз в жизни, или точнее только в сказке, я встретил Марину еще раз.

Это было в Ялте примерно в 1985 году. Она выгля­дела прекрасно, но была не одна, с мужчиной. Боя­лась даже подойти. Инициативу проявил я.


Как оказалось, Марина вышла замуж, родила еще одного ребенка, и ее муж усыновил Дмитрия, дал ему свою фамилию.

Марина попросила не искать больше встреч с ней и никогда не рассказывать сыну, кто его настоящий отец.

Потом я очень долго думал об этом. Ведь я повто­рил судьбу своего отца — оставил женщину с ребен­ком.

Единственным утешением для себя считал, что у нас с Мариной все произошло как-то внезапно, наши отношения не были официальными, мы не были же­наты, как мои родители.

  • Кто-нибудь знал об этой истории?

  • Нет. Это была моя тайна. Зачем рассказывать о грехах молодости, хотя у кого их пет?

А теперь комментарий.

Добрынин, в принципе, не из тех людей, которые разрешают посторонним копаться в своей личной жизни. При всей общительности, он человек скрыт­ный, и сказать о себе что-нибудь лишнее не позво­ляет.

Простой пример. Не одно издательство обраща­лось к Добрынину с предложением напечатать его мемуары. Чтобы облегчить работу по их написанию и с целью экономии времени, предлагали отрядить ему в помощь литературного редактора, который добросовестно запишет все, что он расскажет. Доб­рынин каждый раз вежливо отказывался, потому как, по его словам, не испытывал ни малейшего желания рассказывать подробности своей жизни и делиться своими мыслями с незнакомым ему человеком. С ка­кой стати?


Почему же он вдруг, ни с того ни с сего, решил обнародовать свою тайну, ведь и Марина просила не рассказывать сыну, кто его настоящий отец?

Понятно, что в интервью фамилии не названы, что, слава Богу, Марин в России не считано, но тем не менее... Признается же Добрынин, что мальчик на фотографии, которую ему в свое время прислала Ма­рина, похож на него. И зовут мальчика Дима. Если принять во внимание, что тираж «Спид-инфо» — это сотни тысяч экземпляров, то тайна отцовства Доб­рынина становится секретом полишинеля.

И не трудно себе после этого представить карти­ну, как в дверь квартиры Добрынина раздается оче­редной звонок, он открывает дверь и видит молодо­го человека, на вид лет тридцать, очень похожего на него в молодости, который радостно восклицает:

— Здравствуй, папа!

Как мне представляется, на самом деле никакого внебрачного ребенка у Добрынина нет, по крайней мере, в случае с Мариной была в свое время попытка с ее стороны узнать: остались ли у Добрынина хоть какие-то чувства с ней, потому что Марину еще не покидала надежда вернуть его себе. Тогда и был при­думан номер с ребенком. Но после того, как Добры­нин сказал засланному к нему Мариной «казачку», что не готов стать отцом, и вообще, ему все равно, есть у него от Марины ребенок или нет, потому что у него с Мариной был разговор начистоту, где он не только не давал ей никаких обещаний, а более того, сказал, что их встреча была хоть и прекрасной, но мимолетной, и Марина с этим согласилась, в связи с чем это уже сугубо ее лично дело, иметь ребенка или не иметь, да и к тому же сам факт, что она ждет ре-


бенка, ему становится известен от какой-то подруги, которую он никогда раньше в глаза не видел и слы­хом не слыхивал, дает, мягко говоря, повод для раз­ного рода сомнений. Марина поняла: Добрынина и все, что было с ним связано в ее жизни, лучше всего забыть, и как можно быстрее. На этом, с ее стороны, можно было поставить точку. Но Марина, судя по всему, не обделена художественным даром, не слу­чайно Добрынин увлекся ею, написала ему, что выш­ла замуж, чтобы знал: такие, как она, на дороге не ва­ляются, и ты, хоть и стал знаменитым, не очень-то мне и нужен, — и приложила к письму фотографию как бы его, но юридически уже не его сына, будучи уверенной, поскольку наверняка Слава за время их бурного романа рассказал ей свою биографию, что нанесет Доктору Шлягеру чувствительный удар. Ма­рина не сомневалась, что впечатлительный Добры­нин в фотографии годовалого ребенка, который в этом возрасте может быть одновременно похож на кого скажете, сразу узнает свои черты и ему станет больно и стыдно.

Так оно и произошло.

Женщины нанесенных им обид не прощают.

А была ли эта фотография Марининого ребенка, или ребенка ее подруги, существенного значения для задуманного плана мщения не имела.

Показательно, что Марину испугала, как расска­зывает Добрынин в интервью «Спид-инфо», случай­ная встреча с ним в Ялте. Она даже сделала вид, что не заметила его, и Добрынин сам подошел к ней (уверен, что не из-за нахлынувших вдруг воспоми­наний, а из голого любопытства). Марину понять можно: ей не хотелось неожиданных осложнений в


личной жизни, поскольку непосредственный и им­пульсивный Доктор Шлягер мог легко, на голубом глазу, поинтересоваться, как идут дела у его сына. Наверное, уже большой, в девчонок влюбляется. Хо­рошо, что улучшив минуту когда их никто не слы­шал, Марина успела шепнуть на всякий случай Доб­рынину, чтобы он забыл про сына. Сказать при этом ему, что это вообще не его сын, что тогда в письме к нему написала неправду от обиды, от злости, Мари­на не собиралась, как минимум по двум причинам. Во-первых, реакция Добрынина на это сообщение, на этот новый поворот в деле, была непредсказуема (такие «шутки» у кого хочешь могут вызвать при­ступ ярости со всеми вытекающими отсюда послед­ствиями); во-вторых, Марина не хотела отказывать­ся от образа благородной во всех отношениях женщины, которая родила от любимого человека, оставившего ее в самый, якобы, трудный момент жизни, сына, вырастила его, не требуя от отца ре­бенка даже минимальной помощи, более того, и не вспоминая о нем (такая вот она гордая и независи­мая).

Марина страховала себя, но в этом, как я думаю, не было никакой необходимости, потому что Доб­рынин про своего внебрачного сына давно забыл и никакой вины за собой не чувствовал. Это он через тринадцать лет в интервью «Спид-инфо» говорит, что нисколько не сомневался, что девушка, сообщив­шая ему, что Марина ждет от него ребенка, его не об­манывала.

Марина, сама того не желая, подарила Добрыни­ну красивую историю, которой было грех не вос­пользоваться в новых исторических условиях. Афи-


шировать ее во времена Советского Союза, по край­ней мере, со стороны Добрынина, было бы безуми­ем, общественное мнение, вернее партийно-госу­дарственное, ему бы не простило, что он бросил на произвол судьбы женщину с ребенком. Имея такой эпизод в биографии, он вряд ли мог рассчитывать на благосклонное отношение к себе прессы, на получе­ние званий, премий, наград и тд. и т.п. Советский ком­позитор (поэт, художник, артист...), как и советский турист (помните фильм «Бриллиантовая рука»), дол­жен был быть «облико морален».

Другое дело сейчас, когда подавляющее число га­зет и журналов делают тираж исключительно на подробностях (и каких!) личной жизни популярных в сгране людей, и в первую очередь артистов театра, кино, эстрады, ведущих телепрограмм. Чем больше в публикациях о них жареного, острого, перченого, тем лучше, тем тиражнее. Публика нынче все мень­ше ходит на спектакли, концерты, в кино — все боль­ше на скандал, на клубничку.

Вот и не удержался Доктор Шлягер, которому ничто человеческое не чуждо, чтобы лишний раз не напомнить о себе (ведь он же до сегодняшнего дня гастролер, а для гастролера лишней рекламы не бы­вает), напомнить о себе такой душераздирающей историей (вот, когда он о ней вновь вспомнил), где он далеко не ангел, но зато кающийся грешник. Была ли эта история на самом деле или нет, не столь важ­но, главное — искренний рассказ и покаяние, пото­му что редко, кто вызывает такую симпатию, как рас­каивающийся публично грешник.

На этом историческое отступление, объявлен­ное нами в середине этой главы и связанное с от-


дельными, по важными любовными переживания­ми Доктора Шлягера, мы заканчиваем и снова воз­вращаемся к Добрынину, делающему свои первые пробы в сочинении песен. И первая серьезная про­блема, с которой столкнулся начинающий компо­зитор, где взять стихи, из которых можно было сде­лать песню?

Ни с кем из поэтов-песенников он знаком не был. Книг со стихами выпускалось в те годы много, но в них стихов, которые могли бы стать песнями, найти было трудно. Особенности песенного жанра. Далеко не каждое, даже очень хорошее стихотворение мо­жет стать песней. И не все поэты, даже очень талант­ливые, способны сочинить песенные стихи, как впрочем, и далеко не всем авторам, сочиняющим стихи для песен, дано написать Стихи с большой буквы. Может, поэтому и называют их поэтами-пе­сенниками, а стихи для песен называют «текстом», или «словами».

Многих профессиональных авторов, пишущих стихи для песен, звание поэта-песенника обижает, оно их делает, что ли, стихотворцами более низкого разряда по сравнению с теми, кто именуется просто поэтами. Обижает поэтов-песенников и то, что их стихи называются «словами», или «текстами». Но обижаться тут грешно — нельзя обижаться. Стихи для песен, ввиду их кажущейся доступности, пишет чуть ли не каждый третий мало-мальски грамотный, а чаще полуграмотный индивид мужского, а также женского пола, обуреваемый жаждой популярности любого масштаба (местной, региональной и т.д.). Их произведения, по причине высокого спроса (репер­туарный голод существовал всегда, а в советский пе-


риод жизни особенно) и огромного, порою, угрожа­ющего для художественной литературы количества, как бы не выстраивались преграды на их пути, в виде художественных советов, института редакторов, от­ряда музыкальных и литературных критиков, дости­гали цели, вызывая у широкой публики, имеющей элементарный литературный вкус, изжогу. Назвать эти произведения, хоть и положенные на музыку, стихами не поворачивается язык. Отсюда и пошло — «слова» и «тексты».

В прочем, к «словам» и «текстам» приложили руку и профессиональные поэты.

Их произведения типа:

«Сегодня мы не на параде,

Мы к коммунизму на пути.

^ В коммунистической бригаде

С нами Ленин впереди»,

стихами тоже назвать было нельзя.

Не помню, кому из великих американских писа­телей принадлежит фраза: «На сукин сын обижается только тот, кто не уверен в своей матери». Другими словами, каждый, в данном случае, автор, пишущий стихи для песен, отвечает сам за себя, а не за всю пе­сенную поэзию в целом. Уверен, что для Алексея Фа­тьянова, Леонида Дербенева, Игоря Шаферана и многих, многих других поэтов, работающих в песен­ном жанре, звание поэта-песенника звучало весомо, и их поэзию «словами» и «текстами» не назовешь, а если и называешь, то она от этого хуже не станет.

Но это я так, о наболевшем. Понятно, что Добры­нина, образца 1971 года, рассуждения о «стихах», «словах» и «текстах» совсем не занимали.


Стихи для своей первой песни, как это часто бы­вает, он нашел случайно. Оркестр летел после гаст­ролей из Норильска в Москву. От нечего делать Доб­рынин перелистывал какой-то журнал, названия которого он, к сожалению, не запомнил. И тут его внимание привлекло небольшое стихотворение, ко­торое называлось «Сны». Его автором был Борис Ка-гермазов. Стихи оказались песенными. Прямо в са­молете Добрынин начал сочинять музыку, вернее набрасывать возможные варианты. Он стал напевать про себя, стучать рукой по подлокотнику кресла, от­бивая ритм, крутить головой, потом внезапно зами­рать, делать какие-то гримасы, и снова напевать, сту­чать по подлокотнику...

— Я был полностью погружен в процесс создания песни, и он меня так увлек, что все, что было вокруг, перестало для меня на какое-то время существо­вать, — рассказывает сам Добрынин. — И вдруг я по­чувствовал, что нахожусь в центре всеобщего вни­мания. Так оно и было. Пассажиры, которые сидели со мной в одном ряду, слегка обалдевшие от увиден­ного и услышанного, не сводили с меня глаз. Они не понимали, что происходит, и не знали, как себя вес­ти. Мне думается, им показалось, что я припадочный, но не буйный, поэтому никто не вызвал бортпровод­ницу. Я счел самым лучшим улыбнуться им и сказать, что все в порядке.

До Москвы мы долетели благополучно.

Покидая салон, Добрынин вырвал из журнала страницу, где было напечатано стихотворение, и, едва перешагнув порог дома, достал гитару (пиани­но тогда не было) и полностью отдался стихии сочи­нительства.


...Песня «Сны» не сделала его знаменитым. Более того, она даже не стала первой песней Добрынина, которая была исполнена на эстраде или прозвучала в эфире. Ее узнали потом, когда имя композитора Добрынина уже стало достаточно известно, когда ис­полнители, встречая его, спрашивали, нет ли у Вя­чеслава для них новых песен. И хотя песня «Сны» не звучала на концертах и фестивалях, не занимала никаких мест в хит-парадах, она была самой первой песней в необъятном творческом багаже компози­тора Вячеслава Добрынина.

Но она знаменательна не только этим. Написав эту песню, Слава понял, что сочинительство и есть его призвание. От этого он получает самое большое удовольствие в жизни.




Похожие:

Любовь и музыка iconПрезентация Музыка Животные Природа Спорт Книги Моя музыка Классика Релакс Поп-музыка Мои животные Собаки

Любовь и музыка iconЛюбовь освещает
Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не...
Любовь и музыка iconСемья — дом любви
Семья — это дом любви, место ее пребывания. Вне семьи любовь ущербна, неполна. В семье любовь реализуется во всех своих ипостасях:...
Любовь и музыка iconМузыка Сергей Шариков слова Сергей Кутанин
Ты музыка, музыка а я буду неузнанным а я вечный спутник твой, вечный спутник твой
Любовь и музыка iconПрограмма фестиваля: 8 апреля 13. 00 Открытие фестиваля
Фольклор, Народная музыка, Инструментальная музыка: вокалисты, инструменталисты, смешанные составы
Любовь и музыка iconКуба – любовь моя куба — любовь моя! Остров зари багровой, Песня летит, над планетой звеня: «Куба — любовь моя!»

Любовь и музыка iconЛюбовь Вам не трали-вали, Любовь для того, чтоб её отдавали

Любовь и музыка iconУрок в 4 классе по программе Д. Б. Кабалевского. Тема четверти: Между музыкой разных народов нет непереходимых границ. Тема урока: "Музыка и культура Японии" (урок-спектакль)
Художественно-педагогическая идея урока: музыка искусство человеческого общения!
Любовь и музыка iconЗаметки о патриотизме академика Д. С. Лихачева
Постепенно расширяясь, эта любовь к родному переходит в любовь к своей стране – к ее истории, ее прошлому и настоящему, а затем ко...
Любовь и музыка iconОчень бешеным зомби простреливают мозг
Темно. Разве что в заду бывает темнее. Еще музыка такая… ммм неприятная, жуткая такая музыка. Что едва не обделаешься от страха....
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов