«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда icon

«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда



Название«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда
Дата конвертации17.07.2012
Размер234.66 Kb.
ТипДокументы



«Цель жизни — самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность — вот для чего мы живем».


ПОИСКИ СЕБЯ


Это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда.

Если бы каждую главу этой книги я предварял эпиграфом, то лучший для этой главы представить трудно. А начать главу надо было так «Написав песню «Сны», Добрынин ушел из квартета «Лада», чтобы пол­ностью заняться композиторским ремеслом, которое все больше и больше увлекало его и с которым он те­перь связывал свое будущее». Однако это было бы вер­но лишь отчасти.

Будем откровенны, в квартете «Лада» Вячеслав чув­ствовал себя не в своей тарелке. Нет, отношения в кол­лективе были нормальные, но Добрынину нравится делать только то, что ему нравится, к чему лежит его душа. А квартет «Лада» не принадлежал сам себе. Он был всего лишь составной частью эстрадного, а по существу джазового коллектива со всеми, как говорят слесари-водопроводчики, вытекающими отсюда по­следствиями.

Несмотря на то, что Добрынин был руководите­лем квартета, не он определял и даже влиял на репер­туар и его исполнительскую манеру. Так что Добры­нину приходилось, в прямом и переносном смысле этого слова, наступать на горло собственной песне. Поэтому ни о каком самовыражении, которое являет-


ся целью жизни, в этом коллективе для Добрынина и речи быть не могло.

Другое дело, что квартет «Лада», оркестр Олега Лундстрема были для него хорошей школой профес­сионального мастерства и отношения к делу, которо­му ты служишь. Но хотелось-то большего.

Жанр вокально-инструментальной музыки, столь близкий и любимый Добрыниным, стремительно за­воевывал отечественную эстраду. Как грибы после дождя, появлялись все новые и новые вокально-инст­рументальные ансамбли. Вот кому нужна была музы­ка Добрынина. Он в этом ни секунды не сомневался. Уж кто-кто, а он-то знал, какой она должна быть. Вспомним, ведь это он, Добрынин, был участником ансамблей «Новый Гулливер» и «Орфей», которые были первопроходцами в жанре вокально-инстру­ментальной музыки. Это он, Добрынин, высгупал в составе «Самоцветов», одном из первых профессио­нальных коллективов, начавших работать в этом жанре. Это он, Добрынин, собственной персоной, вместе с музыкантами из «Веселых ребят» участвовал в записи ставшей легендарной песни «Алешкина лю­бовь», этого первого, или, по крайней мере, одного из самых первых хитов отечественной вокально-инст­рументальной музыки. Между прочим, все это, вкупе с его песнями, дает критике полное право назвать Доб­рынина одним из родоначальников, я бы сказал, клас­сиков вокально-инструментального жанра на отече­ственной эстраде.

Но в то время, о котором мы ведем свой рассказ, «родоначальник жанра» только рвался в бой, ища до-рогу к репертуару ВИА, Найти ее, продолжая работать в «Ладе», было практически невозможно.
Гастрольная


жизнь не особенно располагает к творчеству, в данном случае, к сочинению музыкальных произведений, и к тому же значительно ограничивает возможность кон­тактов с потенциальными потребителями этих про­изведений. Композитор должен в основном находить­ся дома, сидя за роялем и рядом с телефоном. В противном случае его песни будут не востребованы.

Кроме творческих мотивов, приведших Добрыни­на к уходу из квартета «Лада», были еще и мотивы жи­тейские. Слава, например, обнаружил, что не может надолго уезжать из Москвы, из дома. Его нервировали переезды из города в город, из гостиницы в гостини­цу. А гастрольные поездки оркестра Лундстрема были, как правило, длительными. Любая смена обстановки, нарушение привычного уклада жизни выбивали его, человека привычек и привычных бытовых мелочей, из колеи, и ему требовались определенные усилия, чтобы удерживать себя в состоянии душевного рав­новесия.

Никак не мог Слава привыкнуть и к постоянным перелетам. Самолеты никогда не были его любимым транспортом, и каждый раз, занимая место в салоне воздушного лайнера, он испытывал неприятное чув­ство страха, особенно во время взлета и посадки, ког­да, в основном, и случаются аварии. В эти минуты он ловил себя на мысли о том, что жизнь гастролирую­щего по городам и весям музыканта не для него, хотя пройдет восемнадцать лет и ему снова придется вер­нуться к гастрольной жизни, правда, уже автора-ис­полнителя, причем, вернуться всерьез и надолго, о чем у нас речь пойдет впереди.

Переживала долгие отлучки сына и Анна Иванов­на.


Слава, зная, что мама волнуется за него, регулярно звонил ей с гастролей. Они заранее оговаривали при­мерное время, когда Анна Ивановна должна была ждать его звонка. Из-за частичной потери слуха пос­ле контузии на фронте она боялась, что может не ус­лышать телефона, и поэтому, отложив все дела, вык­лючив радиоприемник, который она любила слушать на полную громкость, ждала, сидя у телефона в назна­ченный час, когда позвонит Слава.

Зная, как много для матери значит его звонок, Сла­ва был даже готов уйти со сцены во время выступле­ния, чтобы вовремя позвонить и не заставлять Анну Ивановну волноваться лишнюю минуту.

Видел Слава и каким грустным становилось лицо матери, когда он говорил, что уезжает на гастроли и его долго не будет дома.

Мама как-то беспомощно, что на нее не было по­хоже, разводила руками, мол, что же делать? Работа есть работа. И Ошва уезжал, чувствуя за собой какую-то сыновнюю вину, хотя в чем она заключалась, было непонятно.

Конечно, Слава не был столь наивен, чтобы не понимать, что его композиторский путь не будет усе­ян розами. В музыкальных кругах Москвы он был дос­таточно известен, но известен как хороший музыкант, а что касается композиторов, то их и без него хвата­ло, и тоже молодых и честолюбивых, которые не скрывали своего желания потеснить маститых, а ма­ститые и не думали сдавать своих позиций, надежно их удерживая с помощью Союза композиторов, член­ство в котором давало право «на проход вне очереди» в концертные организации, на радио, телевидение, в студии грамзаписи, музыкальные издательства. Начи-


нающего композитора Добрынина никто и нигде не ждал с распростертыми объятиями, в чем он сразу убедился. Его попытки пристроить песню «Сны» како­му-нибудь коллективу или солисту успеха не имели, хотя сама песня всем, кому он ни показывал, нрави­лась.

Добрынин знал, но ему еще раз доходчиво объясни­ли, что вряд ли художественные советы, концертные организации и филармонии разрешат своим исполни­телям включить эту песню в их репертуар, а тем более приобретут ее. Так что на авторское вознаграждение можно сразу не рассчитывать. Почему? Да, потому что фамилия композитора никому ничего не говорит, к тому же он не член Союза композиторов, и его соавтор Кагермазов, может быть, и хороший поэт, но его тоже никто не знает, он, вообще даже не москвич, где его ис­кать? Кому он, Добрынин, или тот же самый Кагерма­зов, могут позвонить, или кого могут попросить по зна­комству, по дружбе или деловым отношениям решить все вопросы, связанные с выходом песни в свет, как то: запись ее на фирме грампластинок или на радио, не говоря уже о разрешении включить ее в репертуар ис­полнителя? Везде же художественные советы, состоя­щие сплошь и рядом из членов Союзов композиторов и писателей, чиновников от культуры разных рангов и редакторов, с которых три шкуры сдерут, если эта песта покажется кому-нибудь из тех, кто там, наверху, сомни­тельной по своим художественным достоинствам, а у нее есть всех шансы таковой показаться, и не потому, что она на самом деле такая, а потому, что авторы неиз­вестны.

Однако все это не могло заставить Добрынина даже на минуту засомневаться в правильности выб-


ранной им цели, хотя бы потому, что он все это вос­принимал как должное. Правила игры в сфере твор­чества были изобретены задолго до его решения этим самым творчеством заняться, и не ему было их ме­нять. Кроме того, как он видел в повседневности, эти правила в общем-то не мешали ранее не известным авторам заявлять о себе. Слушая песни Геннадия Глад­кова, Алексея Мажукова, Сергея Дьячкова, Романа Майорова, Владимира Ивасюка, Михаила Долгана, Юрия Антонова, Бориса Савельева, Игоря Гранова, имена которых только-только стали известны публи­ке, Добрынин говорил себе:

— Они же смогли, и я смогу, — тем более, что в своих силах и способностях он был уверен.

Многим эта любовь к себе представляется не ина­че, как нескромностью. Однако сошлемся на компе­тентное мнение психолога Евгении Варламовой, ко­торая в книге «Ты?» пишет, что такая любовь является энергией, помогающей развивать свой жизненный потенциал и реализовывать собственную творческую уникальность.

И такой энергии Добрынину требовалось много, потому что должно было пройти еще два года, прежде чем наступил тот долгожданный момент когда Слава с полным правом без какой-либо рисовки скажет.- «Я смог». Но это были два очень непростых года. Если пользоваться терминологией того времени, когда страна жила по пятилетнему плану и каждый год пя­тилетки имел свое название: один год — определяю­щий, другой — решающий (это то, что я помню). — то два года из жизни Добрынина после его ухода из квар­тета «Лада» можно с уверенностью назвать перелом­ными.


Добрынин был одержим манией сочинитель­ства.

Если у Юрия Олеши был девиз «Ни дня без строч­ки», то девизом Добрынина стало «Ни дня без мело­дии», который, кстати, остается в силе и по сей день.

Но песне для полета только мелодии мало, ей нуж­ны еще и стихи, и Добрынин чуть ли не ежедневно просматривал десятки поэтических сборников, бла­го их в то время издавалось много, поэзия была в моде и пользовалась спросом, к тому же стихи регулярно печатались на страницах разных журналов и даже в газетах, страсть к чтению которых у Добрынина чуть ли не со дня рождения. Однако найти в них стихи, которые могли бы стать песней, было чрезвычайно трудно: то слишком длинные, то усложненного раз­мера, то со сменным ритмом, то перенасыщенные звукописью: со множеством свистящих или шипящих букв, что для песни, в отличие от чтения вслух, абсо­лютно неприемлемо, — и т.д. и т.п., не говоря уже о том, что ни в одном из опубликованных в периоди­ческих изданиях стихотворений, как правило, не было хотя бы двух строчек, не говоря о четырех, из которых мог сложиться ПРИПЕВ, потому что без него какая песня? Ведь припев — это квинтэссенция ее, то, чем песня больше всего запоминается.

Такие песенные поэты, как Сергей Есенин, у кото­рого что ни стихотворение, то песня, явление в по­эзии достаточно редкое, а выйти на сотрудничество с поэтами, чьи имена в жанре песенной поэзии были хорошо известны, Добрынин мог пока только меч­тать. Ему казалось неудобным, если не сказать — не­приличным, позвонить, к примеру, Леониду Дербене­ву или Михаилу Таничу и сказать:


— Знаете, я сочиняю музыку и мне хотелось бы поработать с вами. Вдруг у нас что-нибудь получится.

Последняя фраза обязательна. Ее говорят все на­чинающие авторы маститым. Почему? Неизвестно. Она вырывается непроизвольно. Это психологичес­кий феномен.

Собственно говоря, кто он такой, чтобы делать подобные предложения людям, которые и без того востребованы, к тому же музыку на их стихи пишут композиторы, которые, в отличие от него, в рекомен­дациях не нуждаются, поскольку их песни любит и поет вся страна. А тут он, еще ничем не отличивший­ся и не запомнившийся, лезет со своим предложени­ем о сотрудничестве. Именно лезет как вор, в окно: «Вдруг что-нибудь получится».

Конечно, тот же Дербенев или Танич могут поду­мать, что их хотят просто использовать, ведь их фа­милии как знак качества на песне.

А Добрынин считал ниже своего достоинства объяснять и доказывать кому бы то ни было, что он пришел в песню не со стороны, не с бухты-барахты, а имея за плечами и крепкое музыкальное образование, и опыт профессиональной работы музыкантом, и даже исполнителем. Ему с первых дней, с первых ком­позиторских проб хотелось равного партнерства с поэтами. Зная его характер, можно с уверенностью сказать, что никакого менторства, даже намека на него, он по отношению к себе не потерпел бы. Поэто­му в очередной раз спасибо его ангелу-хранителю, который предостерег Славу от поспешного знаком­ства с тем же Леонидом Дербеневым, потому что ник­то не знает, что бы из этого получилось тогда, но зато всем хорошо известно, что из этого вышло чуть поз-


же, когда их знакомство состоялось. Но к этому мо­менту мы еще вернемся. А пока суть да дело, Добры­нин, со свойственным ему энтузиазмом, принялся штурмовать композиторские высоты. Он без устали сочинял песни, находя стихи для них, как это ни было трудно, в поэтических сборниках, на стихи молодых, как и он сам, поэтов, показывал эти песни исполните­лям, в музыкальных редакциях радио, которые имели право сделать фонограмму песни. Правда, при этом существовала разная градация этих фонограммных записей. Одни шли в фонд и могли быть использова­ны неограниченное число раз любой из редакций Всесоюзного радио, другие имели временной статус и редакционные границы. Но главное для авторов, равно как и исполнителей, было то, что песня запи­сывалась, и они всеми правдами, а чаще неправдами, получали на руки дубль этой записи, который можно было уже тиражировать в студиях звукового письма, транслировать во время гастролей по местному ра­дио и т.д. и т.п. Для них это было бесценным кладом, потому что профессиональных студий, кроме радио, телевидения и фирмы «Мелодия», где можно было сделать профессиональную фонограмму, практичес­ки не было.

Несколько песен Добрынина, несмотря на жест­кий отбор, смогли добраться до эфира, правда, не по­пав в раздел фондовых. Эти записи были еще впереди. Но тем не менее на них стали приходить отклики ра­диослушателей, которые желали услышать новые песни молодого композитора. Тогда Интернета не су­ществовало, прямого доступа в эфир по телефону, как сейчас, не было и не могло быть, поскольку все пере­дачи, может быть, за исключением новостных, дела-


лись в записи, так что радиослушателям ничего не оставалось, как писать письма, чтобы высказать свое мнение.

Кстати, работа журналистов радио, и не только радио, во многом оценивалась именно по количеству писем, полученных редакцией, где они работают. Ес­тественно, чем больше писем, тем лучше, значит, они работают. Другими словами, более понятными для современного читателя, по количеству писем опре­делялся рейтинг передачи. Поэтому можно смело ска­зать, что своим творчеством Добрынин уже на пер­вых порах рейтинг этих передач нисколько не снижал, а со временем стал и увеличивать.

Одной из первых в музыкальной журналистике, что угадала в Добрынине композиторское дарование, была Галина Гордеева, редактор очень популярной в то время радиопередачи «Запишите на Ваши магни­тофоны». При том дефиците, который был тогда на модные пластинки, а также недостаточную оператив­ность фирмы «Мелодия» по выпуску новинок по при­чинам, которых мы здесь касаться не будем, передача «Запишите на Ваши магнитофоны» была чуть ли не единственным каналом, по которому можно было получить в свое распоряжение последние музыкаль­ные новинки отечественной эстрады, не считая сту­дий звукозаписи, входивших в систему бытового об­служивания населения, чья материальная заинтересованность заставляла моментально реаги­ровать на рыночный спрос.

Надо ли говорить, какое значение имели для Доб­рынина эфиры, предоставляемые с помощью Гордее-вой, для популяризации его творчества. Благодарный композитор одно время даже думал в знак признатель-


ности взять в качестве псевдонима ее фамилию, и не­сколько песен в клавирном варианте так и подписал: «Музыка Вячеслава Гордеева», но, как Вы уже знаете, об этом было написано в первых главах книги, первен­ство осталось все-таки за псевдонимом Добрынин, ко­торый потом стал и настоящей фамилией композито­ра и в паспорте, и в творчестве.

Первые успехи на композиторском поприще, пусть и не значительные, радовали, но материальное положение Добрынина лучше от этого не станови­лось. Те деньги, которые он заработал в оркестре Лундстрема, таяли, как весенний снег.

Слава привык по жизни более чем к скромному достатку, и в музыке он, в первую очередь, искал усла­ду для души, хотя «не продается вдохновенье, но мож­но рукопись продать». Однако такой возможности у Славы практически не было, поскольку не было име­ни, была фамилия. А в искусстве, как известно, фами­лия — это еще не имя.

Поэтому, чтобы не сидеть на мамином иждиве­нии, что он себе не мог позволить, пришлось Славе вновь искать работу, но с таким расчетом, чтобы она оставляла время и силы на собственное творчество, вернее на решение вопросов, связанных с ним, и не загружала гастролями по необъятным просторам Ро­дины.

Небольшое отступление.

Я знал одного автора, ровесника Добрынина, ко­торый, не мудрствуя лукаво, рассылал клавиры своих песен в адреса всех областных и республиканских концертных организаций и филармоний страны. Он специально покупал большие конверты, куда эти кла­виры с сопроводительным письмом аккуратно вкла-


дывал и примерно раз в месяц на ближайшем от дома почтовом отделении отправлял эту гору конвертов как заказные письма. Это гарантировало их стопро­центную доставку и то, что их обязательно прочтут. Заказное письмо и в большом конверте вызывало ува­жение и интерес.

Автор, о котором я пишу в этом небольшом отступ­лении, был человек небесталанный и его фамилия была хорошо известна в музыкальных кругах — он был из семьи известного музыканта и тот авторитет и ува­жение, которым пользовался его отец, безусловно, кос­нулись и его. И некоторые филармонии, чьи музыкаль­ные коллективы и солисты постоянно испытывали репертуарный голод и, чем дальше от столицы, тем он был сильнее, брали его песни в работу, благо это им ничего не стоило. Платить за творческий труд в нашей стране никогда не любили и не любят до сих пор, по­этому в сопроводитель! юм письме к клавирам прочув­ственно говорилось, что авторы (сопроводиловка пи­салась как бы и от имени поэта) будут глубоко признательны (и не более того, в противном случае письмо вместе с клавиром порвут и выбросят), если филармония (концертная организация) найдет воз­можность рекомендовать своим исполнителям вклю­чить в репертуар прилагаемый к этому письму музы­кальный материал.

В чем была заинтересованность авторов? С каждо­го концертного исполнения в их пользу шло, пусть и мизерное, но вознаграждение, за чем неукоснитель­но следило Всесоюзное агентство по охране авторс­ких прав (ВААП), которое, в отличие от современно­го и бесправного Российского авторского общества (РАО), было учреждением государственным и шутки


шутить с собой не позволяло. При этом раскладе ав­тору нашего лирического отступления бутерброд с маслом и даже, пусть он не с икрой, но сырокопченой колбасой, был гарантирован.

Добрынин клавиры не рассылал. Он устроился на работу в музыкальный ансамбль к Капитолине Лазаренко. В пятидесятые годы ее имя гремело. Она была одной из самых популярных советских певиц. Ее концерты собирали полные залы. Правда, к мо­менту, когда Добрынин стал работать вместе с ней, слава Лазаренко уже прошла, но имя осталось. Пе­вицу по-прежнему охотно приглашали в сборные концертные программы. Были у нее и сольные выс­тупления.

В ансамбле Капитолины Лазаренко Слава прора­ботал полгода, или чуть больше. Друзья шутили, что наконец-то он нашел работу по диплому. Для них пес­ни, которые исполняла Лазаренко, были музейными, а поскольку у Добрынина специальность по диплому историк-теоретик искусств, то его работа с этими песнями полностью соответствует его университет­скому образованию. Но для Добрынина было главным то, что работа у Лазаренко не мешает его основной задаче — сочинительству и дает средства на существо­вание. Говорят, что художник должен быть голодном — только тогда он способен на создание шедевров, по это мог придумать лишь богатый и сытый человек, причем обязательно толстый, который не понимал меценатства.

Ко всему прочему, Капитолина Лазаренко была настоящим мастером своего дела, Артистом с боль­шой буквы, для которого сцена и зритель понятия свя­щенные. У нее было чему поучиться.


Лазаренко приезжала всегда как минимум за пол­тора-два часа до начала концерта, даже если она в нем выступала, как говорится, номером. Ей нужно было время, чтобы сосредоточиться, уйти от мирских за­бот и проблем, еще раз пройти про себя все песни, которые она будет исполнять, продумать свой выход, не спеша надеть концертное платье, поправить на нем все складки, чтобы оно сидело по фигуре, как литое, потому что появление артиста на сцене уже должно радовать зрителя, и своей одеждой, и тем, как она на нем смотрится. Так артист демонстрирует свое отно­шение к зрителю.

В репертуаре Лазаренко не было случайных песен. Все песни, которые она пела, соответствовали состо­янию ее души и мыслей. Многие из песен ее реперту­ара были Добрынину хорошо знакомы еще с детства. И он испытывал нескрываемое удовольствие, когда сейчас, почти через двадцать лет, стоя на сцене и пе­ребирая струны своей гитары, невольно вспоминал и старый черный круг репродуктора, висевший на сте­не в их квартире, где они жили с мамой, и двор, где прошло его детство, и пионерский лагерь, где он иг­рал на баяне «вот эту же песню» и мальчишки, и дев­чонки под бдительным оком пионервожатых, пара­ми, прижавшись друг к другу, скользили по дощатому полу танцверанды. Он играл и думал, как быстро ле­тит время, как сжимается в этом самом времени про­странство, тем самым способное сближать людей раз­ных десятилетий. Разве он, пионер Слава Добрынин, играя на баяне в далеком 1959 году, мог не то что по­думать, а даже представить, что он через какие-то три­надцать лет, незаметно для него промелькнувшие, будет стоять на сцене концертного зала и аккомпа-


пировать певице, чей голос он слышал в том самом черном круге репродуктора, потом видел через линзу на экране телевизора и которая представлялась ему не иначе как небожительницей. А вот, поди же ты, ак­компанирует ей и не умирает от счастья и, более того, считает свою работу проходной, потому что у него свои грандиозные планы, впрочем, грандиозные — это чересчур пафосно сказано, лучше и проще - есть свои творческие задумки.

У кого-то поиски себя — это долгий и мучитель­ный процесс, порою продолжающийся всю жизнь. Что касается Добрынина, то с того самого момента, когда он решил, что обязательно будет музыкантом, он целеустремленно и уверенно шел к себе. И ничего на его пути не было случайным или лишним. Вот и работа с Капитолиной Лазаренко, помимо всего про­чего, обогатила его знанием о советской песне, глав­ное достоинство и неповторимость которой в удиви­тельной душевности и мелодичности. И Добрынин, играя репертуар певицы, совершенствовал и разви­вал свой мелодический дар.

В середине 1973 года он перешел на работу в му­зыкальный ансамбль ресторана «Арбат». Преимуще­ство новой работы состояло в том, что она, как гово­рится, была на одном месте. Никаких гастролей, никаких концертов по клубам, залам, дворцам куль­туры и тд. Четкий на месяцы вперед график работы, с точно обозначенными выходными, что давало воз­можность Добрынину максимально сконцентриро­вать свои творческие силы к решающему броску «в поисках себя».

То, что момент истины недалеко, Слава чувство­вал. Его песни уже звучали в концертном репертуаре


вокально-инструментальных ансамблей, певцов. Но этого было мало. Ограниченные стенами зритель­ных залов, песни были как птицы в клетке. А им нужен был простор, чтобы их могли услышать и полюбить не тысячи зрителей, собравшихся в зале, а миллионы. Но такая аудитория была только у грампластинок, а также у теле- и радиоэфира, куда, по большом счету, песням Добрынина пробиться не удавалось, хотя было понятно, что эти бастионы тоже должны в са­мом скором времени пасть. Только после этого можно будет сказать, что как композитор, как сочинитель песен Добрынин состоялся.

Можно не обладать никакими дарованиями, но, тем не менее, многого добиться в жизни, при усло­вии, что на протяжении всей этой жизни к тебе будут всегда благосклонно относиться женщины.

Женщины могут все. Это такая сила, перед кото­рой никто и ничто не может устоять. Она сродни атомной энергии, и все зависит оттого, в какое русло эта энергия направлена: на созидание или разруше­ние.

Добрынина женщины любят с рождения, и в его жизни они только созидают. У меня даже такое впе­чатление, что его ангел-хранитель, о котором мы не устаем говорить, тоже женщина, поскольку лишь женщина способна так трепетно и заботливо обере­гать от всевозможных проблем и неурядиц своего подопечного, да еще с таким сложным характером.

Мы уже писали о том, что еще до гастролей оркес­тра Лундстрема, где Добрынин был руководителем квартета «Лада», он познакомился с девушкой, кото­рая, скажем так, произвела на него впечатление с пер­вого взгляда.


- Невысокая, милая, интеллигентная, в общем,
вполне в моем вкусе, — как потом признавался сам
Добрынин.

Звали девушку Ира. История их знакомства заслу­живает отдельного разговора.

Ира была девушкой, с которой встречался близ­кий приятель Добрынина еще со школьных лет Воло­дя Захарычев. Неизвестно почему, но в один прекрас­ный день, когда «дело было вечером, делать было нечего», он предложил Славе поехать вместе с ним к своей девушке.

- Я-то зачем? — отнекивался Слава. — Буду только вам мешать.

  • Не говори ерунды, — уговаривал Володя, хотя знал бы в тот момент, чем все кончится, может, и не стал бы этого делать. Только тут, наверняка, ангел-хра­нитель Добрынина уже взял (или взяла) ситуацию под свой контроль и начал(ла) диктовать свою волю ни­чего не подозревающему Захарычеву и ничего не по­нимающему Добрынину, потому что он вдруг взял и согласился.

И вот они приезжают на Тверскую улицу в тот са­мый дом напротив памятника Юрию Долгорукому и поднимаются на шестой этаж в маленькую, если не сказать крохотную, однокомнатную квартирку, в ко­торой впоследствии Славе будет суждено прожить четыре года.

Дверь им открыла Ира — и Слава переступил по­рог, нет, не квартиры, а судьбы, — за которым начина­лась дорога его новой жизни. Впрочем, тот вечер ни­чего такого не предвещал. Они втроем мирно беседовали, пили чай (более крепкие напитки Слава в ту пору не очень-то жаловал), слушали музыку. Сла-


ва про себя лишь отметил, что Ира неплохо разбира­ется в ней, в курсе всех последних эстрадных нови­нок и у нее есть собственный взгляд и нетривиаль­ные суждения по поводу отдельных песен и авторов, которые были у всех на слуху. Он потом, когда они с Володей вдвоем возвращались домой, сказал ему об этом.

— А что здесь удивительного, — пошутил Захары-чев, — если она живет в двух минутах ходьбы от Дома композиторов. Но Ира, правда, хорошо знает совре­менную эстраду и даже с кем-то знакома из эстрад­ной братии.

Слово «тусовка» в 1972 году, а именно тогда состо­ялся этот «исторический» визит, в разговорном лек­сиконе молодежи еще не присутствовало.

Шли дни. Слава не то что забыл, а старался не вспо­минать об Ире. Это ему плохо удавалось, потому что ему Ира понравилась, и даже очень. Славе не хватало по жизни человека, которому бы он мог рассказать о своих делах, творческих замыслах, показать наброс­ки песен (нравится — не нравится и почему?), посо­ветоваться (а может, лучше будет, если чуть-чуть темп ускорить), — не хватало человека, вкусу и чутью кото­рого он бы полностью доверял, который бы понимал его с полуслова.

Нет, Слава нисколько не сомневался в правильно­сти избранного им пути. Он верил в свои возможнос­ти, но он искал себя в одиночку. Это тяжело. Иногда так ему хотелось, чтобы кто-то взял его за руку и по­вел за собой через все сомнения и сложности, или хотя бы поддержал, успокоил: «Не кисни, ты все дела­ешь правильно», или «Знаешь, по-моему, следует по­ступить следующим образом».


Была мама — самый близкий и дорогой человек, но чем она могла помочь ему, что посоветовать, когда она до сих пор так до конца и не смогла принять и понять того, чем занимается ее сын.

Музыкант... Артист... Боже мой, но разве это насто­ящая профессия, настоящее дело? Так, для души, куда ни шло...

Сочиняет песни... Какие песни? Песни — это то, что постоянно звучит по радио, по телевизору, пес­ни — это то, что поют Зыкина, Воронец, Шульженко, Магомаев, Гуляев, хор Пятницкого, что поют на свадь­бах, на улице во время праздников.

А Славины песни?

Хорошо хоть что-то зарабатывает и на жизнь не жалуется. Но все-таки... Он такой красивый, ум­ный, образованный, неужели не найдет работу, ко­торая была бы и ему приятна и людям пользу при­носила?

Были еще друзья. Но не было того самого, одного, закадычного друга.

А когда Добрынин увидел Иру, то ему, он не мог ослышаться, кто-то тихо шепнул на ухо: «Она».

...«Но я другому отдана и буду век ему верна».

Что бы мы делали без Пушкина? Спасибо, Алек­сандр Сергеевич, за то, что Вы были и есть. Правда, у Вас Татьяна Ларина уже была замужней женщиной, когда Онегин признался ей в своих чувствах, да и Гре-мин, ее муж, никогда не был его приятелем.

А Володя Захарычев — друг. И пусть Ира не его жена и неизвестно, будет ли ею, все равно: Володя — друг и он, Слава, не имеет морального права вмеши­ваться в их отношения. Разве он может прийти к Ире и сказать: «Ира, ты мне нравишься. В тебе я увидел


родственную душу. Забудь про Володю». Такое не при­шло бы в голову и Онегину, если бы Гремин был его другом, причем с младых лег.


«Встретиться взглядом с невестой боюсь,

Вдруг она сразу поймет мою грусть?!

^ Вдруг она скажет: "А где же ты был,

Если любил меня, если любил?"

Сижу тихонько я в стороне.

Кричат им: "Горько!", а горько мне».

(Песня «Горько». Музыка Вячеслава Добрынина, стихи Леонида Дербенева и Игоря Шаферана.)

Эту песню Добрынин напишет через пять лет, но в ней — в мелодии, в стихах, в настроении — безуслов­но, переживания самого композитора, который и че­рез пять лет не забыл, как примерял на себя роль друга жениха, влюбленного в его невесту. Но только приме­рял, потому что в действительности Слава не верил, что попал в безвыходное положение. В лабиринт — да. Но из лабиринта, как известно, выход должен быть. Найти его сразу не всегда удается. Не случайно ему кто-то на ухо шепнул: «Она».

И Слава терпеливо — это с его-то темперамен­том — ждал, «куда ведет нас рок событий».

...Все произошло удивительно буднично и проза­ично.

Славе срочно, по-другому у него редко бывает, по­надобился Володя Захарычев. Увы, время стерло из памяти действующих лиц, для чего именно или по какому поводу он понадобился — известно, что сроч­но. До завтра или хотя бы на два часа отложить эту срочность было никак нельзя. Известно также, что если Добрынину что-то нужно, точнее, приспичило,


он своего добьется, чего бы это ему ни стоило. Энер­гии Славе не занимать. Вот и в этот раз он беспрерыв­но крутил диск телефонного аппарата (не то что се­годня на сенсорные кнопочки нажимать). На указательном пальце правой руки даже мозоль обра­зовался. Слава звонил и не раз Захарычеву домой, на работу, общим знакомым и не общим. Бесполезно. Володя как сквозь землю провалился.

Оставался еще один телефонный номер, вы на­верняка поняли, чей, по которому можно было уз­нать, где Володя, но который Слава никак не решал­ся набрать. Этот номер Слава узнал совершенно случайно, когда Володя при нем звонил Ире, причем это было еще до того, как Слава с Ирой познакоми­лись, а вот, поди же ты, номер с ходу запомнил, его Володя тогда вслух произнес, бывает такое, как буд­то заранее знал, что этот номер Славе пригодиться может.

- Что здесь особенного, — уговаривал себя Доб­
рынин, стараясь сломить последние очаги сопротив-­
ления морального долга. — Я же не собираюсь зво-­
нить Ире, чтобы назначить свидание или сказать, что
она мне нравится, хотя женщине это всегда приятно.
Мне нужен Володя, нужен срочно, а она может знать,
где он. Поэтому в моем звонке к ней нет ничего пре-­
досудительного, или аморального. Если она спросит,
откуда я знаю ее телефон, так его мне Володя дал. Я же
его за язык не тянул, и я не виноват, что у меня память
на телефоны хорошая.

Против таких доводов «моральный долг» устоять не мог. Добрынин набрал заветный номер. Женский голос

- Я слушаю.


Добрынин, чуть замешкавшись, ведь он, несмотря на отличный музыкальный слух, впервые слышал го­лос Иры по телефону, спросил:

- Ира, это Вы?
-Да.

- Это Слава. Помните, я к вам с Володей Захарычевым приходил?

- Конечно, конечно.

Слава почувствовал, как после этих «конечно, ко­нечно» голос Иры сразу потеплел и она, за это можно было ручаться, улыбнулась. На душе у Добрынина ста­ло легче, напряжение спало и Слава перешел на «ты», поскольку, во-первых, никогда не любил лишних це­ремоний, а во-вторых, в тот вечер они уже говорили друг другу «ты».

- Мне срочно нужен Володя, я его везде ищу. Он
случайно не у тебя?.. Нет... А ты не знаешь, где он мо­
жет быть?.. Не знаешь. Тогда извини, до свидания. Что?
Ты меня приглашаешь к себе? С Володей?.. Можно и
без него. Но как это будет выглядеть с моей стороны?
Ты же понимаешь, мы старые приятели... Ты считаешь
нормально. Но все-таки... Нет, нет, ни в коем случае, я
не отказываюсь от этого приглашения. До скорого.

Добрынин не сказал «обязательно приду», он на всякий случай не отказался от приглашения, потому что понял, что разговора с Володей не избежать, и так ему будет легче с ним разговаривать. Между «обяза­тельно приду» и «я не отказываюсь от приглашения» дистанция огромного размера. Тот, кто не верит, мо­жет спросить дипломатов. Они объяснят.

Однако разговора с Захарычевым не получилось. Вернее он получился, но совершенно по неожидан­ному сценарию, в котором Володя не позволил Доб-


рынину сыграть благородного мушкетера, который, согласно версии Александра Дюма, ради дружбу и дру­зей мог забыть про любовь, хотя, по идее, все его под­виги были подвигами во имя любви. Володя сказал:

- Перестань разыгрывать из себя мушкетера. Я
после того, как вы с Ирой познакомились, сам понял,
что я — третий лишний, потому что она только о тебе
и спрашивала: где он? что делает? Тут и слепому вид­
но, что она в тебя влюбилась. А я не слепой.

Слава, конечно, пытался еще что-то говорить, го­ворить искренне, о благородстве, мужской чести. Но Володя перебил его, сказав, что к данному случаю это не имеет отношения, ведь Слава никого не предает, не подводит, ни чьих сердец не разбивает, потому что они — Володя и Ира — никаких обещаний друг другу не давали, никакими клятвами не связаны и лично для Володи клин светом на Ире не сошелся, а судя по тому, что ей нравится Добрынин, то и для нее он, Во­лодя, персонаж проходящий.

- Так что, Слава, — закончил Володя, — совесть твоя чисга. Один вопрос. Тебе самому Ира нравится?

  • Нравится.

  • Тогда какие проблемы?

Проблем действительно не было. А на память об этом разговоре осталась песня «Эй, мушкетеры!» (сти­хи Наума Олева), которую исполнили Алла Пугачева и ВИА «Веселые ребята».

*Эй,мушкетеры!Мы мушкетеры:

Атос, Портос, Арамис, д'Артаньян!

Браво, малъчишки, вы точно из книжки.

Ну, просто "шарман".

Спасибо, герои старых романов,

За то, что сумели вернуться вы к нам*.




Похожие:

«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда iconПрограмма профилактики безнадзорности и правонарушений «путь к себе»
Духовная пустота, отсутствие смысла жизни, потеря веры в разумность и справедливость окружающего мира – все это характерно для взрослых,...
«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда iconДокументы
1. /Жинь и творчество Оскара Уайльда.DOC
«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда iconРоман Чака Паланика «Бойцовский клуб» 1 во всей полноте демонстрирует великолепную эклектичность современной попкультуры. Эта книга
Подобное исследование очень интересно с самых разных точек зрения, например, с исторической. Ведь именно те люди, которые смогли...
«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда iconСвятейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II. Духовно-нравственное воспитание является главной задачей и семьи, и школы и общества закон
Оно неотделимо от жизни человека во всей её полноте и противоречивости, от семьи, общества, культуры, человечества в целом, от страны...
«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда iconКультура себя
И так — со всеми членами тела, о которых каждый заботится, исходя из своих предпочтений. Все видят это ясно и без труда; поэтому-то...
«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда iconЧитая поэзию, мы видим душу поэта – как на портрете Дориана Грея. Видим достоинства и пороки поэта – как они есть. Только в этом смысле поэзия нравственна – нравственна потому (и только потому), что правдива (в поэзии не солжешь).
А «правда всегда нравственна», сказал кто-то, не Руссо ли? Поэзия – абсолютная форма исповеди. (…) По стихам будут судить о поэте,...
«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда iconАвтор: Angel Neptune
Про Юзуриху и Фуму. Меня спровоцировала фраза Кусанаги: «Он отказался от собственного я и делает то, чего желают другие люди. Не...
«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда iconЛитература эпохи конца ХIХ- начала ХХ столетия обладает рядом существенных признаков. На рубеже веков критический реализм из явления нескольких наиболее развитых национальных литератур становятся явлением мировой литературы.
Артюр Рембо, Поль Верлен, обреченность, пессимизм, неприятие жизни, меланхолия, «хандра». культ красоты как высшая ценность, бегство...
«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда iconКультура как предмет культурологии
Поиски смысла жизни, раскрытие тайн природы, творческий порыв – вот те основания, которые и обеспечивают целостность культуры и единство...
«Цель жизни самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущ­ность вот для чего мы живем». Поиски себя это цитата из «Портрета Дориана Грея», при­надлежащая перу Оскара Уайльда iconО стандарте второго поколения рассказ
Среди них есть те, которые можно от­нести к разряду определяющих сущ­ность стандарта второго поколения
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов