Первые из могикан судьба и рок а. Буйнова icon

Первые из могикан судьба и рок а. Буйнова



НазваниеПервые из могикан судьба и рок а. Буйнова
Дата конвертации17.07.2012
Размер323.87 Kb.
ТипДокументы



ГЛАВА 1


ПЕРВЫЕ ИЗ МОГИКАН


СУДЬБА И РОК А.БУЙНОВА


Часов около четырех пополудни моя видавшая виды «Волга» тормознула на площадке у дома 15/22 по Волоколамскому шос­се. В одной из квартир на пятом этаже меня уже ждали. Благо­даря отменной хозяйке, жене Буйнова Алене, здесь все было готово, чтобы мы могли без всяких неудобств предаться вос­поминаниям нашей неожиданно тоже прошедшей юности. Юности, которой было суждено, хотя мы тогда этого и не подоз­ревали, стать матерью нынешнего, вмешивающегося во все сто­личные устои московского рока...

Поудобнее усадив меня, сам хозяин устроился в кресле, и я стал счастливым свидетелем следующего его рассказа:

— Если бы среди рок-музыкантов была заведена автобиогра­фическая анкета, я бы заполнил ее скорее всего так...

Буйнов Александр Николаевич. Родился в Москве в 1950 го­ду, 24 марта. Мать, Клавдия Михайловна, в девичестве Косова, родом из тульского города Ефремова, из разорившейся семьи. Была музыкантом. Часто вспоминала свое довоенное музыкаль­ное училище и все повторяла, что оно было не то, что тепереш­ние, а основательное — на всю жизнь. Отец — тоже из Ефремо­ва, из раскулаченных кузнецов. «Раскулаченный», в кавыч­ках, естественно: в наше время многое воспринимается по-дру­гому. Точнее, кузнецом был мой дед, у него была кузница, одна на весь город, и каменный дом, а отец был летчиком в войну. До войны учился в физкультурном институте и тоже позже расска­зывал, как серьезно в те года учили и учились. Я, наверное, не выдержал бы такой учебы. Все было очень серьезно, вплоть до философии. Был какой-то всеобщий подъем. Шли тридцатые годы. Во всем чувствовалась колоссальная ответственность.

Отец — такой... живой человек, зеленоглазый мужичок, сим­патяга, весельчак, черненький такой, курчавенький, весь волосатенький. А мать — ласковая медведица, такая медлительная, тяжелая на подъем. И то, и другое, пожалуй, слилось во мне: то загораюсь и сгораю дотла, то еле-еле зажигаюсь и потом дол­го-долго тлею, пока опять не вспыхнут отчего-то отцовские иск­ры...

Как бы там ни было, но именно мать в пять лет отдала меня в музыкальную школу — в «музыкалку» на Мерзляковке. Мы ее так и называли — «Мерзляковка». Учился нормально, по клас­су фортепьяно. Тогда повально увлекались классическим репер­туаром, буквально устраивали соревнования: кто больше знает классики или кто первый по технике. Очень сильная и интерес­ная была мерзляковская школа-семилетка.

С педагогами повезло. Фортепьяно вела Татьяна Корнильев-


Буйнов со своей всевидя­щей и вездесущей супру­гой Аленой.


jpg" name="graphics1" align=bottom width=220 height=334 border=0>




на Брянцева — педагог старой школы, лет под пятьдесят ей тог­да было, точно помню — курила папиросы, такая худая, сдер­жанная, высокая и стройная, ну, словом, из тех, из бывших... Я ее очень уважал. Хотя по фортепьяно у меня шли одни трояки, редко четверки и пятерки, школа была пройдена очень серьез­ная: до сих пор я, как, впрочем, и большинство моих товарищей по року, питаюсь в основном тем, что удалось получить в том или ином хорошем музыкальном заведении. Поэтому распростра­ненные разговорчики об отсутствии музыкальной культуры у нас, посвятивших себя рок-музыке, чаще всего «обычная лажа». Кстати, на выпускном экзамене за исполнение «Бассо остинато» Родиона Щедрина появилась и долгожданная пятерка, которую, признаюсь, заработал во многом благодаря брату Аркадию, «приковывавшему» меня собачьей цепью к ножке рояля... Сохранились такие картинки детства. Мать в молодости дру­жила с легендарной летчицей Мариной Расковой, а после ее ги­бели — с ее мамой, жившей в просторной квартире в одном из


огромных «сталинских» домов на улице Горького. Идя к ней в гости, мать, бывало, брала и меня. Больше всего запомнились книжки Марины Расковой. В то время мы — отец, мать, трое братьев и я — жили в коммуналке в Большом Тишинском пере­улке, занимали одну комнату, где стоял только рояль и... нары, их отец сделал для детей, а они с матерью спали внизу. Тех ста­рых деревянных домов уже нет, их снесли. Здесь проходило мое счастливое детство.

Я очень рад, что ребенком застал уютные московские двори­ки, в теперешних безграничных пустынных дворах среди хру­щевских и брежневских «коробок» современные дети очень не­счастны: кроме подъездов, им некуда деться. А у нас тогда в каждом дворике были свои сараи, в них — топились печки, и вообще тогдашняя Москва была какая-то очень домашняя... Ребятам было раздолье. Родителям же казалось, что мы должны стремиться жить по-другому, а для этого нужно много учиться, ну и тому подобное.

Особенно «комплексовала» моя мать: бывая в доме Раско­вой, она мечтала, чтобы и я вырос интеллигентным человеком и смог жить так же, как ее знаменитая подруга. Мечтала и делала все, что могла, чтобы я стал по-настоящему образованным и культурным. Между тем и в коммуналке, и во дворе приходилось выслушивать совсем иное: то из одного, то из другого угла лете­ло в меня оскорбительное слово «интеллигенция». И я стеснялся носить беретку, стеснялся ходить с нотами в папочке, стеснялся чистеньких, пусть залатанных, но отутюженных брючек, стесня­лся всего того, что тогда считалось исключительной привилегией интеллигенции. Поэтому, когда шел в музыкальную школу, я старался избегать встреч с окружающими, особенно со своими друзьями по двору, которыми верховодил дворничихин сын Колька Лазарев. Презрительное отношение к интеллигенции было в те времена в старых московских двориках очень зара­зительным и распространенным, тем не менее я все-таки при­лежно продолжал посещать свою «Мерзляковку», где мало-по­малу с терпеливой помощью Татьяны Корнильевны Брянцевой начинал жить совершенно новой жизнью. «У Буйнова «душев­ный полет»,— любила говорить в мой адрес Татьяна Корниль-евна, и я этим страшно гордился.

Однажды Татьяна Корнильевна, заметив капельку крови на моем воротничке, неожиданно для себя извлекла из-под него крупного клопа и вскрикнула: «Ой! Сашенька, да не в метро ли ты его подцепил?» Сказано это было прежде всего для других, чтобы не поранить мое самолюбие. Она-то знала, что я добира­юсь в музыкалку пешком, а не на метро: Тишинский рынок, Зоо­парк, далее площадь Восстания, улица Герцена и Мерзляков-


ский переулок — вот мой маршрут. Так начиналась моя жизнь

в музыке.

Первым моим прикосновением к року оказалось знакомство с нашумевшей в те годы музыкальной новинкой, которую «за­нес» в нашу «Мерзляковку» один парень, называвший ее «Чит-та-нага Чуча». Я с ходу «заболел» этой очень экзотической мелодией и стал напевать ее до посинения не хуже того чувака, какого так потрясно демонстрирует актер Филиппенко. А как я завидовал ребятам, которые имели возможность слушать эту новую для нас музыку, что называется «в натуре», с пластинок или по радиоприемнику. В ход пошли записи «на костях» — пластинки-пленки, неведомо кем подпольно нарезавшиеся на рентгеновских снимках. О личных магнитофонах еще и не меч­тали. Потом дошли песни Боба Дилана. И, наконец, до меня долетело магическое слово «Битлз» — «Жуки».

По времени это совпало с окончанием «Мерзляковки» и пере­ездом нашей семьи в район Ленинского проспекта на улицу Марии Ульяновой. Именно с этого времени я начинаю отсчет моего непосредственного участия в первых рок-группах, или, как их тогда называли, бит-группы, или еще — вокально-инструмен­тальные ансамбли с электромузыкальными инструментами. Кстати, я любил рисовать. Поэтому здесь, в районе Ленинского проспекта, пошел в школу с художественным уклоном. В ней-то и произошло мое первое, в какой-то мере случайное, явление народу в качестве рок-музыканта. Справедливости ради замечу, что похожие группы от бит-музыки стихийно возникали и в других московских школах. Так что прежде всего обычные шко­лы оказались первыми колыбелями отечественного рока.

Вначале многие только слушали ту непривычную музыку, какая все чаще «доставала» нас из-за рубежа, но где-то классу к девятому появилась тяга к самовыражению, и мы организо­вали первый в нашей школьной округе джаз-бэнд «Антихрис­ты». Мы — это Саша Платонов (барабан), Васька, фамилии не помню (гитара), и я (фоно). Уже тогда было модным «проявить себя» против родителей, да и вообще — против всего, что сковы­вало наши «я». Обращались друг к другу мы англоизированным языком: Ваську я звал «Вэйс», а он меня — «мистер Буэн». Почему джаз-бэнд, а не бит-группа? Да потому, что, подражая «битлам», мы все-таки больше действовали в джазовой манере, да и наш инструмент был самым обычным, а посему мало годился для электромузыкального воспроизведения нот. «Тарел­ку» нам заменяла крышка от большой старой кастрюли, а бара­банную установку — обыкновенный пионерский барабан и са­модельные палочки, зато вот фоно и Васькина шестиструнка были настоящими. Струны «точили» сами, чтобы они не были


шершавыми... Тут для лучшего восприятия того, о чем рассказы­ваю, стоит окунуться в молодежную атмосферу тех лет.

На наши школьные вечера сходился народ из многих сосед­них школ. В нас, пытавшихся во всем копировать знаменитых «битлов», влюблялись старшеклассницы близлежащей школы с музыкальным уклоном, и мы отвечали им взаимностью. И ког­да другие девчонки пытались нас отбить у своих подруг, мы не поддавались и четко хранили верность своим единственным тог­да избранницам. Мы целовали их и провожали до дома — вот и вся была у нас с ними любовь. Зато целовались мы — до тре­ска за ушами... Делали причесочки— не причесочки, а такие примитивные чубчики, которые причесывались перед школой, а после школы напускались на глаза — вот тебе и готовый «битл».

Мы еще не знали, как и кого из «Битлз» зовут, чем они зани­маются и что играют. Услышав же их песни, мы их выучили и стали исполнять на школьных вечерах, какие в ту пору устраи­вались довольно часто — раз или два в месяц. Надежда Трофи­мовна, учительница по истории, а позже завуч, явно симпатизи­ровала нам и с юмором называла «джаз-бандой». Короче, нача­ло было положено. И... понеслось: Чак Берри, вся веселая тви-стомания, буги-вуги, Чабби Чекер, Пэт Бун, твист «Эгэйн»... Был у нас и страшно забойный хит — «Рок-н-ролл мьюзик». На этих вечерах с девчонками пришлось открывать «все свои та­ланты»: для этого я научился играть рок-н-ролл и что-то петь, естественно, ужасно коверкая английские слова. Под рок-н-ролл выдавал какие-то совершенно невероятные, но, как мне каза­лось, очень английские выражения, переписанные с шипящей пластинки, действительно нарезанной «на рентгеновских кос­тях».

И все же мне сопутствовал большой успех, мой первый лич­ный успех. Да! Это было по тем временам, как я сейчас понимаю, такое откровение, так здорово! Хотя в принципе играли мы ужасно, однако то, что мы делали, было действительно чем-то новым, чем-то сверх... Тогда, в середине 60-х, когда новые музы­кальные течения только проникали к нам, на них еще не обраща­ли особенного внимания. Запреты пошли после, когда обозна­чился перегиб, направленный против взаимных влияний одной культуры на другую.

Самыми первыми ласточками, я бы сказал, предтечами рус­ского рока в Москве были, если мне не изменяет память, группы «Грифы», «Скифы» и «Соколы». Правда, они не сделали особой погоды. Перемена музыкального климата началась именно со второй рок-волны, в которой волею многих судеб очутился и я. А представители первой рок-волны быстро сошли со сцены и тут же как-то потерялись. И все же, как сейчас, я вижу группу


«Грифы», ее солиста Александра Шустова и его музыкантов в темных длинных очках, напоминающих огромные черные фасо­лины. Теперь такие же носят музмены «новой волны». Это был период, когда натягивавшиеся с мылом брюки-дудочки быстро вытеснялись дышавшими свободой брюками клеш! О! Как мы, школьные джазмены, завидовали тем, кто имел такие шикарные брюки. И мне тогда тоже они казались верхом всех мечтаний. Я даже пытался переделать обычные школьные штаны, но, разу­меется, из затеи расклешить их не вышло ничего путного. А между тем и к нашим «Антихристам» начал проявляться интерес со стороны: нас стали приглашать в другие районы Москвы. Иногда даже за деньги — платили рублей по 30 на всех. Однако по тем временам это были настоящие большие деньги. Уровень наш рос, и мы уже могли конкурировать с дру­гими видными группами. Как-то в одной школе нам пришлось выступать рядом с местным ВИА. Мы что-то исполнили, они что-то исполнили, в итоге публика предпочла нас и захотела, чтобы мы играли еще, а нашим конкурентам сделала «большой привет», хотя у них уже была бас-гитара, а мы даже не знали, что это такое. Слушавшие наши концерты визжали, орали, хло­пали, топали — вот так нас, в конце концов, и выбрали в число лучших. Мы чувствовали себя чуть ли не наследниками «Битлз», клешили штаны, на пиджаках срезали воротники, делали при­чески... Я очень сильно переживал, что у меня вьющиеся волосы, и, чтобы их хоть чуть-чуть распрямить под «Битлз», мочил и до одурения сушил над газом. Однако главным была музыка: ни одеждам и ни девочкам, а ей посвящалось все свободное время.

' И вот наступил час, когда пришлось решать даже такой сумасшедший вопрос: девятый класс или музыка? И... я бросил школу. С тезкой Александром Градским отправился в свои пер­вые настоящие гастроли. Осталось яркое воспоминание от пер­вой встречи с ним: Градский в светлой заячьей шапке-ушанке, в пальто, расхристанный весь, зато у него уже была настоящая битовая гитара. Называлась она «Клира». Знаменитая очень гитара. Мы на ней много и многое поиграли. Ничем другим тогда он особенно не выделялся, как, впрочем, и я. В моей памяти ри­суется такая картинка: МГУ, главное здание, кажется, клубная часть, Градский и я садимся на мраморные ступени, это прямо внутри здания, вокруг нас сразу собирается толпа, и мы начина­ем петь песни «Битлз», а студенты начинают нам подпевать и аплодировать. Шел 1966 год.

Вскоре мы объединились в группу «Скоморохи». Кроме нас, в нее вошли:Владимир Полонский (ударные инструменты) и Са­пожников (бас-гитара), однако совсем скоро его заменил Юра


Шахназаров. Первое время я за неимением органа «долбил» на фоно. Соло-гитару и вокал взял на себя Градский, впрочем, при необходимости пели все.

Мы еще не назывались «Скоморохами», хотя уже выступали втроем: Градский, Полонский и я. Это было в какой-то школе — Градский кричал без микрофона так, что было слышно на все здание. А я так громко старался играть на фоно, что ломались молоточки... Полонский изо всех сил молотил на барабане, и мне, чтобы было слышно, приходилось брать в руки эти моло­точки и долбить ими по клавишам. «Завод» был страшный! При этом надо было и топот ног перебить...

Кто первым предложил назваться «Скоморохами»? Кажет­ся, Градский! До «Скоморохов» каждому из нас уже довелось где-то поиграть. Например, я, кроме школьной, уже поработал в одной из групп МГУ, носившей крутое название «Кварки». Пригласил меня туда студент Олег Бурыкин, кажется, с физфа­ка. Играл он на соло-гитаре, а я тогда впервые попробовал иг­рать на «басах». В «Кварках» была бас-гитара с металлически­ми виолончельными струнами. Мы отыграли несколько концер­тов, один даже в ДК МГУ. Именно Олег Бурыкин тогда очень повлиял на меня — он сказал: «Знаешь! Давай пиши песни, а я буду делать тексты на английском!» Это меня поразило. Однако я решил попробовать... То были мои первые композиторские по­пытки. Сам я тогда до этого бы не додумался: какие могли быть русские битовые песни! Я тогда видел, что новая музыкальная культура приходит только с Запада.

Все же взялся попробовать — и неожиданно мои опыты ока­зались весьма удачными: две мои песни сразу запели (одну из них — «Шелковую траву» — Малежик поет до сих пор, дру­гую — «Меня маменька вскормила» — Сашка Барыкин пел в «Самоцветах», как песню из спектакля «Город на заре» в пос­тановке Геннадия Юденича). Что касается Градского, то он ха­живал в МГУ в самую известную тогда группу «Скифы», кото­рые, как мне приходилось слышать, играли в звериных шкурах и играли так, как никто. Особенно блистал соло-гитарист Сергей Дюжиков, работающий сейчас с Малежиком. Рядом с Дюжиковым гремели имена басиста с самодельным «басом» Виктора Дегтярева и Юрия Валова (настоящая фамилия, ка­жется, Малиновский), позже уехавшего в Америку и основав­шего вместе с Александром Лерманом в Сан-Франциско рус­скую бит-группу «Юра и Саша», концерты которой, как сообщал летом 1976 года «Голос Америки», идут с полным аншлагом. Лерман же, видимо, один из самых способных из нашей рок-вол­ны, уехал за границу позже, в декабре 1975-го, ярко заявив о себе перед этим и в «Скоморохах», и в «Ветрах перемен», и в


«Араксе», и в «Веселых ребятах», и в «Добрых молодцах»... Говорили, он попал к суперзвезде 60—70-х годов Тому Джонсу. Так вот, Градский, уже знавший ко времени знакомства со мной «Скифов», свел меня с Дюжиковым, который, если мне не изме­няет память, учился в университете. Благодаря Дюжикову в 67-м году я впервые увидел и услышал настоящий битловый диск, называвшийся «Сержант». До этого мое музыкальное би­товое самообразование строилось только «на костях», больше шипевших, чем певших, но все-таки хоть как-то утолявших наш дикий музыкальный голод. От «Сержанта» я, конечно, обалдел. Вспоминается, что и Градский рассказывал мне, как он до нашего объединения в «Скоморохи» уже поиграл и даже по-гастролировал в составе созданного им трио «Лос-Панчос» вро­де бы по Донецкому краю. Все это производило впечатление, и мы, кроме обычных чисто музыкальных обязанностей, довери­ли ему роль менеджера «Скоморохов». Справлялся он с ней как заправский бизнесмен. Так что, наверное, в наши перестроечные времена ему в этом смысле мало пришлось перестраиваться. Скорее, он ощутил перестройку, как рыба, попавшая из болота в Мировой океан.

Репетиции «Скоморохи» проводили уже под воздействием прослушанных почти «в натуре» «битлов», то есть с учетом плас­тинок. Правда, «тренироваться» приходилось в каком-то сарае на страшном холоде. Позже мы перебазировались в МЭИ, где в те годы (67—68-й гг.) находили пристанище многие любитель­ские бит-ансамбли. Отчетливо помню, как Макаревич со своей «Машиной Времени» и мы играли в МЭИ на разных этажах од­новременно: мы — наверху, а он со своими — внизу. Примерно в те же дни на «роковом» горизонте появился один из первых рок-поэтов, Валера Сауткин, точнее, наш персональный «тексто­вик». На его слова тогда еще совсем юный Юра Шахназаров — между нами — «Шах» — написал, может быть, самый забойный из хитов того времени «Мемуары». Помнишь? «Скоро стану я се­дым и старым, вот тогда и напишу я эти мемуары...» Кстати, эта песенка уже в исполнении «Аракса» в 74-м году попала в извест­ный фильм Данелии «Афоня». В фильме на танцах играет как раз «Араке» в составе Шаха, Лермана и Полонского. Двое пос­ледних к тому времени по стечению обстоятельств были вынуж­дены уйти из «Веселых ребят» в «Араке», который по приглаше­нию Марка Захарова, главрежа Ленкома, перешел в театр и та­ким образом где-то с осени 73-го года «превратился» из люби­тельского в профессиональный. Но! Вернусь к нашему приста­нищу в МЭИ.

Там мы, «Скоморохи», давали свои первые, нашумевшие на всю Москву концерты и устраивали сногсшибательные танцы.


Естественно, инструменты доставали или мастерили кто как мог. Вскоре последовал ряд гастролей, в общем-то особого следа в моей памяти не оставивших, за исключением выезда во Влади­мир и выступлений по области. Там мы удачно поработали месяца два-три. Жили на квартире у Вилена Дарчиева. Он в этой «бодяге», в этой Владимирской филармонии, был и конфе­рансье, и директор, и кто угодно... День у нас начинался с чашки кофе с молоком. Напротив квартиры виднелась реклама ресто­рана «Лада». Мы выпивали кофе и шли первым делом чинить дарчиевскую машину. Полдня мы чинили эту машину. Ну, ко­нечно, не как опытные мастера, а просто чистили, драили, под­кручивали ослабевшие гайки. У него была старая «Волга», и, разумеется, существенно вдохнуть в нее жизнь мы не могли, однако вкалывали над ней от души. Ведь благодаря этому у нас было надежное жилье, настоящая творческая деятельность и какие-то деньги. Правда, не совсем личные: большая часть из зарабатывавшихся и тогда, и позже денег вкладывалась нами в общий котел, который находился в диване на квартире у Град­ского на Мосфильмовской. Когда мы приходили к нему домой, Градский, бывало, открывал диван и говорил: «Вот наши день­ги!» На дне равнодушно серели потертые и смятые рубли, трояки и пятерки, и совсем редко краснели замусоленные до неузнава­емости и когда-то розовые десятки. Деньги хранились у Град­ского, потому что из нас он был человек самый экономный: мог спокойно прожить на 30 копеек в день, впрочем, чаще всего он так и жил. Но самое главное, находясь у Вилена, мы имели чет­кую возможность репетировать в свое удовольствие столько, сколько сможем, и при этом не голодать: кофе и картошка, иногда со шкварками, нам всегда были обеспечены... Не помню почему, но Градский поиграл с нами там немножко и куда-то уехал. В общем-то музыкальное путешествие по Владимирской области принесло нам не только деньги (рублей по 500 на брата) и имя, но и дало профессиональный подход к делу.

Путешествуя по Владимирщине, мы по подобию ресторана, напротив которого жили, для хохмы временно называли себя «Лада». На заработанные деньги я купил себе орган «Юность», что по тем временам было для нас больше, чем драгоценностью. Так у меня появился первый по-настоящему битовый уже элект­ромузыкальный инструмент.

По возвращении в Москву мы по Чуковскому создали «Му­ху-Цокотуху», как я теперь понимаю, первую в Москве, а может, и в мире, рок-оперу, хотя тогда мы ее такой совсем не считали, потому что само слово «опера» для нас плохо сочеталось с уни­кальной музыкой «Битлз». Писали эту рок-оперу, как и «Гимн «Скоморохов», все вместе, и мне непонятно, почему вдруг Град-




«На заработанные деньги я купил себе орган...»

ский, выпустив пластинку с гимном, поставил под ним только свою фамилию. Есть у Саши такая манера... Когда писался «Гимн «Скоморохов» — это было у меня дома,— с нами рядом находились и Лерман, и Шахназаров, и они-то не дадут соврать! Короче говоря, первую часть написал Градский, а вторую часть написал я. Я обиды не держу, но факт есть факт.

Популярность «Скоморохов» росла с бешеной скоростью. Откуда-то у меня появились красные сафьяновые разрисован­ные сапоги с загнутыми носами. Кто-то подарил старые и жутко потертые джинсы. Тогда «блюджинс» было что-то потрясающее. Кстати, под конец они истрепались так, что им бы позавидовал даже вождь московских хиппи по кличке «Солнце». Градскому же с Полонским они показались слишком вызывающей претен­зией на свободу, и они хором потребовали моего отречения от та­ких «проамериканских» штанов. Мой протест не был принят... Короче говоря, а дело было во время гастролей, в гостинице,— сняв перед сном свои ненаглядные «блюджинс», я с явным чув­ством превосходства перед остальными «Скоморохами» торже­ственно повесил их на спинку кровати, потом улегся и с ощуще­нием исполненного долга уснул. Однако утром джинсов на


спинке кровати не оказалось. С вызывающей аккуратностью они были распластаны на полу. Я мигом вскочил и с ходу попы­тался надеть их, но увы... в руках оказались лишь клочки моих дорогих и незабвенных штанов. И тогда смехоподобное ржание в два голоса потрясло гостиницу. Оказывается, ночью Градский с Полонским прикрутили шурупами мои джинсы к полу так, что стоило мне их дернуть, как они тут же прекратили свое сущест­вование...

Другой достопримечательностью моего одеяния была руба­ха, точнее, я надевал мешковину: буквально мешок с дырками для рук и для головы. Аналогично одевались и остальные. Вот такие мы были «Скоморохи». Иногда выступали раскрашенные до ушей. На барабанной бочке бросалась в глаза надпись «Ско­морохи». Юра Шахназаров познакомился с нами и вошел в группу благодаря тому, что, учась в МЭИ, имел возможность часто бывать на наших репетициях и тем самым быстро проя­вить свой талант в уже очень популярных «Скоморохах». Этот хороший для меня период закончился в 70-м году. Меня проводили в армию. Среди провожавших запомнились: Рита Пушкина, Валера Сауткин, Градский, Шах, Саша Лерман. Кстати, именно под влиянием Лермана я и написал «Шелкова ковыль, трава-мурава...». У Лермана были особенно яркие тогда песни а-ля рюсс. Мне кажется, хоть и много у Градского плюсов, а все же Лерман тех лет — фигура более колоритная и влиятель­ная. Его музыка — какая-то живая смесь ирландского, еврейс­кого и русского, но с сильным российским акцентом. Остается только жалеть, что он не смог расцвести полным цветом на Ро­дине, а отправившись на чужбину, оказался вынужденным жить по иным музыкальным и общественным традициям. Ведь, как из­вестно, жить в обществе и быть свободным от него невозможно. Лерман, может быть, как никто в те годы, решился и запел бит на русском языке. Другие тоже пели, но чаще всего какой-то тупой и холодный официоз. А у Лермана была фольклорная, а значит, живая струя. Это у него здорово получалось, хотя он и был моложе нас. Жаль, очень жаль, что ему не давали дороги. В этом смысле судьба Градского, правда, не без его личной активности, сложилась куда удачней. Теперь и газета ЦК «Со­ветская культура» величает его «патриархом русского рока». Лерман за границей, но он тоже не меньший наш патриарх. Итак, у меня начался армейский период. Шах из дивана Градского, где находился банк «Скоморохов», «выбил» на это дело 70 рублей. Дальше, при всех моих сотоварищах по року, я был торжественно пострижен — на проводах состригли мои локоны, ими в мое отсутствие ребята обвешивали орган во время выступлений. Кстати, на нем стал играть Игорь Саульский, сын


известного композитора; позже Игорь тоже эмигрировал в Шта­ты. В те тухлые времена многие из подающих музыкальные надежды разными правдами и неправдами выезжали на Запад искать свое место под солнцем. Шел май 70-го. Об этом ритуале с моими кудрями писал мне Градский. Он же на концертах с хохмой объявлял горячим поклонникам «Скоморохов», что во­лосы, которые вы имеете честь видеть, принадлежат нашему незабвенному Буйнову, он сейчас в армии, но эти волнистые пряди означают, что Буйнов всегда среди нас. Такие юморнухи обычно вызывали новый прилив восторга и аплодисментов, что, в свою очередь, придавало новую энергию «Скоморохам».

Однако, вернувшись из армии, я решил вновь серьезно заня­ться музыкальным образованием и определился на учебу в учи­лище имени Гнесиных. Между тем через Шаха я познакомился с Эдиком Касабовым, студентом экономфака МГУ. Эдик — че­ловек высокой культуры, красавец армянин, напоминавший чем-то знаменитого бразильского футболиста Ривелино, прек­расно сложенный парень, спортсмен и, судя по всему, нормаль­ный студент (учился на отделении зарубежной политэкономии). Это своеобразная дипломатическая школа МГУ, и в нее тогда попадали либо дети очень высокопоставленных родителей, либо по великому блату дети тех, кого называли «папа-сертификат», либо известные спортсмены и особо подающие надежды студен­ты. Эдик как раз относился к последним: был известным прыгу­ном в воду и человеком, энергично интересовавшимся пробле­мами управления в фирмах США и Японии. Сейчас он канди­дат наук по этому делу. Благодаря обучению на «зарубежке» Касабов достаточно свободно владел английским и имел доволь­но удачное, по мнению ходивших к нам на концерты американ­цев, произношение. К сожалению, его спортивная карьера не­ожиданно потерпела катастрофу: будучи включенным в олим­пийскую сборную, Касабов во время одной из тренировок перед поездкой в Мехико неудачно прыгнул с десятиметровой вышки и ударился глазами о воду, в итоге началось отслоение сетчатки глаз и быстрая потеря зрения, угрожавшая полной слепотой. С помощью врачей из клиники Гельмгольца ему удалось в какой-то мере вернуть зрение, однако о продолжении спортивной карь­еры не могло быть и речи. Но надо знать волю и талант Эдика; Талант, говорят, имеет свойство трансформироваться, показы­вая высочайшие результаты всегда, к какой бы области он ни обращался. Не знаю, как вообще, но с Касабовым эти метамор­фозы полностью себя оправдали.

Еще с повязками на глазах он взялся за гитару и начал с «нуля» постигать бит. А ко времени выписки из больницы его музыкальное хобби уже начинает конкурировать с его основной


специальностью. Он мало-помалу подбирает музыкальных единомышленников у себя на факультете и в конце концов с Лехой Пантелеевым (соло-гитара) и братом Гариком (удар­ные) организует первую более или менее известную в универ­ситете «битовую команду», которая через пару лет, претерпев ряд изменений, станет колыбелью для «Аракса», одной из самых знаменитых в Москве, да и в Союзе, групп. Сам Эдик выберет амплуа басиста и исполнителя английских песен. Его хорошие знания языка станут просто незаменимыми для «Аракса». Столь подробно об Эдике говорю не только потому, что именно он вопреки многим россказням, в том числе и Беликова в газете «Советская торговля», стал истинным основателем «Аракса», но еще и потому, что название группа «Араке» получила в честь мамы Эдика, которую звали Аракса и которую он очень любил. Да ты же сам свидетель, как в одном из блоков зоны Ж главного здания МГУ, где было общежитие экономистов (Ка-сабов, кстати, родом из Баку), долго придумывали новое на­звание уже популярному ансамблю «Экономисты» и в конце концов решили присвоить ему имя мамы Эдика. И это было справедливо. Ведь именно мама Эдика более шести месяцев бессменно дежурила у кровати в то время «слепого музыканта» и в итоге помогла сыну вернуться к свету, а сын, создав одну из самых ярких в Москве бит-групп, не мог не посвятить ее славу своей матери; да и группа при выборе названия не могла не пой­ти навстречу своему «духовному отцу и создателю», ибо во мно­гом благодаря Касабову взошла звезда «Аракса». Конечно, не последнюю роль при выборе имени сыграло и то, что ко времени начала расцвета «Аракса» большую часть его составляли армя­не: Эдик Касабов (бас-гитара), Гарик Касабов (барабанщик), Юра Шахназаров (соло-гитара) и менеджер группы и владелец аппаратуры Юрий Сааков. Шах, правда, единственный из них был коренным москвичом и армянином только по отцу.

«Араке» тогда процветал, но достичь полного расцвета ему мешало отсутствие органа, в связи с чем Шах от лица остальных и провел переговоры со мной. Я, естественно, с огромным удо­вольствием принял предложение присоединиться к столь яркому и, пожалуй, самому авангардистскому по репертуару и качеству его исполнения в Москве составу. Это отвечало и моим замыс­лам на более высоком уровне продолжать музыкальное само­образование и учебу в Гнесинском. Немного погодя «Араке» еще более окреп — к нам из «Витязей» под управлением Валер­ки Шаповалова (пусть не путают с другими нынешними Шапо­валовыми, я-то имею в виду университетского электротехника) перешел Боря Багрычев. Звали мы его «Багрычев». Так вот, Багрычева считали тогда самым лучшим московским ударни-


ком: он один «стучал» то, что все трое ударников из «Сантаны» вместе. Недаром ходили разговоры, что по Би-би-си его назвали «русским Джинджер Бейкером», то есть сравнили с запад­ным королем барабанов тех лет.

Нисколько не принижая достоинств Багрычева, не могу, тем не менее, забыть и Юру Фокина — ударника из микояновских «Цветов». Имеется в виду группа под управлением Стаса Нами­на — внука известного революционера Анастаса Микояна. Так вот, Юра Фокин был не только достойным конкурентом Багрыче-ву, но в чем-то и превосходил его, хотя, конечно, в целом сим­патии были на стороне ударника из «Аракса». Кстати, Фокину, как и Саульскому, и Лерману, дома должным образом ходу не дали, и он тоже отправился за кордон. Однако и там музыкаль­ная судьба его как-то не сложилась, и он, насколько мне извест­но, отчаявшись в поисках самого себя, ушел послушником в один из русских монастырей в Америке. Да, немало талантов в застойные годы потерял наш Союз...

Только пришел из армии, как тут же с Градским поехали на гастроли в Куйбышев и Тольятти. Я еще был лысый. Но в «Ско­морохах» не задержался и года, с лета 72-го по лето 73-го отыг­рал в «Араксе», снова, как и перед армией, оставив учебу в Гне­синском, потому что обучение в ходе практики я всегда предпо­читал кабинетным пиликаньям. «Араке» прославился, играя композиции «Сантаны», «Тен йиэз афте», «Лед Зепеллин», «Дип пёпл» и, разумеется, пользовавшиеся спросом свои вещи, вклю­чая уже популярные «Мемуары», «Маменьку», «Шелковую тра­ву» и т. п. И вообще, если ты помнишь, мы очень много импрови­зировали, но прежде всего «Араке» славился тем, что иностран­цы, и не без оснований, считали его советским двойником «Сан­таны». Действительно, хорошие записи с наших концертов нель­зя было отличить от диска, и это при том, что мы писались, что называется, «живьем».

Вспоминается единственное письмо в армию от Градского. Саша писал, что «все скурвились, что все дерьмо кругом, и что «Скоморохи» разваливаются. Короче говоря, быстрей возвра­щайся!». Когда я вернулся, то понял, что не «скурвились», а про­сто пришло время — люди повзрослели: кто-то женился, у кого-то ребенок появился, у Шахназарова, например... Образовались семьи, и, значит, надо было как-то определяться. А все эти юно­шеские задорные дела насчет денег в общую кассу так и оста­лись задором, потому что мы до сих пор не знаем, куда наши де­ньги делись. Очевидно, остались в диване у Градского, у нашего бессменного «банкира». Это абсолютно точно. После гастроль­ной поездки в Куйбышев деньги наши также разошлись. Снача­ла Градский не хотел нам платить, потом заплатил какую-то ми-


зерную сумму. Он, как любил утверждать, всегда думал о буду­щем группы, но, оказалось, не о нашем будущем, а о своем, по­скольку, будучи менеджером с нашего согласия, он автоматиче­ски и самих «Скоморохов», как творческую единицу, выдавал за сугубо свой удел. В общем дело кончилось распадом старых «Скоморохов», а новые, как известно, толком не состоялись, хотя позже и вышли «скоморошьи» пластинки. Эти пластинки в действительности отражали то, чего нам совместно удалось достичь в наши лучшие дни,— пластинки были только отзвуком старых «Скоморохов». Сейчас, конечно, на все это наплевать, но тогда это нас разъединило. Хотя мы и были в обиде, но не из-за денег, потому что тогда не за деньги играли...

Возвращаясь к «Араксу», хочется сказать, что вот в нем-то материальный вопрос был урегулирован настолько, что ничто не мешало нам действительно наслаждаться творчеством и по-нас­тоящему дарить радость тем, кто приходил потанцевать или просто послушать хорошие битовые вещи. Уже перед переходом на профессиональные рельсы в Театр Ленинского комсомола «Араке» — где-то во второй половине 73-го года — играл в Лю­берцах так, что нас постоянно атаковали заманчивыми предло­жениями самые разные видные деятели культуры. И в конце концов мы выбрали договор с Марком Захаровым, обещавшим музыкальную карьеру, и не где-то на Западе, а в родных стенах. Нам гарантировались постановки советских рок-опер на сцене театра. И, подчеркну, Марк Захаров сразу стал сдерживать свое слово: организовав творческое содружество «Аракса» и тог­да еще начинающего Коли Караченцова, Захаров в 74-м поставил рок-спектакли «Автоград-ХХ1» и «Тиль», а позже — «Звезду и Смерть» и «Юнону» и «Авось», принесшие «Араксу» всемирную славу. Не могу забыть и того, как высоко оценивали мастерство «Аракса» еще в Люберцах наши талантливые сото­варищи по року; например, Саша Барыкин (правильно — Бы-рыкин) ходил к нам с широко открытыми глазами и восхищенно говорил: «Вы просто обалденно играете!» Однако лично мне раз­делить последующую славу «Аракса» не пришлось — чуть рань-ще я был приглашен в «Веселые ребята». Главную роль сыграли материальные интересы — появились семья, ребенок, которых на любительские заработки я, разумеется, прокормить не мог. Расставались мы тогда чуть ли не со слезами, но ребята меня по­нимали, как поняли (приблизительно через год) и Багрычева, последовавшего за мной в «Веселые ребята». Дело в том, что заработки в те годы в Театре Ленинского комсомола даже у очень известных актеров без рангов редко превышали 130 рэ в

месяц.

К моему приходу в «Веселые ребята» летом 73-го в них уже


успели поработать и Градский, и Полонский, а чуть погодя я перетянул туда и Лермана, и вокалиста Толика Алешина. У нас получился такой интересный голосовой букет... Ведь в свое вре­мя, работая вместе в группе «Ветры перемен», последние очень удачно спелись. Позже появились Барыкин и Малежик. Да! Был однажды такой момент, когда все эти русские рок-звезды Моск­вы собрались и выступали вместе в составе «Веселых ребят». Как они позже разошлись по разным местам, точно не помню, но то, что однажды работали вместе, свидетельствую.

Далее произошло событие, круто изменившее наши судьбы. Году в 74-м или 75-м «Веселые ребята» выступали в Сибири. И вот там, в каком-то Дворце спорта, я обратил внимание на одну певицу, такую хорошенькую, рыженькую девчонку: она выходила петь в мини-юбочке, ножки, фигурка — все было в полном порядке... И я с ходу в нее влюбился. А когда она запела «Я прощаюсь с тобой у последней черты...», я вообще сомлел. До этого я ее не только нигде не видел, но и никогда о ней не слышал, хотя она и вращалась, как потом выяснилось, в москов­ских эстрадных кругах. Короче, сразу я на нее так «запал», что тут же познакомился...

  • Саша Буйнов!

  • Алла! Пугачева...

Мы быстро прониклись взаимными симпатиями. Подогрева­емый чувствами, я не мог мириться с тем, чтобы такая яркая песенная звезда продолжала и дальше оставаться прикрытой тучами эстрады, и поэтому стал агитировать своих друзей по «Веселым ребятам» сходить послушать мою новую знакомую, надеясь с их помощью устроить ее в наш ансамбль. И вот я всех ребят потащил смотреть Пугачеву. Никому из них она тоже не была известна, но уже после первого прослушивания мы все от ее пения просто балдели. И хотя она пела только одну песню, потрясла всех и сразу. А про меня и говорить не стоит... Она вы­зывала такие удивительные чувства, какие до сих пор ни одна советская певица не могла вызвать, то есть то, что мы называем «мурашки». Эти мурашки бегали всегда, когда я слушал ее! Кончилось тем, что всем составом мы пошли к руководителю «Веселых ребят» Павлу Слободкину и предложили взять ее к нам. К общей радости оказалось, что он тоже ее приметил и уже вел с ней переговоры. Короче, получилось так: и мы хотели с ней работать, и она — с нами, и Слободкин во всех отношениях был «за». Так что, можно сказать, Пугачева оказалась среди «Весе­лых ребят» по большой любви. Однако уже через год, когда еще были Лерман, Саша Барыкин, Толик Алешин, кажется, и Мале­жик еще не откололся,— у нас получился раздор, так сказать, на семейной почве...


Отношение к Пугачевой у всех было разное. К примеру, у меня была, так сказать, тайная любовь (я просто млел от нее) и хорошее отношение с ее стороны, которое, к счастью, сохрани­лось и до сих пор. О ее расположении ко мне в те годы говорит, кстати, и надпись на той фотографии, на которой она тебе понра­вилась более всего: «Сашке-какашке от Алки-нахалки». Но, как бы там ни было, среди «Веселых ребят» получился раздор... На творчестве это начало отражаться таким образом, что посте­пенно «Веселые ребята» превращались в обычных аккомпаниа­торов отделения Пугачевой; особенно после ее успеха на меж­дународном конкурсе с песней «Арлекино» и мгновенного пре­вращения ее в главную звезду нашей современной песни... И тогда мы, тогда еще молодые и задорные ребята, решили уйти. Я, скажем, весной 76-го перешел в «Цветы» к Намину, и все остальные тоже разбежались по разным углам. Лерман — за границу. Алешин — в «Араке» и так далее. Однако в «Цве­тах» я пробыл лишь три месяца. История с переходом в «Цве­ты», может быть, не очень интересная, зато очень скандальная... Итак, я прихожу в «Цветы» как музыкант. Со Слизуновым, Ло­севым, Юрой Фокиным, Костей Никольским и девчонками на подпевках пытаемся создать новую программу, кстати, к тому периоду «Цветы» уже не любительская, а профессиональная группа, прикрепленная к Московской филармонии. Как извест­но, я переходил мучительно, живьем отрывая себя от «Веселых ребят». А тут вдруг прихожу в «Цветы», и на тебе — «борьба за металл», то есть скандал с филармонией на уровне ОБХСС... из-за Стаса Намина... Дескать он не ездил на гастроли, но деньги получал как руководитель. Это сейчас можно так де­лать, а в те времена считалось преступлением. И вот ребята на­чали выдвигать худруком меня. Я же решил войти в коллектив демократическим путем. Слава богу, люди все знакомые и с ни­ми все было в порядке. Но скандал уже вышел на уровень фи­лармонии, и начальство стало разбираться, кому же у нас быть руководителем. Ребята стояли за меня, а филармония за Лосе­ва, как за ветерана группы. Стаса же, основателя «Цветов», уже среди них не было. Что самое интересное, я-то ведь шел к Стасу, причем с большим скандалом... При встречах Слободкин и Стае сталкивались по моему вопросу чуть ли не на ножах и говорили друг другу:

  • Да ты же дерьмо!

  • Что? Да я тебя изничтожу! После всех этих скандалов Намин неожиданно оказался не

у дел. А я-то чего? Я шел к Ста-су! А тут ещеизвестный тебе по МГУ Валерка Шаповалов на бубне разыгрался... тоже мне вели­кий бубнист Советского Союза... Одним словом, назревает ни-


кому не нужная революционная ситуация, какая-то бодяга, ко­торая мне совсем не нужна: я думал музыкой заниматься, а тут... Давайте Буйнова сделаем руководителем, хотя я прямо говорил, что на это дело не потяну. Музыкальным еще — может быть, а администратором — никогда. Начальнические должности меня как-то не интересовали, да и не чувствовал я в себе такой струн­ки. Зато, скажем, Саша Градский это очень любил, а Шах... так тот позже вообще стал великим администратором — как-то на гастролях даже во сне командовал... Шучу. Ну да ладно. Вот чем в «Цветах» все кончилось.

Нас с Лосевым вызвали на разговор к директору филармо­нии и обратились ко мне: «Понимаете, Александр Николаевич (мне сразу стало как-то не по себе, противно, что со мною так официально, впервые по имени-отчеству, разговаривают), ко­нечно, вас можно было бы... туда-сюда, но понимаете, Саша Ло­сев у нас давно работает, и нам вроде как-то неловко перед ним...» Короче, подвели к идее, что он должен быть руководите­лем! Когда ребята об этом узнали, устроили забастовку, а завер­шилось все тем, что началась безработица. И тогда мы с Лосе­вым согласились на мировую: давай решать все вместе без вся­кого руководителя. Но тут возникла проблема: куда идти? И мы решаем пойти к Шаху — на слияние «Цветов» с «Араксом». Я-то думал, приду сейчас к старому другу, любимому Шаху, и

Последняя свадьба Юрия Шахназарова... Справа налево: основатели «Аракса» Эдуард Касабов, Александр Буйнов, Юрий Шахназаров и его невеста.




вдруг вижу: передо мной уже не Шах, а театральный админист­ратор ансамбля «Араке» Юрий Михайлович Шахназаров. Вмиг сошел с меня юношеский хмель. Ну а Лосев тогда как-то в сто­рону, в сторону, в сторону... Шах же после этого позвонил мне и, долго походив вокруг да около, в конце концов сказал: «Саня, ты понимаешь; сейчас у меня такое положение, что, если объеди­нимся, то обязательно надо сделать так, чтобы я остался руко­водителем, потому что мне бы очень не хотелось терять приобре­тенный престиж». Короче, и он больше, чем музыкой, заболел администраторскими делами. Прямо-таки какая-то администра­торская эпидемия была. Сейчас-то я понимаю, что это в порядке вещей, но тогда... это меня изумило: что я слышал? Даже без-заветнейше преданный музыке Шах действительно скурвился... на какое-то администраторство! Все! Так был пройден «цветоч-но-араксовский» переулок...

Словом, Шах «напрягся», и мне стало страшно: настоящий музыкант, который всегда и во всем меня слушал,— не слушал­ся, а слушал! — музыкант, с которым мы столько лет друг от друга балдели, и вдруг начал говорить про какие-то важные для престижа (не для музыки, а для престижа!) дела. Я буквально от этих слов «отпал» и «завял». Подумалось: это же гибель! Там — Слободкин. Здесь — Лосев. Тут — Шахназаров, а там — Намин. Музыка кончилась. Началась сплошная руководилия. К счастью, время многих опять подлечило, и стал вновь про­буждаться интерес не только к власти. Все это время я проску­чал дома. И вот... раздается звонок. Звонит Саша Чиненков, трубач. Кстати, после того коллективного ухода в «Веселых ребятах» все еще оставались он, Боря Багрычев и Пугачева. Звонит, значит, Чиня и говорит: «Приходи назад!» Мол, всегда рады, и прочие хорошие слова. А мне как раз некуда было дева­ться. Я тогда уже отчетливо осознавал, что, когда музыкант начинает заниматься администраторством, музыка в нем закан­чивается, а ведь у меня в крови была только музыка! Поэтому я с радостью принял предложение вернуться в «Веселые ребя­та». Слегка приниженный, но в то же время и с высоко поднятой головой, потому что не сам пришел проситься назад, назад меня позвали. В общем-то, не знаю, к счастью или к сожалению, но я вернулся обратно. Льстило только, что Алла Борисовна была рада... Моя незабвенная Пугачева! Она в те дни как раз верну­лась, кажется, из Германии и привезла всем какие-то подарки. И про меня не забыла. Ну и снова началась та самая жизнь, ради какой я прожил большую часть отпущенного мне ге­нами и обстоятельствами срока.

Последовало несколько гастролей по заграницам, а году к 78-му Пугачева кооперировалась уже не с нами, а еще чуть




Они знают друг друга.

погодя — начала совсем самостоятельный путь под сопровож­дение новой группы с участием Шахназарова. Все! До 80-го года больше ничего особенного в «Веселых ребятах» не происходило, если не считать, что трижды то приходил, то уходил из ансамбля Александр Барыкин. Третий его приход, когда он работал в сочинском ресторане «Жемчужина», запомнился особо. Это бы­ло около 80-го года. Он и меня усиленно звал к себе: меня тоже прельщали пальмы, солнце, красота, море, веселье южных рес­торанов и... неплохие деньги за хорошую работу — в «Веселых ребятах» мы получали по 18 рублей за концерт, а здесь можно было сделать гораздо больше. Тогда вообще в ресторанах зара­батывали больше, чем на сцене. И когда однажды я уже серьез­но собрался к нему, загудел тревожный барыкинский звонок: «Буйнов, выручай! Срочно выписывай меня отсюда в «Веселые ребята»!» И начал что-то там про тещу, прописку, выселение... Сашка-то сам парень люберецкий. С трудом мне удалось угово­рить Слободкина, и тот с «ба-альшим напрягом» взял его назад. Однако через пару лет АлБар (так мы между собой звали Бары-


кина) вновь ушел из «Веселых ребят», но на этот раз, кажется, навсегда...

Последний его уход связан с Владимиром Кузьминым. Когда Барыкин, Женя Казанцев, я и Кузьмин встретились на гастро­лях, возникла идея создать совместную группу и уйти: Кузь­мин — из «Самоцветов», а я и Барыкин — из «Веселых ребят». Честно говоря, я засомневался тогда, потому что, если бы пошел за Кузьминым и Барыкиным, то в итоге оказался бы не у дел. И действительно, в скором времени их общая группа разделилась на знаменитый «Карнавал» Барыкина и не менее знаменитый «Динамик» Кузьмина. Где бы был тогда Буйнов — неизвестно! Таким образом мне пришлось остаться в «Веселых ребятах» и дождаться новой волны, так сказать, «звездного часа» «Веселых ребят». Если первая волна была, когда были Лерман, Малежик, Алешин, вторая — с Пугачевой, третья — когда выпустили диск-гигант «Музыкальный глобус», все английские и французские хиты, имевшие в нашем переводе колоссальный успех на Мос­ковской олимпиаде (тогда было модно переводить западные хиты на русский). Четвертая же, самая «забойная» волна, свя­зана с так называемыми «Банановыми островами». В ней уча­ствовали очень интересные люди; из распавшейся группы «Ди­намик» к нам пришли басист Сергей Рыжов и барабанщик Юра Китаев, удачно присоединился в качестве внештатного музы­кального руководителя и начинавший свое яркое восхождение к душам композитор Юрий Чернавский.

И вот все вместе мы выпустили одну из самых первых в Со­юзе кассетных рок-работ под названием «Банановые острова». Кассета наделала много шума. Ходили слухи, что якобы сущест­вует таинственная группа «Банановые острова», но, пожалуй, только очень приближенные к нам люди знали, что это дело рук «Веселых ребят». Здесь очень хочется сделать одно лирическое отступление о судьбе тех, подававших надежды молодых, какие, помимо надежд, вряд ли бы много дали, если бы с ними не ско­оперировалась Пугачева. Конечно, за счет молодых она хотела еще больше подняться, и поднялась, и продолжает подниматься, но — что замечательно,— заодно, на равных, она поднимает и тех, от кого что-то заимствует, делясь при этом тем, чего достиг­ла сама. Так, например, было с Кузьминым, когда ходили раз­говоры, дескать, у них любовь... Пугачева — не из тех, кто сосет из молодых талантов кровь, а затем выбрасывает в отходы, как отработанное сырье... Кстати, Пугачева не подстраивается под новую молодежь, а сама идет к ней со своими музыкальными и вообще вкусовыми предложениями, разумеется, не забывая при этом учитывать и интересы самой молодежи. И все-таки все­гда при музыкальных общениях ее роль не пассивна, а рево-


люционна. Она — настоящая царица русского рока. Да и за границей во время наших совместных гастролей мне часто при­ходилось наблюдать, как люди буквально благоговели перед ее талантом. Что и говорить: талант — везде талант! Уверен ее песенная звезда и после жизни еще долго будет посылать свет людям. Поэтому: да здравствует Пугачева!

«Прощай, «Веселые ребята»!





Возвращаясь к «Банановым островам», замечу: львиная доля в их успехе заслуженно принадлежит Чернавскому; многое сделали и мои друзья — Володя Матецкий и Сергей Рыжов. Что касается меня, то я горжусь написанием клавишной стороны «Островов» и созданием самостоятельной части «Я — сам» (Не надо следить за мной! Я — сам!). К сожалению, Слободкин не нашел возможности дать должный ход этой нашей работе... В итоге: к нынешнему дню «Веселые ребята» покинули все сколь-нибудь интересные рок-музыканты: Рыжов, Китаев, Глызин... И вот наконец-то и я с этого лета уже не буду выступать за ан­самбль, которому посвятил самые лучшие годы жизни. Меня всегда считали самым терпеливым, но вот и я и физически, и мо­рально устал... Знаешь, мне кажется, сегодня «Веселые ребята» в рок-музыке — это суперзастой в период перестройки. И это я говорю тогда, когда, казалось бы, следовало абсолютно мол­чать: зарабатывать мы стали больше, но настолько не хочется заниматься этим зарабатыванием в ущерб творческому «я», тем более когда вокруг, словно ощутив весну музыки, начинают — каждая своим цветом — зацветать ветви на чудесном дереве ро­ка...

Буйнов — этот преданнейший московский апостол русской рок-музыки — замолчал, честно завершив воспоминания того, что стало не только его, но уже и всеобщей историей рока. Что было так, а что — не так, будут уточнять другие, будут уточнять те, с кем ему было суждено вместе идти и пройти новую дорогу в музыке. Он же, как говорится, уже сказал свое слово. Однако у меня нарастало предчувствие, что состоялось подведение лишь предварительных итогов. Поэтому я спросил: «Чем же ты жи­вешь сейчас?»

— Сейчас? Прежде всего вновь живу учебой. Через недельку-другую заканчиваю экзаменационную сессию по режиссерскому делу в ГИТИСе, а затем — наконец-то!— вплотную займусь осуществлением именно своего творческого «я». Во имя других поработал. На пороге — сорокалетие. Так что не грех порабо­тать и на собственное творческое «я». Кстати, начало уже поло­жено. Недавно на слова Наташи Просторовой написал песню «Старый музыкант». Послушай! И ты лучше, чем из моих откро­вений и планов, узнаешь то, что со мною было, что есть и что бу­дет... Должно быть!

Буйнов включает стереомагнитофон, и я слышу его музыку, его инструменты и его голос:


Как быстро ветер молодость уносит. Как первый снег — садов цветущих проседь. И кто-то вновь искусство выбирает. Проходят годы, музыка играет.

Музыканту молодому рукоплещет зал, а один из зрителей слезы не сдержал: 30 лет назад здесь и он блистал, а теперь устал, а теперь устал — слишком старый стал...

Мне нравится начало его новой попытки: наконец-то пол­ностью раскрыть свое роковое «я». Мне нравится философия его электронных интонаций с сентиментальной примесью в его музыке ресторанной горечи старого музыканта. Нравится! И я искренне желаю на прощание, чтобы его последнее пророчество в свой адрес обязательно сбылось. Не может подвести жизнь, ради которой живешь. Я верю в хэппи-энд жизни!

Апрель 1989 года

Р. 5. Через несколько дней после этой встречи ко мне подъехал Буйнов: «Я забыл тебе сказать... Мой дед по матери, Михаил Михалыч Косов, в первую мировую был фронтовым музыкан­том и погиб в 1914 году на реке Висле. Их оркестр шел впереди всех, когда взорвался мост... И трубы их утонули... Вот такой был конец».




Похожие:

Первые из могикан судьба и рок а. Буйнова iconIv это мой рок судьба и рок а. Барыкина
...
Первые из могикан судьба и рок а. Буйнова iconVii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова
Свобода волос, некогда явно знавших волю беспредельности, ограниче­на короткой стрижкой. Сквозь ироническое выражение лица в какое-то...
Первые из могикан судьба и рок а. Буйнова icon‘Он… рок-звезда?’
Он вытягивает руку и отдает микрофон в первые ряды, близко наклоняясь, прося их крикнуть для него в последний раз
Первые из могикан судьба и рок а. Буйнова iconВсе меня знают судьба и рок с. Намина
Друзьями мы не были. Встречались чаще всего по необходи­мости. Правда, когда Стае перевелся из иняза на филфак мгу, виделись почти...
Первые из могикан судьба и рок а. Буйнова iconВиа и рок музыка в троицке
Поэтому под словом «рок-группа» здесь следует понимать виа, исполняющие музыку разных стилей и направлений, в основном отходящую...
Первые из могикан судьба и рок а. Буйнова iconViii первая звезда судьба и рок л. Бергера
Грех было не воспользоваться представившейся возможностью, поскольку Бергер прилетел из далекой и в нашем представлении приклю­ченческой...
Первые из могикан судьба и рок а. Буйнова iconЕсли есть надежда – ничего не потеряно судьба и рок в. Малежика
«телезвезда»,— не толь­ко сразу согласился на деловую встречу, но и предложил устро­ить ее тотчас же. Подобный поворот никак не входил...
Первые из могикан судьба и рок а. Буйнова iconСудьба и рок Даврона Гаипова
Ведь мы по-прежнему с удовольствием пересматриваем старые фильмы, вспоминая известных актеров молодыми, поем за праздничным столом...
Первые из могикан судьба и рок а. Буйнова iconVi самее самых судьба и рок а. Градского
«Знаете, как Шах воспитывает своего ребенка в ду­хе «Битлз»? Он ему фотки показывает и говорит: это — Мак­картни, это — Леннон, а...
Первые из могикан судьба и рок а. Буйнова iconV когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича
Впрочем, какая разница, от кого. Главное, что имя Макаревича, произносимое моими приятелями почти с таким же почтением, как имя запад­ного...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов