Все меня знают судьба и рок с. Намина icon

Все меня знают судьба и рок с. Намина



НазваниеВсе меня знают судьба и рок с. Намина
Дата конвертации17.07.2012
Размер310.56 Kb.
ТипДокументы



ГЛАВА 2


ВСЕ МЕНЯ ЗНАЮТ


СУДЬБА И РОК С.НАМИНА


Друзьями мы не были. Встречались чаще всего по необходи­мости. Правда, когда Стае перевелся из иняза на филфак МГУ, виделись почти каждый день на так называемом «сачкодроме» на первом

этаже в вестибюле перед раздевалками в многоэтаж­ной «стекляшке» рядом с цирком на Ленинских горах. Там в самом начале 70-х справили новоселье сразу четыре факульте­та: исторический, философский, филологический и экономи­ческий. Я в то время учился на экономическом. Студенты, сбегая с лекций и семинаров, и в перерывах между занятиями собирались на этом самом «сачкодроме», что называется, «да­вить сачка», то есть покурить, посплетничать, поспорить, объяс­ниться в любви, обменяться новостями, да и вообще — выяснить отношения... Короче говоря — пообщаться. Кстати, словечко «пообщаться» тогда только входило в университетскую моду, а может быть, просто возвращалось по принципу: новое — это основательно забытое старое.

Надо сказать: в те годы на этих факультетах обучалось чрез­вычайно много — если не большинство — детей из семей вы­сокопоставленных родителей. Поэтому отношение к завсегда­таям «сачкодрома» было гораздо более либеральным, чем к сту­дентам, скажем, некоторых естественных факультетов. Густо­населенный «сачкодром», естественно, создавал у посторонних впечатление, что на наших факультетах скорее коротают время, нежели занимаются науками. Недаром по МГУ ходил пренеб­режительный по отношению к гуманитариям анекдот: дескать, гуманитарные факультеты ближе к цирку, чем к университету! Благодаря «высокорожденным деткам» либеральность в боль­шой мере распространялась и на немногочисленных остальных их сокурсников... из самых обыкновенных смертных. Если, ска­жем, студенты других факультетов за длинные волосы попадали в немилость к администрации, а то и прямо подвергались гоне­ниям, то, допустим, на экономическом факультете вполне могли происходить вещи по следующему сценарию... Декан: «Почему у тебя такие длинные волосы? Ты с кого берешь пример? Ты же учишься на политическом факультете, в конце концов...» Сту­дент: «С Карла Маркса, Михаил Васильевич!» Естественно, другому сынку декан бы показал, как сравнивать себя с Марк­сом, но здесь, а тем более в те времена, было весьма чревато да­же сомневаться, что столь «высокорожденное чадо» достойно ставить себя рядом с Марксом... Но, как бы там ни было, ни для кого те университеты не прошли даром, ибо подавляющее боль­шинство из нас все-таки постигло на «сачкодроме» главную нау­ку: умение воспринимать жизнь такой, как она есть. Ведь мы имели возможность не по слухам, а на личном опыте каждоднев­но убеждаться, как в действительности живут не только «низы»,


но и «верхи».
Один только пример: чадо какого-нибудь члена Политбюро или секретаря ЦК подвозил к МГУ черный много­метровый тяжелый персональный папочкин ЗИЛ, а студентст-вующих детишек деятелей разрядом поменьше, разумеется, «Чайка» старого образца, а уж отпрысков совсем средних «со­шек» доставляли всего лишь на черных, до блеска надраенных «Волгах»...

Справедливости ради отмечу: не все руководители таким образом выражали свою родительскую любовь к наследникам. Среди таких, не выпячивающих свое происхождение наследни­ков можно назвать и внука Анастаса Ивановича Микояна, одно­го из вождей революции, которая потрясла мир; внука извест­ного ныне под псевдонимом Стае Намин. (Говорили, что этот псевдоним родился от имени мамы Стаса, которую звали Нами.) Уже то, что он, Стае Намин, стремясь проявить себя, стремясь выразить, а в чем-то и показать свое «я», еще мальчишкой вся­чески, а чем дальше, тем больше, пытался скрыть свою «высо­кую» родословную, говорит очень о многом. Конечно, случалось и у него, что порой тем или иным образом он давал понять, с кем окружающие имеют дело. Однако со временем Стае вначале как-то настойчиво-просительно, а позже просто требовательно и зло выражал желание звать его только Стасом Наминым. У меня уже тогда складывалось впечатление, а с годами оно только утвердилось, что Стае подобным сокрытием своего проис­хождения хотел доказать всем, что он и без дедушки, и без отчима — тогда, кажется, заместителя министра культуры — сам чего-то стоит; и не просто чего-то, а очень многого, что с огромным успехом он и доказал: сперва, как считали в музыка­льных кругах, не без помощи мамы и дедушки, а потом и не­посредственно сам; доказал с талантом и предприимчивостью человека более чем союзного масштаба, умело использовав первоначальный капитал того положения в обществе, какое досталось ему благодаря дедушке.

У меня перед глазами часто возникает такая картинка... Актовый зал нашей многоэтажной «стекляшки». Идет новогод­ний вечер экономического факультета. Как говорится, яблоку негде упасть. Оно и понятно — ждут выступления ансамбля «Цветы», который к 1974 году становится одним из самых попу­лярных в Москве. Наблюдаю за Стасом. Шагах в двух от меня он негромко разговаривает с представителем администрации нашего факультета. Тот выясняет, как правильней объявить выступление ансамбля? «Так и сказать: группа «Цветы» под управлением Стаса Намина»,— говорит Стае. Он хочет, он очень хочет казаться спокойным, однако я отчетливо вижу, как все его тело пружинит от напряжения... «Группа «Цветы» под


управлением Стаса Намина»,— тихо повторяет представитель администрации и вдруг уже со сцены во весь голос объявляет: «Выступает группа «Цветы» под управлением Стаса Мико­яна...» От последнего слова Стас напрягается до предела. Вид­но, как сжимаются его зубы, а ведущий, как бы спохватившись, добавляет: «Известного всем, как Стас Намин!» Стасу кажется все испорченным, но студенческая публика с ревом одобрения, смехом и аплодисментами встречает вырвавшиеся от переусерд­ствования слова. «Цветы» выступают с таким триумфом, что присутствующие еще долго никого не желают видеть на сцене. Необычайно популярному в те времена «Бумбарашу» — Вале­рию Золотухину, чей номер объявлен следующим, буквально в смятении приходится выжидать, пока зал все-таки смирится с его выходом и потом, кстати, вовсе не пожалеет об этом. Однако и под конец, оценивая золотухинское выступление девятым ва­лом восторга, зал вновь мало-помалу начинает скандировать: «Цветы»! «Цветы»! «Цветы»!..»

А Стас уже в окружении поклонников и поклонниц. В тот вечер — это мне очень запомнилось — многие девчонки из «вы­соких кругов» буквально терлись вокруг своего триумфального кумира; гораздо сдержанней остальных, но зато и с более серь­езно выраженными симпатиями вела себя дочь члена Полит­бюро Лена Мазурова. Стае же, руководитель музыкальных «Цветов», среди этих разнаряженных и благоухающих «цветов жизни» явно чувствовал себя в своей тарелке... на потрясающе популярном подносе рок-музыки.

Но чаще других вспоминаются мне ситуации такого порядка: на «сачкодроме» вокруг Стаса пять-шесть знатоков рок-музыки и бессменно сопровождающие его лица яростно, до самозабве­ния обсуждают: кто лучше всех владеет гитарой, кто в какой манере и как по сравнению, скажем, с Джимми Хендриксом и Эриком Клаптоном играет ту или иную их композицию... Посте­пенно разговор перекидывается на личные способности Стаса. Он нехотя, с оговорками, соглашается, что, конечно, Дюжиков и Гилюта — это действительно лидеры-гитаристы, но вот что касается Градского, то тот никогда не сыграет того, что «делает на гитаре» он, Стае. Кто-то из «вечно» сопровождающих лиц создает Стасу мгновенное поле поддержки, однако другие, види­мо, «люди Градского», начинают напористо возражать, приводя такие неопровержимые доводы, что Намину, кажется, вот-вот ничего не останется сделать, как признать свое второе место. Но это только кажется! Стае находит такие крутые контраргу­менты, что «людям Градского» в конце концов приходится отсту­пить в споре о технике владения солирующими струнами, однако и они до конца не сдаются и все-таки вынуждают Стаса приз-


нать, что... зато у Градского голос вне конкуренции. Стае каким-то уже сдающимся языком и в то же время все-таки как-то снисходительно говорит: «Да! Глотка, конечно, у него есть...» Вообще-то я почти не помню, чтобы Стае полностью отказал­ся даже от самого нескладного своего заявления. В этом, одна­ко, проявлялась не чрезмерная слабость его личности, а лишь продолжение его достоинств за пределы разумного. Личность есть Личность, на то она-и Личность!

Окидывая взглядом совсем недавнее прошлое, я совершенно неожиданно для себя пришел к выводу, что в 60—80-е годы и у нас в стране стали складываться условия, неизбежные для воз­никновения и расцвета рок-культуры. Причем в музыке к сере­дине 70-х этот процесс уже набрал такую силу, что с того пери­ода, буквально как эпидемия, начал появляться и неконтроли­руемо разрастаться своеобразный культ рок-музыки, а культ, как известно, в любом деле вещь — катастрофически опасная! Вот такое нелирическое отступление вдруг пришло мне в голову в порыве новых воспоминаний. Однако...

Шли месяцы. Летели годы. Встречались мы с Наминым все реже и реже. Почему-то память сохранила, как я первый раз — дело было перед армией — оказался у Стаса в гостях. Он жил тогда в доме на набережной, что рядом с Театром эстрады. Кста­ти, где-то через год-полтора о некоторых безрадостных тайнах этого дома узнал весь цивилизованный мир: кажется, в журнале «Дружба народов» появился «одноименный» роман Юрия Три­фонова «Дом на набережной». Читая трифоновские прозрения, я невольно воспроизводил и свои собственные впечатления от первого посещения этого дома. Не помню, почему я тогда ока­зался у Стаса? Однако как сейчас вижу: объемные, мрачные, широкие и длинные лестничные марши, ведущие на тот этаж, где расположилась квартира Стаса. На каком этаже? Убей — уже не скажу. Зато отпечаталось то, что квартира, выходящая окнами на Кремль, была тусклая и словно совершенно пустая. Одни стены, какие-то ядовито-синие стены... Куда только уле­тучилось то внешнее, обманное величие дома, какое возникло в моем воображении, когда я впервые объявился перед массив­ным серо-стальным зданием на набережной Москвы-реки? Впрочем, насчет точности этих изображений не спорю, однако за дух — ручаюсь!

Вскоре после службы я от кого-то узнал, что звонить Стасу в этот дом на набережной больше не имеет смысла, и получил новый его телефон в доме на другой набережной, на набережной Тараса Шевченко, что неподалеку от гостиницы «Украина». Уместно сказать, что в эти послеармеиские времена мои инте­ресы основательно менялись — возраст требовал окончательно-


го и естественного самоопределения: надо было решать — поли­тика или литература? Активно нарастающая во мне поэтиче­ская стихия в конце концов решила вопрос в пользу литературы. Вместе с тем с миром новой музыки я все-таки совсем не рас­стался. Мне не давало покоя желание попробовать себя на поприще песни. Этому способствовали и новые знакомства, в частности, с кинорежиссёром Олегом Бондаревым, очень изве­стным в ту пору своим фильмом «Мачеха» с Татьяной Дорони­ной в главной роли. Дело в том, что «Мачеха» неожиданно для многих получила первый приз на каком-то престижном и, глав­ное, как говорили, не «просоветском» кинофестивале, благода­ря чему перед Бондаревым начала возникать свобода творче­ского выбора. О последних веяниях в музыке он был наслышан прежде всего от меня. Поэтому, готовясь к очередным съемкам и находясь под влиянием моих рассказов о бите, Бондарев с моей подачи решил пойти на творческий контакт с музыкальной группой Стаса Намина, которому собирался предложить компо­зиторскую и исполнительскую роли, тексты песен предполага­лось заказать мне. Новость я сообщил Стасу, и Намин пригла­сил меня с Бондаревым обсудить эту затею у него дома, где при необходимости к разговору могли бы подключиться и его това­рищи по группе.

Так мы и сделали. Начало переговоров обнадеживало, одна­ко вскоре разговор по разным причинам перестал клеиться, и я, почувствовав это, от нечего делать взялся осматривать досто­примечательности квартиры. Квартира № 19, довольно светлая,1 находилась на втором этаже, окнами на набережную, которая отделялась от дома широкой полосой сквера. Дело было ран­ней весной 1977 года. Только что круто подняли цены на такси, и это событие тогда не бывало забытым ни в одном разговоре. Не стал исключением и наш. Стае, помнится, заметил: дескать, уже на такси люди перестали ездить; если так пойдет и дальше — вряд ли долго продержатся эти новые «шизовые» цены... Слу­шая его комментарии относительно очередной политики цен, я невольно обратил внимание на надпись на стене, у которой стоял небольшой жесткий деревянный кресло-диван. «Сталинская Конституция» было написано крупными буквами на плакате 30-х годов. Шрифтом поменьше излагались конституционные статьи. Над плакатом были прикреплены портреты деда, Анас­таса Ивановича Микояна, и Сталина. По всему было видно, что в этой семье благодаря самым достоверным источникам о Ста­лине знали больше правдивого, нежели все мы. И это, кстати, за­ставило меня задуматься над личностью Сталина. Отныне я ста­рался документально проверять все, что говорилось в его адрес (и хорошее, и плохое), и все чаще начинал приходить к безого-


ворочному выводу, что такое внимание к Сталину в семье Стаса не было безосновательным. Так что так называемые факты времен перестройки в сверхподавляющем большинстве своем оказались для меня поистине голыми...

Перед нашим уходом Стае мне и Бондареву подарил по но­вой,— кажется, это был его второй диск — пластинке, где были записаны песни: «Красные маки», «Ах, мама», «Старый рояль», «Вечером». Причем о «Старом рояле» было сказано приблизи­тельно так: «Представляешь! Еле отстоял этот «Старый рояль». Теперь-то он — шлягер, а поначалу столько палок в колеса ставили. И все из-за того, что комиссии по приемке песен слова «... и стерлись клавиши моей души...» показались декадентски­ми». На обложке гибкой голубенькой грампластинки, которую храню по сей день как память о действительно имевшей место интересной юности, написано: «Добрюхе Коле — с Уваже­нием — Стае Намин». После этого мы долго, очень долго не виделись. Да и по телефону разговаривали, как говорится, раз в год. Было одно дело...

Однажды, уже на рубеже 70—80-х годов, я попросил его сыг­рать в клубе поселка Селятино в ночь под Пасху, дабы помочь местным идеологам противопоставить сказочному представле­нию «крестного хода» новую молодежную культуру. Стае со­гласился, и эффект превзошел все ожидания: к полуночи зал забили до отказу, да и вокруг клуба «Мечта» усиленные наряды милиции и дружинников с трудом сдерживали желающих свои­ми глазами увидеть и своими ушами услышать суперпопуляр­ную группу под управлением Стаса Намина, но, как мне потом рассказывал приятель, случилось сверхнеожиданное: Намин со своими ребятами появился лишь к трем часам утра и лишь с пер­выми лучами солнца, установив и отрегулировав аппаратуру, начали долгожданный концерт.

Я, конечно, догадываюсь, что этот его концерт не был един­ственным в ту ночь, но не в том главное. Главное, что никто не ушел, несмотря на неопределенность бесконечного ожидания, из-за которого обладатели «счастливых билетов» отстояли и отсидели все ноги...

Наверное, более десяти лет мы не виделись. А в первой по­ловине 1989 года произошла случайная встреча в бюро пропус­ков «Комсомольской правды»: бывает же такое! — в один и тот же день и в один и тот же час и ему, и мне понадобилось по делам в «Комсомолку». На ходу, в спешке, мы перекинулись ничего не значащими вопросами и ответами по форме: «Ну! Как твои дела?» — «Ничего!» — «А твои?» — «Тоже ничего!» Все выгля­дело так, словно не виделись мы не десять лет, а десять дней. Как бы там ни было, но этой случайной весенней встрече было


суждено оказаться семенем, из которого выросли и вызрели те несколько телефонных разговоров, в результате которых мы договорились как-то состыковаться, чтобы я мог написать о нем эту вот главу моих рок-мемуаров.

Дело было незадолго до первого всемирного рок-фестиваля в Москве. От Советского Союза организовывал его главным об­разом Музыкальный центр Стаса Намина, у которого была цель, помимо всего прочего, направить вырученные деньги в фонд по­мощи страдающим от наркомании и алкоголизма. В связи с этим у Стаса и день и ночь забот было столько, что мы решили: скорее всего «посидеть-повспоминать» удастся нам в промежут­ках между его деловыми контактами с теми советскими и иност­ранными представителями, какие взяли на себя обязанности по подготовке беспрецедентного для нашей страны двухдневного двадцатичасового рок-марафона на стотысячном стадионе Лужников.

Когда я подъехал в наминский Музыкальный офис в парке имени Горького, Стае уже ждал. Не успел я отдышаться, как он предложил без всяких лирических вступлений и отступлений приняться за дело. Подключая диктофон, я бросал взгляды на Стаса. Внешне за прошедшие годы он сильно изменился: стал заметно крупнее, хотя юношеской подвижности и юношеской форме одежды не изменил. Удивило, что лицо его, почти свобод­ное от морщин, очень контрастировало с серебристыми иглами седины, как бы поразившими отдельные круто вьющиеся смо­листые локоны его по-женски длинной, схваченной сзади в узел прически... Между тем диктофон уже начал записывать наше дыхание, которое вдруг заглушили слова Стаса: «Ну ты будешь спрашивать то, что хотел?»

Здесь, вместо того чтобы излагать воспоминания своими сло­вами, я предпочитаю передать основное право на их воспроиз­ведение магнитофонной пленке. Вот она.

  • Может, начнем с того: где и когда ты родился, как твое имя и отчество?..

  • Постой-постой! Ты что — охренел? Что за чудеса? Зачем еще какое-то имя-отчество, если все знают меня по псевдониму как Стаса Намина! Может, еще сообщить размер ноги, длину...

  • Хорошо-хорошо! Рассказывай то, что ты хотел бы сказать сам.

  • Слушай! Ты что так орешь? У тебя такой громкий голос! Тебе петь надо! Не пробовал?

  • Ты же знаешь: я — поэт...

  • Так поэт же, а не поёт!




  • Ну ладно. Давай, как тебе лучше... историю своей музы­кальной жизни.

  • Так... В каком же году я родился? Значит... в 1951-м. В Москве. Что дальше?

  • Дальше: папа, мама...

  • Ага. Дедушка, бабушка... Ты что — совсем охренел? За­чем тебе папа, мама, дедушка, бабушка? Вот когда сдохну, тог­да будут папа с мамой, а сейчас... Сейчас вот что. Первые четыре класса я учился в обычной школе, в 74-й школе на Ленинских горах. Меня оттуда несколько раз выгоняли за хулиганство. Я срезал косички девочкам. Разбивал чернильницы об пол. Дрался во время переменок. Дружок у меня такой был -*- Юра Мурашов, который жил в бараках неподалеку. В этих бараках я проводил все свое свободное время. Короче говоря, хулиганом я был отпетым, и тогда мои родители решили: единственное, что может меня исправить,— это военное образование! И отдали меня в суворовское училище на Филях, где я проучился семь лет. Там между учащимися существовало такое неофициальное рас­пределение: кто учился семь лет — назывались «кадеты», кто три — «суворовцы», а кто один год — «тюлени». Я был «ка­детом»...

Музыкальную школу по классу сольфеджио окончил при училище и там же начал увлекаться гитарой. Это было в самом начале 60-х годов, году в 63-м. К тому времени я уже услышал «Битлз» и «Роллинг Стоунз» и стал сам пробовать себя на гита­ре. А где-то к 65-му году родители купили мне магниторадиолу, на которой я слушал записанную на бобинах с широкой пленкой всю эту новую для меня музыку, которая сейчас считается уже реликвией. Но до этого я слышал и Элвиса Пресли. Это, конечно, не рок, а скорее какой-то поп... биг-бит. Была у меня и своя ги­тара. Правда, семиструнная. Я зажимал спичкой седьмую стру­ну, вот так, под гриф, и перестраивал ее на «шестиструнку». Дело в том, что «шестиструнки» тогда, кажется, у нас еще не делали. Так вот, на такой модернизированной гитаре я учился играть. Первое, что я выучил, было: тэм-ду-бэм-би, тэм-ду-бэм-би... Ну и так далее. Помнишь этот рок-н-ролл? В это же время в Москве уже стали объявляться первые группы. И самая яркая из них была «Братья»...

— Стой! Давай уточним: какие для тебя группы были первы­
ми? А то другие ребята называли мне другие группы...

— Ну я не знаю, что там говорят другие ребята и сколько им
лет?! Я же исхожу из того, что точно знаю, что «Братья» были
в Москве первыми и единственными. Кстати, это подтвердит тебе
и Юра Айзеншпис, который вот перед тобой сидит. Знакомьтесь!
Айзеншпис — первый в 60-е годы советский рок-менеджер —


сейчас директор моего Музыкального центра; отсидел в тюрьме за организацию музыкальных дел в рок-н-ролльном городе Ере­ване более десяти лет! И вот опять... в деле! Сейчас за такое, кажется, уже не судят.

Итак, в те времена были конкретные группы. И если кто их помнит или не помнит — это их личные проблемы. Повторяю: первой была группа «Братья», которую никто не помнит вообще, а между тем она была не только первая, но и очень яркая, и очень профессиональная. Затем возникли «Соколы» и «Мелома­ны», «Грифы», «Скифы» и так далее... И все-таки, пожалуй, первой уже по-настоящему работающей в стиле рок, или, как раньше говорили, в стиле бит, была группа «Соколы», образо­ванная из остатков группы «Братья». Среди них вот Айзен­шпис называет Аркашу Шатилова, Валерия Троцкого, Тима-шова... Именно их, «Соколов», надо считать первой советской рок-группой, а Юру Айзеншписа, их менеджера,— первым со­ветским рок-менеджером, И именно с «Соколами» связан пер­вый бум рока в Москве. Точнее, группа называлась «Сокол»...

— А почему «Сокол»? — вдруг не выдерживает Айзен­
шпис,— да потому, что все ее участники жили возле метро «Со­
кол», хотя когда делались первые афиши, то на них мы изобра­
жали птицу сокол: иметь в виду станцию метро было как-то
смешно — обязательно последовали бы вопросы: «А почему не
Белорусский вокзал?» Кстати, знаете, в МГУ тогда же польские
студенты тоже создали свою группу. Называлась она «Тарака­
ны»...

После такого «айзеншписского примечания» Намин про­должает с новым азартом:

  • Итак, вначале была группа «Братья», и других групп не было. Вообще! Потом, когда образовалась группа «Сокол» и в «Братьях» еще кто-то играл, начался тот самый первый бум рока в Москве, который сопровождался.появлением самых пер­вых хиппи. Группа «Сокол» была самая популярная тогда. Это несомненно! Это был год 64-й... Потом из «Сокола» образова­лась группа «Меломаны», и потом снова из «Меломанов» возро­дились «Соколы»; это в простонародье их называли «Сокола»... Вот в этот-то период, когда действовали «Меломаны», стали возникать уже и другие группы: «Скифы», «Грифы», «Скоморо­хи», «Аргонавты»... До «Меломанов», кроме «Братьев» и «Соко­лов», и запаха других групп в Москве не было! Тогда же появи­лась и моя первая группа...

  • Слушай! Неужели «Цветы» тоже появились именно тогда?

  • Нет! Не «Цветы»! Другая группа! Я же много раз играл. У меня же много разных групп было. Первая группа, которую я сделал, когда услышал «Соколов», была в суворовском учили-



ще. Называлась она «Чародей», и было в ней всего три челове­ка: я, Хлебников Толя и Веселовский Слава. Бесполезно вспоми­нать, где они еще играли. Они после нигде никогда в жизни не играли. Веселовский Слава несколько лет назад поехал в экспе­дицию, съел какие-то консервы, отравился и умер. А Хлебников Толя закончил военное образование, сменил ряд мест и какое-то время работал здесь со мной, в Московском музыкальном цент­ре... Чем он занимается сейчас, точно не знаю. Говорят, шоу-биз­несом. Так вот: наша тогдашняя музыкальная «тройка» филевс-ких суворовцев сразу показала себя и стала конкурировать с бит-группой военного музыкального училища из Серебряного Бора, которая явно пыталась подражать «четверке из Ливер­пуля». Особенно помню, как они играли «Леди Мадонна». Мы же такими образованными музыкантами не были. Для нас играть «Битлз» было трудно: нужно было играть по нотам, рас­кладывать аранжировки... ничего этого мы не умели. И хотя, помимо «суворовского», я учился в музыкалке, не надо думать, что уже тогда я был профессиональным музыкантом. Зато чув­ствовал, что у меня есть какая-то другая сила, может быть, тог­да для многих более впечатляющая и интересная, чем «Битлз»: это шло во мне от «Роллингов». Сперва у меня не было ни гото­вой песни, ни готовой формы. Все было импровизацией в стиле кумиров из «Катящихся камней». Мы все время импровизиро­вали. И когда возникала стихийная конкуренция с профес­сионалами из Серебряного Бора, мы всегда выигрывали, потому что они играли красиво, а мы играли заводно. Дело здесь не столько в нашей импровизации, сколько в стиле: стиль «Битлз» был более мягкий, мелодичный, а наш, идущий от «Роллинг Сто-унз», более жесткий — роковый, а значит, и более заводной. У нас была жесткая музыка! Так мы играли, а параллельно я хо­дил слушать группу «Соколы», и у меня текли слюнки, потому что группа была великолепная... Сейчас все говорят, что появи­лись они давно. Например, «Машина Времени» говорит, что она появилась в 65-м... Или там Градский говорит, что он начал со своими «Скоморохами» тоже чуть ли не двадцать пять лет на­зад, но в действительности фактически все немножко по-друго­му... Может, он и играл где-то на гитаре, но...

  • Он приходил в группу «Сокол» на прослушивание,— опять вносит ясность Юра Айзеншпис,— хотел, чтобы его туда взяли...

«Соколы»,— прерывает Стае,— это была супергруппа! И равных ей тогда не было... Я был мальчишка, совсем щенок, в то время, но хорошо помню, как народ от них с ума сходил. Первые их публичные выступления шли в кафе: в кафе «Фантазия», в кафе «Экспромт», в «Ровесниках» около «Динамо», ну и т. д. Наиболее запомнившимся концертом, как вот считает Юра


Айзеншпис, стало выступление в кафе «Фантазия» неподалеку от «Автозаводской», это году в 65-м...

  • Помню, понаехало тогда дипломатических машин, пред­ставителей иностранной прессы,— снова подключается Айзен­шпис. — Для них это было особенно неожиданным и интересным событием. Сразу, помню, появились материалы в западной печа­ти. Например, в какой-то шведской газете, в журнале «Ньюсу-ик»; были фотографии — молодежь танцует модный тогда танец «манкис», были интервью с музыкантами и с теми, кто при­сутствовал на том вечере... Короче говоря, событие было дейст­вительно нашумевшее и историческое, потому что та музыка для Москвы была еще уделом лишь очень ограниченного круга...

  • Так что,— вновь возвращает себе слово Намин,— когда кто-то делает заявления, что его группа существует уже чет­верть века, я не могу воспринимать это иначе чем громкие сло­ва. Это обычная самореклама! Игра на публику. Что касается моих дел, то в то время, точней, в 66-м, я организовал свою вто­рую группу прямо у себя во дворе...

  • Это в доме на набережной, где я у тебя был когда-то? Мне у тебя в комнате еще синие-синие стены запомнились...

  • Все правильно!.. Во второй моей группе играли: Алик Ми­коян, Леша Цейтлин, а на барабанах — Володя Полонский, по­том — еще кто-то... А параллельно в это время вырастали дру­гие, теперь широко известные группы. Но от них еще не «шизе-ли»... Еще не было, скажем, «Машины Времени», но уже сущест­вовал парень Макаревич, который внутри себя один знал, что он Макаревич, и что-то там «дрочил» на гитаре... Поэтому вряд ли можно говорить, что в эти годы уже существовали группы! Ну, существовали, может быть, в МГУ «Скифы» Сережи Дюжикова, ну еще кто-то, и все! Настоящий бум, я бы сказал, студенческий бум, создания групп приходится на 68-й год. К этому времени, точнее, в 69-м году, я после суворовского училища поступил в институт иностранных языков, что у метро «Парк культуры»...

  • Кстати, там мы впервые увиделись, в столовой, на каком-то сэйшене...

— Да! Там уже тогда существовали группы. В одну из них, в «Блики», меня сразу взяли соло-гитаристом. В ней играли трое советских французов, которые, кажется, были уже на последнем курсе, а я, сам понимаешь, на первом — так что вместе поигра­ли мы совсем мало. Они, кстати, купили аппаратуру у «Скифов». Эта первая наша рок-аппаратура была самодельной, но по тем временам и она считалась вполне приличной. Главное, она рабо­тала и звучала! Вскоре после бума организации групп наступил первый бум их популярности: вот только тогда, в 69—70-м, а не в 65-м году, в Москве по-настоящему узнали, что есть группа


«Машина Времени». Это была такая «подпольная»... не «под­польная», а школьная рок-группа. Все ее участники учились в одном классе, в 19-й школе, рядом с домом, где я жил, рядом с кинотеатром «Ударник». Кроме Андрюши Макаревича, из его группы запомнились мне: на клавишах — Сережа Кавагое, ба­рабанщик Юра Борзов из моего дома, еще парень с бородой, на бас-гитаре играл, остальных я что-то забыл; Саульского Игоря тогда еще среди них не было. Они выступали в основном у себя в школе. Помнится, как отец Кавагое привез очень хороший японский усилитель. Я брал для выступлений у них этот усили­тель. Они давали его мне, а я учил их играть на гитаре. Как сейчас помню, приходил к ним в школу на вечера, становился к ним лицом, спиной к публике, и показывал им, как брать ак­корды, и... они играли. Вот так проходили их вечера, то есть фак­тически на них я учил их играть. Уже на тех вечерах они пыта­лись исполнять какие-то свои песни. Их «рок-песни» были смеш­ные, детские, но — свои! Конечно, это был скандал — не всем учителям нравились их выступления, однако жить было можно!

Из рок-музыкантов той поры остались в памяти такие ребя­та, как Гилюта, который, как и я, очень любил Джимми Хенд-рикса, приговаривая: «Чувак, вот Хендрикс — это чувак!»

И вот тогда-то, в 70-м году, когда из «Бликов» остался я один, мне пришла идея создать «Цветы», что я вскоре и сделал. Первые свои концерты «Цветы» давали, конечно, в сте­нах иняза, хоть чисто инязовской эту группу считать нельзя: из иняза играл в ней лишь я. Кроме меня, в «Цветы» входили Саша Лосев (вокал и бас-гитара) и Юра Фокин (на барабанах). За мной значилась соло-гитара. Кстати, первым я нашел Лосева, а уж знаменитый Фокин появился как-то потом... Кажется, наши отношения с ним завязались на одном из вечеров в 31-й школе, что на улице Горького. Школа было «элитарная». В ней, кстати, учились некоторые из моих родственников, и поэтому вполне естественно, что « часто посещал с ними их школьные мероприятия, на которых не однажды выступала группа «Хрус­тальные камни», а в ней производил на всех впечатление юный, подающий надежды парень, в будущем суперклассный ударник Юра Фокин. Сейчас я не могу точно назвать дни зарождения «Цветов», но, к счастью, те дни остались запечатленными на многих фотографиях, какие способны воссоздать время возник­новения группы «Цветы». Если хочешь, мы их потом посмот­рим...

  • Хорошо! Что было дальше?

  • А дальше мы начали играть втроем. В основном в стиле Джимми Хендрикса и «Дип-пёпл». Лосев играл на бас-гитаре



и пел. Ему тогда по голосу практически не было равных. Я и сейчас считаю его голос в роке одним из самых вели­колепных. К сожалению, это до сих пор мало кто знает, потому что не те его песни показывают по телевидению, не те, в кото­рых раскрылся его рок-талант.

Выступления наши сразу складывались удачно. И однажды на большом представительном конкурсе самодеятельных музы­кантов в Лужниках это оказалось отмеченным, что называется, официально. Синицына, директор лужниковского Дворца спор­та, вспоминала эту историю...

  • Какую историю?

  • Значит, как сейчас помню, мы вышли на сцену — Фокин, Лосев и я. Сыграли вначале какую-то польс­кую вещь, потом — свою, а в конце... как дали!!! Джимми Хенд­рикса... Администрация сразу оказалась в шоке, а когда очну­лась — нам тут же «вырубили» аппаратуру, но зал уже вык­лючить было невозможно: это был какой-то массовый крик души... Полный вперед! И мы стали героями дня. Да что там дня! Ночи, следующего дня, следующей ночи и... А шел только 1970 год, и это наше рок-шоу, настоящее, масштабное рок-шоу, было одним-единственным в то время в Москве, а быть может, и по Союзу. Нас тогда было трое, но нас было много! Среди раз­ной выступавшей там самодеятельности мы были тогда единен венными рок-музыкантами. Как бы там ни было, но нас, первых тогда рок-музыкантов, поощрили выпуском гибкой пластинки. И это было символично, потому что было сродни еще совсем не­давним самодельным выпускам «битлов» на «рентгеновских костях», которые теперь, слава богу, ушли в прошлое. И что по тем временам казалось вовсе невероятным: пластинка приоб­рела такую популярность и дала такую прибыль, что ее решили повторить миллионными тиражами. Я думаю, что это событие можно считать первым официально зарегистрированным триум­фом русского рока, начало которому, несомненно, благодаря этому событию было положено в Москве. Происходившее срав­нимо со взрывом интереса к развитию и распространению рок-музыки в стране. Прибыль от реализации той невзрачненькой пластиночки поразила издателей, но мы — хотя нам почти ни­чего не заплатили за этот успех — радовались гораздо больше. Особой известностью были вознаграждены наши песни «Звез­дочка моя ясная» и «Есть глаза у цветов». Вряд ли кто станет спорить, если я назову ту пластинку первым хитом русского рок-парада... да, видимо, и одним из лучших за всю историю нашей рок-музыки. Все это «пластиночное дело» началось в 1972 году. Следующий тираж благодаря успеху «пленки» сдела­ли «твердым». В 73-м записали еще одну пластинку и... породили



по стране бум бит-музыки: так мы стали самой популярной груп­пой в Союзе — нас называли советскими «Битлз». «Цветы» ста­ли первой рок-группой всеобщей популярности, не московской, а через пластинку — всесоюзной! Записанные на пластинках песни были известны во всех городах, во всех семьях, люди влюблялись под нашу музыку, уходили служить в армию, меч­тали о своих лучших днях... Короче говоря, как ни банально для кое-кого это прозвучит, но наши песни тогда действительно всем строить и жить помогали...

Вместе с тем, думаю, этот по-настоящему роковый и по-нас­тоящему всеобщий бум все-таки носил не профессиональный, а какой-то романтический, что ли, какой-то лирический характер, составивший для молодежи 70-х, да во многом и для всего народа, целую музыкальную эпоху, фундаментом которой были «Цветы». «Цветам» даже подражали, подражали даже назва­ниями... Куда бы мы ни приезжали, всюду нас встречало ува­жение.

— А как ко всему этому, к твоим рок-увлечениям, относились

в семье, например, дедушка?

  • У меня в семье относились нормально, очень хорошо отно­сились...

  • А как конкретно дедушка реагировал?




  • Да никак! При чем тут дедушка? Он будет писать, как' мой дедушка реагировал,— неожиданно вскипает Стас. — За­чем мне это надо? Какой дедушка...

  • Об этом ведь говорят...

  • Кто? Три идиота!!! Остальные же, а это вся Советская страна, знают только Стаса Намина...




  • Ну ладно. Договорились...

  • Я не знаю, что тебе дальше рассказывать?

  • Дальше? Все по порядку!

— Так... Следующий бум случился лет через пять. Это был
бум «Машины Времени», первой начавшей петь социальные
песни. Помнишь это?

— Я-то помню, но лучше, если об этом расскажешь ты, пото­
му что у меня свое восприятие, а теперь важнее твое мнение на
этот счет.

  • Тогда слушай! Я все сказал! Лучше о «Машине Времени» не скажешь! А если ты интересуешься дальнейшей судьбой «Цветов», то знай, что в 74-м году группа перешла в Московс­кую филармонию и стала работать, как ты говоришь, «профес­сионально», потому что профессионалами рока мы были и до вступления в государственную организацию.

  • Вы первая из любительских групп, кого вот так пригласи­ли работать?




  • Конечно. Мы были первая супергруппа, известная на всю страну, на которой чиновники культуры захотели зарабатывать «бабки». И хоть мы работали по пять-шесть концертов в день, нам почти не платили...

  • И из-за этого разгорелся известный скандал — да?

  • Если бы один! А то... Как-то выступали дней двадцать подряд по пять раз в день, и на нас все, кроме нас самих, за­работали большие деньги... и «правые», и «левые». «Правые» — филармония, а «левые» — администраторы. Каждому же из нас выдали на руки по пять пятьдесят с концерта. Видишь ли, мы были супергруппой, но не по документам. Не знали, как офор­мить для нас документы на соответствующие ставки. Ведь у нас были волосы ниже плеч, и не знали, как в таком виде провести нас для оформления ставок через Министерство культуры?! Да! Скандалов было так много, что...

  • Что «что»?

  • ... что вскоре пришлось бросить «Цветы», после чего года на два у меня образовалась пауза. Потом я начал делать груп­пу под другим названием...

  • Под названием «Группа под управлением Стаса Намина»?

  • Да. Где-то в году 76-м... Однако давай вернемся несколь­ко назад, в последние месяцы моей университетской поры. Пом­нишь 72—74-й годы? «Восьмую столовую», двухэтажную «стек­ляшку», в которой довольно часто тогда проводились нашумев­шие на всю Москву музыкальные и поэтические вечера цент­рального университетского клуба-кафе «Гаудеамус»? Помнишь, какие там группы выступали? Лучшие группы Москвы!

  • Помню! «Араке», «Машина Времени», «Лучшие годы», «Оловянные солдатики»...

  • Ну-у-у, «Оловянные солдатики» — тоже мне группа... «Машина Времени» — другое дело!

  • А помнишь, как Макаревич выступал: мальчик... такой ху­денький-худенький, ножки — тоненькие-тоненькие... в голубых, потертых до белизны джинсиках, а голова — кудрявая-кудря­вая... Кто бы тогда мог подумать?..

  • А когда пел — еще вот так вот язычок высовывал...

  • Ты ведь тоже там со своими выступал. И народу всегда было столько, что приходилось милицию вызывать, чтобы жела­ющие прорваться не разнесли этот «Гаудеамус» на части.

Было дело. А вот рок-группы Градского я никогда не ви­дел: ни в «восьмой столовой», нигде! Вот он говорит, что у него была рок-группа, но я ее никогда не видел. Как он один высту­пал — это я много раз видел, а вот с группой — никогда что-то не видел... или... не помню? Сейчас не хочется его как-то хаять, но... как-то смешно все это было. Вот Юра Айзеншпис


говорит, что «Скоморохи» — это была не группа, а какая-то шантрапа уличная, и Градский тогда... фальшивил .здорово, очень здорово фальшивил, когда петь пытался.

  • В связи с Градским мне всегда вспоминается имя Лени Бергера. Много я о нем слышал, но, кажется, ни разу даже не видел, а фигура эта была весьма интересная для тех лет.

  • И не только для тех, но и для этих. Бергер — действитель­но уникальный парень. Он, как и многие тогда подающие надеж­ды московские рок-певцы и музыканты, уехал на Запад и, как все, оторвавшись от питавшей его почвы, не достиг той извест­ности в роке, какую мог бы иметь в мире, оставшись дома и бла­годаря дому. А ведь, кстати, дела его за кордоном сложились куда удачнее, чем у большинства наших соотечественников. Бергер, повторяю, уникальный парень — тем, что он настоящий трудяга. В определенный момент и раньше всех он понял, что, кроме «халявы» и такой, знаешь, заводной музыки, существует обязательный «музыкальный труд», и занялся соул-музыкой. Он был калека, хромой, но как он преображался, когда садился за фортепьяно и начинал петь. Пел здорово. На английском языке, ну и на русском, естественно. Ведущие тогда композиторы самой молодежной музыки^например Тухманов, с удовольствием приг­лашали его для записи своих новых песен. Большинство помнит сегодня Бергера скорей всего по «древнему» тухмановскому диску «Как прекрасен этот мир», где Бергер пел песню... кажет­ся, «Танцы-протуберанцы». Впрочем, почему я говорю «был», «пел»? Несколько месяцев назад я встречался с ним в Австра­лии. Работается ему сейчас очень хорошо. Записывается на сту­диях, но — не «звезда»! Хотя известен в Австралии больше, чем многие другие. Только вот я не пойму: почему ты всегда вспо­минаешь о нем, когда речь заходит о Градском?

  • Да потому, что приходилось не однажды слышать, что го­лос Градского «вырос из Бергера», что Градский во многом подражал Бергеру...

  • Не-е-ет! Это полная чепуха! Ничего общего между ними нет. Сколько помню Сашу Градского, он всегда пел изо всех сил! — громким голосом и всегда фальшивил. У него была явно своя манера, он всегда к такой, к классической, манере тянулся. Мы же были другое направление и поэтому как-то не восприни­мали все эти его «э-ааа...». Кстати, раз уж я взялся перечислять наши рок-звезды, то обязательно первым среди них следует на­звать, кроме Бергера, гитариста Сережу Дюжикова. Это лидеры рок-волны, какая была до меня. В моей же волне я выделяю то­же двух безоговорочных лидеров — это рок-певец Сергей Гра­чев и рок-ударник Юра Фокин. У первого, у Грачева, жизнь как-то ушла из-под контроля, и он, говорят, уж не знаю точно за что,



оказался в тюрьме. А второй, Фокин, уехал искать места под солнцем в Америку, но, насколько мне известно, и там его не на­шел. А ведь здесь, когда мы играли с Фокиным восемь лет вме­сте, судьба подавала нам большие надежды, многие из которых сбылись для нас, оставшихся тут, только теперь — в годы пере­стройки... Однако кто мог знать, что и как получится? Легко говорить задним числом!

  • Постой! А что ты можешь сказать о Малежике?

  • Малежик? Он был... Нет! Ну он... Значит, так: в 72-м году уже была в МГУ «Мозаика», группа такая. Был там такой Кес-лер... и Малежик. Одним из самых интересных начинаний этого самодеятельного коллектива было то, что он перевел на русский язык и сделал на сцене английскую рок-оперу «Иисус Христос — суперзвезда», которая была очень модной тогда. Кстати, тот пе­ревод по сей день кажется мне действительно удачным, тем более в те времена, когда подобные рок-начинания официальной культурой встречались, что называется, в штыки. Вот Мале­жик... Больше он никогда в жизни рок-музыкой не занимался. Группа «Мозаика» — это не рок-музыка. Это обычный вокаль­но-инструментальный ансамбль, такой мягенький, симпатич­ный... Короче — нормальная «попса», но не рок. Под роком мы понимаем совсем другие позиции...

  • Какие? Дай свое понимание, что такое рок?

  • Ты знаешь... я не люблю говорить про такие вещи. Что такое джаз? Ты знаешь?

  • Не знаю я. Я так вообще ничего в музыке не знаю, потому что не специалист в этом деле...

  • Никто этого не знает! И я не хочу ничего говорить на эту тему. Рок? Не рок? Вот те группы, которые я называю,— это рок!

  • А что же ты молчишь об «Араксе»?

  • А! «Араке» был... Да! При МГУ образовалась группа «Араке». Армяне, которые учились в МГУ, сделали ее. Потом постепенно получилось так, что армян там уже не осталось, а на­звание было уже известное... Был Шахназаров, был там Эдик Касабов, Буйнов и еще кто-то. Кто — уже не помню. Но ведь это не начало рок-музыки, это уже 70-е, это уже ее бум... В прин­ципе, в 70-е было очень много групп, очень много, я бы назвал сейчас 30—40...

  • Тем не менее ты наверняка помнишь тот период, когда «Араке» переходит в Театр имени Ленинского комсомола, и тог­да начинает прослеживаться такой расклад: у вас, у «Цве­тов», расцвет на эстраде, а у «Аракса» — в театре. Тогда две эти группы , казалось, затмили всех. Остальные казались только фоном, для них...




  • Все это, быть может, и так. Я не знаю, но я не понимаю та­ких вещей, когда рок-группа уходит от самостоятельности под чью-то крышу и существует при ком-то. Для меня это всегда было смешно и страшно. Я никогда так не существовал!

  • Все ясно: каждый по-своему утверждает свое имя.

  • Мой личный путь в рок-музыке известен еще и тем, что я всегда... вначале непрофессионально... писал стихи и музыку; вначале это были в основном импровизации...

  • Кстати, был такой Матецкий...

  • Ну и что?

  • Да ничего. Я так. Забудь про это! Еще, значит, были: Белов, Соколов, барабанщик, и... Алик Микоян к ним ушел. И у них образовалась группа «Удачное приобретение»...

  • Это в связи с приходом Алика Микояна?

  • Ну ты слушай! Это такая... самодеятельная тоже, как «Мо­заика», группа была. Так вот, один из них, хорошо помню, часто ходил на мои концерты и учился, как надо играть. И никак не мог понять, как гитара играет, когда я убирал правую руку, а вот здесь... левой рукой держал. Тогда так еще никто не играл!




  • Так кто же это был? Уж не Матецкий ли?

  • Знаешь что? Давай дальше! Это я так — к слову... Значит... где-то году в 75—76-м, когда у меня уже не было

«Цветов», когда нас разогнали и запретили, был такой момент... Поэт Владимир Харитонов — знаешь его? да? — вдруг говорит мне: «Давай попсовые вещи напишем!» Я говорю: «Я такого не умею. Я только рок-н-ролл могу». А он: «Ну как это не умеешь? Вот Пол Маккартни же пишет...» Я думаю: «Действительно, Пол Маккартни же пишет. Почему я не сумею?» — и согласил­ся. Написал музыку. Харитонов придумал к ней стихи. И получи­лось вроде бы ничего. Уже первая наша совместная песенка «Рано прощаться» стала шлягером. Дальше дела пошли еще лучше. Ну ты помнишь: появились новые шлягеры, такие, как... Короче, разве все вспомнишь, если вышло пятьсот пластинок. Это был более мягкий рок, чем я играл до этого. Это был свое­образный попсовый рок, более попсовый рок... Но, если призна­ться, из того, что я написал сам, мне не нравится ничего! Хотя многое из того, что я написал, дико популярно. Особенно, пожа­луй, первый диск-гигант в восьмидесятых, с которым, к сожале­нию, мы опоздали лет на пять, но не потому, что мы не умели, а потому, что в 75-м нас запрещали. Потом пошли шлягеры: «Лет­ний вечер», «Юрмала», «Я найду». Потом... Потом мне все это здорово надоело, потому что к тому времени в моду вошел поп-рок, стиль, который вообще-то мне не близок. И я решил напи­сать последнюю песню, песню для детей. Она, с моей точки зре­ния, должна была завершить мое творчество в поп-музыке. На-


зывалась она «Мы желаем счастья вам». Писал я ее, как дет­скую песенку, а она получилась песней для взрослых, да еще приобрела международную известность. Но это уже не моя вина. Затем, совершенно неожиданно, у меня как-то написалась став­шая тоже очень популярной «Ностальгия по-настоящему» на слова Андрея Вознесенского. Однако все это были уже побоч­ные, а не основные дела, поскольку уже с 86-го года я активно занимался созданием вот этого Музыкального центра Стаса Намина. Идея его была подсказана мне Питером Габриэлом, очень известным на Западе музыкантом и рок-бизнесменом. Это случилось во время наших совместных выступлений в Японии. Он рассказывал, что собирается делать студию, чтобы помогать пробиваться молодым музыкантам. Идея мне понравилась. Тем более, что я на себе испытал, как невероятно сложно проявлять себя начинающим рок-талантам у нас. Считаю, новая затея уда­лась. Если бы не Музыкальный центр Стаса Намина, любители



Бесспорно, Стае любит похвастать. Но редчайший случай! — чаще всего у не­го действительно есть чем хвастать.


рок-музыки, быть может, по сегодняшний день не знали бы ни «Бригады С», ни «Парка Горького», ни многих других очень та­лантливых рок-ребят.

С 86-го года начинаются и мои международные музыкаль­ные дела. До 86-го года меня за рубеж не выпускали, а потом сразу последовали поездки в ФРГ, США, Канаду... и пошла нор­мальная музыкальная интердеятельность. Много сил пришлось положить, чтобы открываемые центром группы обрели способ­ность играть и петь на международном уровне.

Как я открывал новые имена? Да вот так! Приходит ко мне, скажем, группа «Синий чулок». Слышал когда-нибудь такую?

  • Нет! Никогда не слышал.

  • И я никогда не слышал. И никто ее в жизни никогда не слышал. Вот так же ко мне пришла «Бригада С». Ее никто не слышал — никогда в жизни! И не услышал бы, может быть...

  • Но ведь вся эта помощь стоит очень немаленьких денег. Как ты решал материальную сторону своих «открытий»? Тебе кто-то в этом серьезно помогал?

— Ты что, смеешься? Почти никто, но это особый вопрос...

Здесь, дорогой мой читатель, хотите верьте, хотите нет, но... вдруг диктофон мой незаметно остановился... Правда, затем наш разговор продолжался не очень долго. После чего Стае сказал примерно такие слова: «Вот и все! Тебя, конечно, инте­ресует, что было дальше... в 91-м, в 95-м, наконец, в 2000 году, но, к величайшему сожалению, этого я тебе пока сказать не могу, потому что годы эти надо еще прожить. Так что остальная моя биография, видимо, впереди».

Бесспорно, Стае любит похвастать. Но редчайший случай! — чаще всего у него действительно есть чем хвастать. Вот такой он человек — известный почти всем Стае Намин. .

Вскоре после встречи одна из осведомленнейших любитель­ниц мира рок-музыки, пристально заглядывая мне в глаза, спро­сила: «А во время вашей беседы Намин ничего не говорил — живет он или уже развелся с Сенчиной?» И я ей ответил: «Из-за рок-музыки все остальное у нас просто вылетело из головы...»

Р.5. Кстати, совсем случайно и по другому поводу мне дове­лось познакомиться с дальней родственницей А.И.Микояна. И она неожиданно приоткрыла мне тайну псевдонима: оказывает­ся, «на минна» переводится на русский как «тот единственный».




Похожие:

Все меня знают судьба и рок с. Намина iconIx я – папа поп-музыки судьба и рок п. Слободкина кто не знает Пашу Слободкина и его «Веселых ребят»
Кто не знает Пашу Слободкина и его «Веселых ребят»? Не исключено, что знают все! Но, пожалуй, никто не знает его так, как он рассказал...
Все меня знают судьба и рок с. Намина iconIv это мой рок судьба и рок а. Барыкина
...
Все меня знают судьба и рок с. Намина iconVi самее самых судьба и рок а. Градского
«Знаете, как Шах воспитывает своего ребенка в ду­хе «Битлз»? Он ему фотки показывает и говорит: это — Мак­картни, это — Леннон, а...
Все меня знают судьба и рок с. Намина iconО сдаче в аренду
То, что сдавать в аренду (внаем) свободные площади (жилые, нежилые, большого значения не имеет) можно, знают все, а вот какие налоги...
Все меня знают судьба и рок с. Намина iconВсе знают, что 1 апреля-День смеха, но не все знают, что в этот день отмечается Всемирный день птиц

Все меня знают судьба и рок с. Намина iconПервые из могикан судьба и рок а. Буйнова
Буйнова Алене, здесь все было готово, чтобы мы могли без всяких неудобств предаться вос­поминаниям нашей неожиданно тоже прошедшей...
Все меня знают судьба и рок с. Намина iconVii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова
Свобода волос, некогда явно знавших волю беспредельности, ограниче­на короткой стрижкой. Сквозь ироническое выражение лица в какое-то...
Все меня знают судьба и рок с. Намина iconМы вернемся домой, и я покажу тебе, что бывает с теми, кто предает меня!!!!
Дом Холливеллов. Чердак. Дул сильный ветер. Толпа демонов только, что была уничтожена. Казалось, что все закончено. Вайет поднявшись...
Все меня знают судьба и рок с. Намина iconВ то день, когда судьба свела меня с тобой

Все меня знают судьба и рок с. Намина iconСовершенство формы
Московского университета… «Сейчас я только недоумённо задаю себе вопрос: как меня на все это хватало?!» — напишет он на склоне лет....
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов