Iv это мой рок судьба и рок а. Барыкина icon

Iv это мой рок судьба и рок а. Барыкина



НазваниеIv это мой рок судьба и рок а. Барыкина
страница1/2
Дата конвертации17.07.2012
Размер480.11 Kb.
ТипДокументы
  1   2



ГЛАВА IV


ЭТО МОЙ РОК


СУДЬБА И РОК А.БАРЫКИНА


- Знаешь, Николай, я очень русский, поэтому я очень люб­лю жизнь! С детства люблю колокольчики. Помнишь Толстого Алексея Константиновича:

Колокольчики мои,

Цветики степные! Что глядите на меня,

Темно-голубые? И о чем звените вы

В день веселый мая, Средь некошеной травы

Головой качая?

Я лечу, лечу стрелой,

Только пыль взметаю; Конь несет меня лихой,—

А куда? не знаю!

Ну что? Каково сказано? Как спето — сказано! Вот ты — поэт, про которого сам Винокуров сказал: «Добрюха — последний футурист! Он идет от раннего Маяковского». Так вот как поэт скажи: «Кто из вас так сейчас сможет? А?»

  • Никто не сможет! Время теперь другое. А у каждого вре­мени свои слова, свои чувства, свои краски. И не всякому дано объединить в песню самое задушевное старое русское слово и самую новую музыку наших дней. Давай поговорим об этом по душам! Для этого я пришел. Начни с себя!

  • Круто берешь. Однако как условились, сегодня ты хо­зяин... положения. А хозяин — барин!

Начну... все по порядку. Год моего рождения — 1952-й. Ме­сто рождения — Тюменская область, Березово. Маму, по имени-отчеству — Александра Георгиевна. Отца —Александр Ва­сильевич. Сам я, выходит, Александр Александрович, урож­денный Бырыкин, от слова «бырка» — это, по словарю Даля, что-то вроде омута на реке. И я всю жизнь считал, что я ка­кой-то омут, сам не знаю какой... Все мои предки — праба­бушки и прадедушки — жили в Саратовской губернии. Это, сам понимаешь, Волга. По маминой линии были люди в хоро­шем достатке. То... были волжские купцы, крестьяне с большим доходом. По отцовой линии были просто крестьяне-середняки. В общем, это были люди, которые произошли от русских, по­селившихся в поволжских степях, где жили потомки Стеньки Разина. Дед мой по матери, Шапошников Георгий, имел канат­ную фабрику, большие бахчи, стада верблюдов, около пяти


тыcяч кроликов... Потом у него все отобрали. И он пропал где-то без вести. Остался мой прадед.

1По отцовской линии все были очень набожные люди. Ба­бушка — попадья. Все они были люди хорошие, добрые, пото­му что росли среди хлебов, среди лесов, среди бахчей, раски­нувшихся по бескрайним берегам там, где течет Волга, а Волга уже сама по себе предполагает, чтобы человек, живущий у ее воды, не был злой. Это сейчас, когда ее отравили, все, может быть, по-другому...

Хотя я родился на серебряном Севере, вырос в душевной русской среде здесь, на золотых берегах Волги. Получилось так, что мать с отцом после ставропольского института оказа­лись в Березове, где я и имел честь родиться...

В общем, вышел я из народа, который поет разинские пес­ни, степные баллады, короче говоря, народ очень музыкальный.
Помню, когда собирался большой стол, длинный-предлинный, мой дед начинал заводить пение таких песен, какие сейчас уже мало кто знает; вроде бы это были песни суворовских времен. Запомнились мне такие вот строчки: «Я день по рощице гуля­ла, а ночь под кустиком спала, сама с собою рассуждала, ко­му я счастье отдала. Я счастье отдала солдату, солдат уехал на войну...» А дальше я уж и не помню. Еще пели: «Летят утки и два гуся», «Во поле орешина, во поле кудрявая», «Чернобро­вая моя, черноглазая моя»... Я тоже пел вместе с дедом, когда брал он меня на колени за стол. Да что там говорить: у нас вся родня пела! Все это происходило в древнем купеческом го­роде Вольске у моего деда Георгия. Вольск — это в основном большие дворы и частные дома. К деду нередко съезжались гости из близлежащих деревень. До 14 лет я проводил тут каждое лето, поэтому, можно сказать, тут я и был воспитан. Обычно сразу после школы мать отправляла меня туда и заби­рала назад только в сентябре. Куда назад? Назад, значит, в город Люберцы Московской области. Отец сюда переехал рабо­тать, когда мне было полтора года, и здесь я живу, как гово­рится, всю жизнь. Стало быть, я люберецкий, однако душою — Вольский. Детство — это лето. Зима — это не детство. Зима — это учеба... Так вот, 14 моих лет провел я среди самых простых русских людей на Волге. Дело в том, что отец мой хотел меня воспитать так, чтобы я был... народным, чтобы я знал и чувст­вовал, что такое народ и что такое Волга для народа. До сих пор я люблю Волгу, люблю туда ездить, люблю, словом, быть вместе с народом. Сам отец мой — инженер-энергетик, а мама моя — инженер-химик. Она и сейчас работает на электролам­повом заводе в Москве начальником ОТК. А отец... умер в 61-м году, просто не выдержал жизни, был больной человек.


Первые мои годы прошли в детском саду на Электрозавод­ской, где я проявил себя «солистом» или, так сказать, «детским запевалой». А в школе уже с первого класса мне доверили быть солистом октябрятского, а потом и пионерского хора. Тогда мы, школьники, не очень-то знали, что делается в мире музыки, даже, что делается у нас на эстраде, почти не знали; не было у нас тогда ни приемников, ни магнитофонов, ничего толком не было, да оно и понятно: народ только начинал очухиваться после войны. Единственным окошечком в мир был для нас ма­гический ящик, называвшийся телевизором «КВН» с линзой, увеличивавшей это «окошечко в мир» до размеров... ну, если не окна, то уж форточки — это точно! Жили мы в «немецких бара­ках». Это под Люберцами, место называлось Панки. Работал отец мой «по лимиту» и хотел прописаться именно здесь. Ба­раки те достались нам от немецких военнопленных. Жили мы в них очень бедно, но нескучно! В принципе, не беднее, чем сей­час «бомжи» живут. Даже намного богаче, но по тем време­нам считалось бедно, хотя в магазинах была черная икра и че­го только не было... Однако покупать все это не хватало денег, тем более что отец от нас ушел в другую семью, и мы с младшим братом Васькой расстались. Я остался с матерью, а он уехал с отцом в Саратовскую область. Парень он тоже талантливый, только судьба у него что-то не сложилась — так и «застрял» в шоферах. Я ничего против шоферов не имею, просто считаю, что у брата моего было совсем другое призвание.

Учился я в люберецкой школе номер 9. Из учителей мне ни­кто не запомнился, потому что я как-то сразу привык восприни­мать мир сам, а не с чьей-то подачи. Такая недетская привычка сложилась у меня, видать, из-за того, что отношения между отцом и матерью не оставляли им возможности по-настоящему заниматься моим воспитанием. Правда, как бы предчувствуя мое будущее, отец купил мне балалайку, а чуть позже — представляешь себе — мандолину и, наконец, гитару! К тому времени было мне уже лет 12. К 14 годам я освоил ман­долину и неплохо играл на гитаре. Научился сам.

  • Значит, ты самоучка, русский самородок?

  • Да, я полностью самородок, хотя и занимался года два в музыкальной школе на домбре, но домбра-то ведь мне не нра­вилась. Музыкалка-работала при Дворце культуры в Люберцах. Отдала в нее меня мама. 10 классов общей школы я отучился нормально, и мать стала просить меня учиться дальше; инсти­туту, однако, я предпочел армию.

Еще в школе я не любил пионерские песни, но меня застав­ляли их петь...

— А почему не любил?


— Да потому, что меня дед научил, что всех наших расстре­ляли из-за «павликов Морозовых» и, стало быть, пионеры — плохие люди... Он и отца моего не любил, поскольку тот был коммунистом. Дед очень его не любил. И боролось во мне все это — и отцовское, и дедовское — между собой всю жизнь. И сейчас еще какие-то сомнения мечутся то в сторону отца, то в сторону деда, да только, кажись, дедово чувство мести засело во мне сильней. Вот такое, невыгодное для меня, я должен сделать признание. Да что поделаешь, раз хочется быть честным. Все это как родимое пятно. Я ведь, можно сказать, тоже из той среды, которая была репрессирована. И хотя я прикидывался всю жизнь другим, в крови это было, а кровь все равно не переделаешь... С другой стороны, не могу я вычеркнуть из себя и воспоминания об отце, о его желании сделать все, чтобы я вырос настоящим человеком. Но что он мог, оказавшись для меня человеком со стороны?.. Купил приемник, купил эти ба­лалайки и вынужден был оставить меня расти без отца. Много на белом свете неожиданно страшного. Несет нас рок событий!

Через приемник я познакомился с «Битлз». До этого мои симпатии склонялись к «блатным песням». Среди сверстников я справедливо числился самым главным в Люберцах «блатным запевалой». В остальном я был как все — обычный парень: дрался вовсю, до упаду гонял в футбол, года два занимался конькобежным спортом, играл в настольный теннис. В школе мои интересы сводились к географии, истории и литературе... Можно, закурю? Я человек нервный, поэтому не могу без сига­реты. (Закуривает, успокаивается, продолжает.) Мать у меня человек образованный, любила ходить в Большой театр. Бла­годаря ей я своими глазами и своими ушами увидел и услышал', что такое «Жизель», «Кармен» или там... «Дон-Кихот». Благо­даря ей состоялось мое довольно близкое знакомство не толь­ко с оперой, но и с опереттой. Так я приобщался к большому искусству. Никогда не забуду, сколь сильный заряд получил я от неаполитанской музыки, слушая оперу «Риголетто». С детст­ва мне полюбились итальянские мелодии. У матери были пла­стинки Собинова, Лемешева, Козловского... Все это слушалось вместе с матерью запоем. Мать очень любила классическую му­зыку. Вначале патефонную, позже еще большее удовольствие нам стал доставлять электропроигрыватель. Вначале мать слу­шала музыку в основном тогда, когда приходили гости, но, за­метив, что и я проявляю интерес к этим прослушиваниям, она начала слушать классику со мною вдвоем. Запомнились мне эти часы с матерью. Вообще, оставшись одна, мать стала воспиты­вать меня в очень нормальном духе, в духе искусства. Хотела даже отдать в балетную школу, но, к величайшему для нее со-


жалению, узнала, что я... фактурой не вышел. В конце концов, отдала в музыкальную. Однако в 62-м году я увлекся «битла-ми» и все забросил. Мать очень сильно ругалась, а я на подарен­ный отцом приемник ловил «Голос Америки» и слушал далекий «Битлз». По «голосам» тогда передавались все их пластинки, суррогатным заменителем которых у нас в Москве были малопо­хожие на них «двойники» на рентгеновских снимках с костями. Ругала меня мать, но, поняв, что это у меня серьезно, довольно скоро купила мне магнитофон «Яуза». И тогда я начал «сни­мать» на гитаре записываемые на пленку битловские вещи. Немного спустя я понял, что играть в одиночку дальше нельзя! Так появились сообщники, и мы организовали группу «Ал­легро»...

Знаешь, не обойтись без рассказа о том, какое влияние на меня производила улица. В Люберцах одно время была такая ситуация, что жили там одни бандиты. Вот и я под это дело все больше оказывался хулиганом и ничего не хотел делать. Одна­ко постепенно среди этих вот бандитов стали появляться интел­лигентные ребята, которые увлекались спортом, музыкой, ну и т. д. Одним из них начал становиться и я. Сообщники по ин­теллекту были у меня из десятого класса, были они на два года старше. Они говорили: вот ты играешь хорошо и поешь ты здесь лучше всех, но отстаешь интеллектуально; если ты интеллек­туально будешь слабый, значит, в конце концов, ты и музыкант будешь слабый. И стали приобщать меня к литературе, ко все­му, что могло развивать мой культурный уровень. Это на меня, помню, очень подействовало. Благодарен я тем ребятам из «Аллегро». Благодарен, во-первых, соло-гитаристу Боре Си-ницыну, бас-гитаристу Саше Супрынюку и очень хорошему ги­таристу Игорю Яблокову. Как-то уж вышло, что ни один из них, приобщив меня к большой культуре, сам ради нее далеко не по­шел; даже наш подростковый лидер, школьный ас математики и музыки Боря Синицын ушел в сферу, которой покровительст­вует, если не ошибаюсь, бог Меркурий. Преуспевающим ныне стал он человеком, но рок-музыка без него, думаю, кое-что по­теряла. Я же, выведенный ими на путь истинный, начал мно­го читать. Начал в 14 лет с Конан Дойла. Любимым писателем был Джек Лондон, как у всех молодых. Очень любил Есенина. Потом серьезно начал читать Блока, Пушкина, Лермонтова, Байрона... Байрон меня как-то вдохновил, дал мне некий дух мечты... Уже позже, в армии, я начал читать и более серьезную поэзию, например, Клюева, Мандельштама, Ахматову, Цве­таеву, Пастернака, всю христианскую поэзию. И это естествен­но: когда начинаешь взрослеть, то переходишь от одной поэзии к другой. Я и сейчас много читаю... для заряда себя не как лите-


ратора, а как музыканта. Еще Беллу Ахмадулину очень любил. В общем, поэзию я знаю. Духом. Я не знаю ее конкретно, по сти­хам, но духом знаю и чувствую. У меня свое к ней отношение, свои оценки...

Стихи и песни разные вещи, потому что гениальные стихи не могут быть песней, настоящие стихи — это совершенно другая форма существования, нежели форма существования песни. Из гениального стихотворения, в котором много строф, нельзя сде­лать песню. Ведь гениальное-то стихотворение невозможно со­кратить до песни, ибо в нем нет ничего лишнего.

  • Ты думаешь, только от длины это зависит? Нет, брат, здесь ты не силен!

  • Ну почему? Разве, скажем, оду можно положить на му­зыку? Конечно, можно, однако это не будет песней для всего народа, а будет только для определенного круга людей. Я же люблю (начинает горячиться) писать для всех без исключения. И вообще церковное пение, я считаю, даже выше классики, вы­ше всего, потому что это народный дух веков... (Он начинает как-то нервно волноваться, на поворотах мысли его сильно за­носит. Несколько раз основательно и судорожно затягивается и, в какой-то миг убедившись, что никакая сигарета не спасает от настоящих волнений, яростно гасит ее несколькими резкими нажимами в роскошной, поразительной хрустальной чистоты пепельнице.) А классика... Что такое классика? Да просто каждый композитор свое «урвал» от того народного духа, от творчества веков. Даже великие, даже гении... Мусоргский или там Римский-Корсаков тоже не свободны от этого. Даже мой любимый Римский-Корсаков! Хоралы Рахманинова, «Реквием» Моцарта — гигантские вещи! И все-таки церковная музыка, на­родная музыка — есть музыка! А рок-музыка служит в миру грешным людям. Разве с такой музыкой служат Богу? С такой легкой музыкой грех идти к Богу! И вообще, знаешь, всякий прогресс антирелигиозен!

  • Вот это ты точно сказал! Вот это по Марксу! Вот это правда! Я за прогресс, но и не против того положительного, что накопила от народа церковная культура.

  • Я больше скажу: рок по своей сути прямо антирелигио­зен! Это надо сразу признать, если хочешь быть честным. Это надо признать, если душа тянется к року... Рок — это продол­жение истории!

  • Ты его так ощущаешь?

  • Я его ощущаю как совокупность музыкальных отноше­ний XX века. Рок — это музыка второй половины XX века. Рок — это мировое состязание молодежи на пути к прогрессу...

  • Это внешне! А в душе-то что?



— В душе? В душе было так: после войны молодежь в
Штатах почувствовала себя как-то обреченно, ей нечем было за­
няться, самая бесчеловечная из войн убила в ней веру в Бога.
Тогда она изобрела для себя, для души своей потрясающий все
нутро ее рок-н-ролл. И новая культура захватила молодежь. У
нее нашлось свое дело. Об этом у «Битлз» есть песня: утром на­
род идет на работу, вечером народ идет с работы, пьет свой
респектабельный чай, спит, потом опять идет на работу. Моло­
дежи все это лошадиное существование надоело, она захотела
быть не только рабочей силой, но и быть человеком! И рок-н-
ролл спас ее.

Рок — двигатель прогресса, а прогресс — антирелигиозен. Недаром самые крутые идолы рока из «Роллинг Стоунз» про­поведовали философию дьявола. Рок и Бог — несовместимы! Это... если быть честным...

Рок — это, конечно, прежде всего новая музыка и вместе с тем это более весомое понятие, это целая новая культура, сделавшая революцию не только в музыке, но и в литературе, в живописи, в архитектуре, в движениях и в одежде, ну во всем, что связано с человеком.

Рок — это самая новая, самая современная философия.

В общем, я тебе такого наговорил, что лучших сведений для Комитета государственной безопасности не придумаешь... (Хитро подмигивает и заразительно хрипло смеется.)

— Уж коли мы заговорили о роке как о философии, то ска­
жи: а что значит само слово «рок», если его перевести на
русский?

О... «рок» — это очень хорошее, классное слово. В нем зало­жено такое мощное и точное мироощущение, что я от него про­сто «взлетаю». А если уж попытаться перевести его дословно, то «рок» будет значить какое-то движение... вместе с тем слово это связано с понятием «скала»...

  • Короче, «рок» можно представить как «движение ска­лы».

  • Это, если грубо, примерно!

Ну ладно, пошли дальше! В 16 лет я окончательно понял, что без песенного багажа в новой музыке делать нечего. И я с го­ловой окунулся в формирование такого багажа. Году в 70-м нашу группу «Аллегро» пригласили играть в московское кафе «Морозко». Это на «Добрынинской». Там до нас уже выступала группа «Лучшие годы», в которую к тому времени перешел из «Скоморохов» сам Фокин. Знаешь, был такой знаменитейший в Москве рок-барабанщик?

  • Ну ты даешь! Кто ж его не знает...

  • Так вот. Администрация тогда решила устроить конкурс:



кто лучше, на ее взгляд, сыграет! Вначале играли «Лучшие го­ды», потом еще кто-то — не помню, и, наконец, сыграли мы. И победили, хотя «Лучшие годы» и делали более забойную, чем мы, музыку. Дело в том, что администрации требовалось что-то современненькое, но попроще... Вот она и остановила на нас свой выбор и взяла на работу.

Отыграли мы там три месяца. Когда начали играть вещи из «Роллинг Стоунз», народ повалил валом — начались драки, и нас оттуда быстренько выгнали. А выглядели мы по тем време­нам достаточно клево. Особенно клево смотрелся наш люберец­кий Сережа Уваров. Это человек, который точно копировал Джагера. Жаль, что его сейчас уже никто не помнит. Между тем, если кто-то перед армией еще занимался моим воспита­нием, то это был он. Я даже должен сказать, что это он меня воспитал в мои самые ответственные годы, в годы моего пере­хода к самостоятельности. Знаешь, каким авторитетом он был для меня? Достаточно хотя бы уже того, что благодаря ему я вышел на самые авангардные, самые интеллигентные москов­ские рок-круги. Жаль, что ты с ним не встречался... Он из более благородной семьи, чем я. Вот он знал литературу. Знал музы­ку. Да что там говорить: это был наш люберецкий рок-интел­лектуал.

  • Послушай! Он случайно не толстяк?

  • Толстяк! Толстяк! Сережа Уваров... Тогда я его знаю, интересная личность!

— После пинка из «Морозко» меня призвали на два года в
армию, в ракетные части под Калугу. Там меня быстро «рас­
секретили» и взяли в ансамбль противовоздушной оборо­
ны СССР. Представляешь, на меня пришла — и причем без вся­
кого блата — специальная телефонограмма: «Откомандиро­
вать для дальнейшего прохождения службы в распоряжение
военного эстрадного оркестра». Кстати, я его сам и организо­
вал: гитаристом у меня был Вася Ломов, бас-гитаристом —
Саша Горюхин, ставшие позже артистами Москонцерта.

В армии я начал готовиться к поступлению в музыкаль­ное училище — почувствовал, что другого пути нет, хотя мать по-прежнему очень хотела «засунуть» меня в какой-то химиче­ский институт. Послушал я ее «в институт, в институт, в инсти­тут!» и... пошел к Гнесиным на вокальное отделение по классике. Именно там учился сам Градский! О нем я был наслышан до армии. Производили впечатление до службы и другие столич­ные имена, с некоторыми я был знаком лично. Например, с Лер-маном из группы «Ветры перемен». Надо сказать, в начале 70-х в Люберцы «переселился» опальный центр московской рок-музыки: в Москве тогда все чаще запрещали играть рок, и мое-


ковская рок-музыка была просто вынуждена переходить на по­лулегальное положение. Знал я до армии и Леню Бергера. Ну как знал? Видел и слышал, но не мог подойти к нему, потому что такие, как он, были для меня Боги. Конечно, уже и тогда я сознавал, что я тоже сильный музыкант, но вот как-то робел, чувствовал себя перед ними «периферией». Когда же после ар­мии я «втерся» в московскую тусовку, этот комплекс неполно­ценности прошел сам по себе. Особенно этому способствовал случай с группой «Араке», которая приехала покорять Любер­цы. Люберцы-то она покорила, но и я, так сказать, один из ата­манов люберецкого рока, показал знаменитым «араксам», что тоже не лыком шит. Помню, подхожу к ним — а я от их игры тогда просто «тащился»,— подхожу и говорю: «Классно иг­раете! Но если мы выйдем, мы вас «уберем»! Буйнов, Багры-чев, Касабов и Шах только и ответили: «Вот дает чувак! Но ес­ли хочет — пусть попробует». И мы попробовали. Сделали та­кую «чуму», что они только рты раскрыли: откуда, мол, такая прыть? После этого заговорили о нас и в Москве... К тому вре­мени уже все «Аллегро» вернулось из армии, и мы создали груп­пу с новым, с английским названием «Ревайвл», что по-русски значило «Возрождение». Саня Слоник (настоящая фа­милия Дмитриев, последнее время работал в рок-группе Лейко­ма), тогдашний звукооператор «Аракса», сразу зауважал нас и стал в качестве привилегированных слушателей пускать к се­бе на сцену даже во время игры. Мы во все глаза «пялились», как играют «араксы» — для нас это была высшая школа.

Вскоре из-за того шума, что наделали московские группы, танцплощадку в Люберцах закрыли, и вся наша тусовка пере­местилась в подлюберецкую деревню Токареве Вся столичная хиппня стала съезжаться на токаревские ночные «сэйшена», ко­торые обычно продолжались до четырех утра. Тусовка та про­существовала два года. Представляешь, какой «застойчик» был у нас в Токарево во времена «застоя»?! Кто там только не перебывал! И Дегтярюк со своими, и «Второе дыхание», и Гриша Безуглый из теперешнего «ЭВМа», и еще, и еще... Всех не перечислишь! Что там творилось ночью! Группы — одна за одной выходят... Такой «лом» стоял — кошмар! Одним сло­вом — Запад...

В 73-м, осенью, 23 ноября, я женился, и все знаменитые тог­да «Веселые ребята» пришли ко мне на свадьбу. Как так? Да так, что после случая с «Араксом» мое «я» стало быстро на­бирать вес, и довольно скоро это дошло до Слободкина. Паша, недолго думая, прослушал меня, прикинул все «за» и «против» и взял к себе. Впрочем, тут есть смысл рассказать поподробнее.

В те первобытные времена, лет 20—25 назад, когда русский


рок только-только начинал проклевываться из московского яйца, особое впечатление производили на меня «Сокола», по­тому что в них был Леня Бергер! Еще до того, как он перешел в «Веселые ребята». Нравились мне и «Скоморохи» Градского. Чуть позже меня, можно сказать, «вырубила» группа «Ветры перемен» в связке с Лерманом и Толей Алешиным. Классно они пели. И барабанщик у них был классный! Из западных мне нра­вились своей светлотой — «Бич Бойз» и своим авангардом «Роллинг Стоунз». А «Битлз» оставался первой и, естественно, самой яркой любовью. Еще запомнилось, как появилась группа «Меломаны», которая начала «косить» жуткую по тем временам «харду», «роллингов» начали играть. И я почуял, что это меня задевает, что вот это мне нравится...

После того как разогнали наше «Возрождение», мне при­шлось поработать еще и в кабаках. В кафе при кинотеатре «Октябрь» играли тогда джазмены. Причем, знаешь, какие джазмены? Это — Саша Булава, пианист «ВИА-66»; Сермака-шев солист, он в Америку уехал... Все — джазмены крутые, им был нужен певец, чтобы «бабки» зарабатывать. Ведь тогда за джаз никто не платил. Когда я к ним пришел, они со мной выучи­ли кое-что из «Битлз», из других западных групп, ну и некото­рые мои песни. И вот я стал петь и немножко деньги зарабаты­вать. Естественно, мы «заторчали» от этого страшно. Одновре­менно они продолжали играть действительно серьезную джа­зовую музыку, а я у них был как обезьяна. Ну обезьяна! Вышла обезьяна и заработала деньги. И вот однажды Гена Малы­шев — трубач был — говорит: «Ты не нашего поля ягода! Пой­дем... Конечно, мог бы я тебя и в другой ресторан отправить, но ты не ресторанный человек. Ты человек искусства! Так что — пойдем»... Именно он и «воткнул» меня в «Веселые ребята». Он просто меня привел к ним и сдал Паше Слободкину со сло­вами: «Вот! Послушайте парня! Чего он у нас там будет в каба­ках пропадать? Еще сопьется к черту! И вместо хорошего му­зыканта через два года получится из него еще один профес­сиональный пьяница...» Так с его легкой руки я был неожидан­но прослушан на самом высоком по тем временам рок-уров­не. И... Паша меня взял, хотя все не хотели. Буйнов вот сейчас говорит — лучший друг, все — для меня, но и Буйнов не хотел; потому что они-то видели, что парень... нормально поет! А им-то зачем лишняя конкуренция? Тем не менее с ними я быстро «спелся». Правда, поначалу, когда пришел, они все вели себя «как интеллигенты... москвичи!». А я что для них? Я для них был люберецкий. Провинция! Предок люберов! Конечно, у них и разговор даже между собой был другой — «корректный», не то что у нас там, в Люберцах. Я это смекнул и стал приспо-


сабливаться к их, новому для меня, образу общения: где-то и на «вы» мог что-то сказать. А Паша Слободкин (как какой-то заслуженный режиссер) репетиции вел. Все у него должно было быть «дисциплинированно». От-чинь мне это понравилось! Сна­чала, правда... Просто сперва я долго не «врубался», что это — полная афера! И говорил себе: «Во ребята какие интеллигент­ные! Надо приобщаться!»

И стал приобщаться. Как музыкант я, конечно, был силь­ный — не слабей их ни в коем случае, но вот интеллектуально... я был заметно слабей, и мне нужно было здорово тянуться, что­бы и в этом отношении выглядеть с ними вровень. Для этого мне понадобилось читать массу литературы, продолжать по­знание музыкальной грамоты, окунуться в фирменные журна­лы, короче, основательно заниматься самим собой. И, надо ска­зать, на это все меня Саша Лерман «подсадил». Ты, говорит, парень талантливый, но у тебя, говорит, мало ума. Наберись ума, тогда ты будешь больше чувствовать. И тогда я бросился прежде всего читать философскую фантастику — ну там, Брэд­бери, Шекли, Стругацких, Уокера и, разумеется, Хемингуэя. И это было в точку — литература всегда близка к мироощуще­нию, то есть я читал не для профессии, как это, быть может, делаешь ты, а именно для мироощущения, чтобы больше чувст­вовать... для музыки!

  • Нет. И поэты больше читают для мироощущения. У лю­бого искусства одни корни, одни и те же корни!

  • Ну вот! Работая еще в «Веселых ребятах», начал я сочи­нять свои первые настоящие песни — не «детские», а самые на­стоящие. Однако Паша Слободкин каждый раз говорил мне, что все это дерьмо и что все это никому ровным счетом не нуж­но. А что было, по его мнению, нужно? Нужно было делать конъюнктурные шлягеры и зарабатывать на них деньги. И взяло меня бунтарство: «Как так? У меня в детстве была своя группа. Я играл свою музыку, пел свои песни, а тут... должен выклады­ваться на чужие и не близкие мне сочинения за гроши! Прино­ся их авторам миллионные прибыли. Ну чем это была не экс­плуатация человека человеком при социализме времен застоя?» И все же это бунтарство долгое время оставалось внутри, по­скольку была семья, и надо было продолжать зарабатывать деньги, усмиряя раз за разом нарастающий пыл... И все жили так же. И Слава Малежик, и Саша Буйнов, и Полонский, и Лерман, и Толя Алешин... У них тоже у всех — до «Веселых ребят» — были свои настоящие группы. Просто их жизнь за­ставила пойти в «Веселые ребята» зарабатывать деньги, а Паша этим пользовался. Благо — все Союзы композиторов и Министерства культуры... и СССР, и РСФСР, и других рее-



публик — вся эта надмузыкальная мафия давила молодые та­ланты и не давала продвинуться не только рок-музыке, но и всем направлениям, которые мешали ей спокойно делать свои большие деньги. Так в «Веселых ребятах» прошли четыре го­да — 73-й, 74-й, 75-й, 76-й... Я не потому тяжело разговари­ваю, что нервничаю; просто у меня киста на голосе — по­нимаешь, операцию надо делать.

  • Я понимаю. Говори, как удобней...

  • Так... к тому времени в «Веселых ребятах» собрались все «звезды» подпольного московского рока... и я. Все были лю­ди очень талантливые, и Павел Слободкин сделал на этом свое дело, свое коммерческое, дело на конъюнктурных песнях.

  • Все-таки у него было чутье на таланты?!

  • Чутье-то у него было, но больше на те таланты, на кото­рых он мог запросто делать деньги. Однако нам деваться было некуда, хотя, в принципе, каждый из нас уже тогда мог пока­зать свое творческое лицо. Началась бы раньше перестройка, то, естественно, к Паше Слободкину никто бы работать не по­шел: уже в те времена каждый из нас сам по себе был лич­ностью. А Паша... Паша умел собирать личности: он собирал личности и ссорил их между собой, а сам на этих ссорах царст­вовал. Чтобы эти личности не разбегались по своим «делам», он их опять-таки ссорил между собой и мирил с выгодой — прежде всего для себя! Подстраивал всякие интрижки, орга­низовывал какие-то коалиции, ну да ладно — бог с ним... Не буду всего говорить!

— Не-е-т. Ты говори все! Иначе на кой черт нам эта глас­
ность?!

  • Нет! Мне об этом неинтересно рассказывать.

  • Тогда ладно.

  • Помню, пришел в ансамбль Дегтярюк. Ну гитарист был! Работал с нами и известный гитарист Валера Хабазин. Он в Испанию уехал. Кстати, тогда с нами играло много будущих эмигрантов... Валера Хабазин — в Испанию, Леня Бергер — в Австралию, Андрюха Русанов, саксофонист, в Штаты уехал — работал в филиале оркестра «Старые и новые американцы» Дюка Элингтона... Лерман Саша уехал, и с Валовым из «Голу­бых гитар» организовали они там, в Сан-Франциско, нашу­мевшую одно время бит-команду «Юра и Саша»... Валера Дегтярюк пришел к нам из группы «Вечное движение».

  • Он тоже уехал?

  • Нет. Он не уехал. Он в «дурдоме» лежал, а потом его в тюрьму посадили — за наркотики. Потом он вышел, однако... Жаль его. Какого мы рок-музыканта потеряли, потому что не той он дорогой пошел, а толкового человека рядом не оказа-



лось, чтобы вовремя остановить. Да много людей прошло че­рез Пашу! Но! Я всегда был им недоволен, поэтому уходил, возвращался обратно и вновь уходил. Вначале, в 76-м году! ушел в «Самоцветы», когда Володя Пресняков-старший ор­ганизовал новый состав «Самоцветов». Пробыл я в них недол­го — год всего, и уехал за «длинным рублем» в кабак отеля «Жемчужина», в Сочи. В Сочи меня уже ждали верные друзья-сообщники: запорожский бас-гитарист Петя Макиенко, который, кстати, работал с Сашей Лерманом в «Добрых мо­лодцах» (Саша Лерман перед отъездом успел еще и в «Доб­рых молодцах» поработать), и другие ребята. Лерман однажды сказал Макиенко: «Петь, есть такой Сашка Барыкин. Так ты его «выдерни» из «Веселых ребят»! Нечего ему там делать,





в этом болоте. Вези на море! Лучше рок и деньги в кабаке, чем одни деньги в Пашином чемодане!» И вот, когда мы (я был тогда уже в «Самоцветах») работали в Сочи на «Ривьере», Петя зашел к нам на концерт и говорит: «Сань, пойдем после концерта к нам в кабак сходим! Кстати, тебе привет от Саши Лермана...»

«Как? — говорю я.— Он же уехал».

«Правильно! — говорит,— уехал, но перед отъездом ус­пел со мной в «Добрых молодцах» поработать. Так что — привет тебе от Лермана».

Я, конечно, сразу расчувствовался. Приходим к Пете в «Жемчужину», а там у них стоит рок-аппарат ломовой. «Дин-Аккорд» называется. Короче, все инструменты в полном по­рядке! И главное, люди свободно играют чистый рок. И зара­батывают не хуже, а лучше. И еще, что немаловажно: не на Пашу или на Маликова работают, а на себя! Ну думаю: все — остаюсь! И остался.

Гарантировали мне с женой штуку в месяц!

  • А у тебя супруга тогда уже пела?

  • Не-е-е. У меня ж супруга не Барыкина Людка. Ты чё? Со своей женой я живу уже двадцать лет. Она у меня Галя... Березова. Мы вместе с седьмого класса. И потом... Я же гово­рил: я — Бырыкин, а не Барыкин. Это нас Паша в «Веселых ребятах» свел с Людкой под одну фамилию. Точнее, меня

свел...

  • А Людка Барыкина — это такая очень кудрявая девка была... под Анджелу Дэвис?

  • Да-да! Точно ты говоришь. Ее после ухода Пугачевой в «Веселые ребята» взяли. Ну ладно. Проработал я в «Жемчужи­не» два года. Там выделялся Петя Макиенко. Он очень серьезно занимался роком. И в свое время стал рок-героем Запорожья. Кстати, в каждом городе,, а не только в Москве, есть свои рок-ге­рои, как, скажем, я в Люберцах. По Союзу есть, знаешь, какие люди?! Нам и не снилось такое, как они могут...

«Жемчужина», разумеется, дала мне хорошие деньги, но, главное, она стала местом, где я имел достаточно свободного времени, чтобы постигать лучшие образцы мирового рока. Так обычный увеселительный южный ресторан превратился для ме­ня в высшую рок-школу. То, что я начал постигать еще до ар­мии, Паша в «Веселых ребятах» быстро и почти напрочь заста­вил забыть, превратив нас в своих эстрадных рабов. И вот те­перь, в Сочи, испытав полное возрождение и настоящее обнов­ление, я был готов к другой жизни...

Однако сразу она у меня опять не получилась, больше то­го — я вновь попал... в «Веселые ребята». Но об этом потом, а


сейчас вот что я тебе скажу... Я еще насчет рока хочу выска­заться.

  • Что ж, давай! Заодно объясни, чем для тебя отличается рок от привычной эстрады? \

  • Когда из «Веселых ребят» все уехали или ушли в другие группы, остались я, Алка Пугачева, Алешин, Малежик, ну Буй-нов там всегда работал. Паша' вообще сплошную «погнал» эстраду. И Малежик сразу стал эстрадным певцом, он и до"сих пор эстрадный певец. Я же никак не хотел с этим мириться. Я хотел так и остаться — роковым человеком! Дело в том, что рок для меня — это совсем другое чувство, другая подача. Это не пассивная подача красивых аккордов, за которые люди с ра­достью платят деньги.

  • Ну а «Битлз» тогда, по-твоему, кто?

  • «Битлз»? «Битлз» — это не рок, это бит.

  • Ну а бит все-таки в рок входит или нет?

  • Конечно, входит! В рок-н-ролл — входит. Все равно, у Паши даже рок-н-ролла не было. Рок — это совсем другая по­дача. Рок — это энергия, актив, аранжировка другая, мелодика другая, напор! Рок — это наступательная музыка, а не коммер­ческая. В противовес ей эстрада — это стандартная ком­мерческая мелодия, основанная еще где-то в 50-х годах композиторами Дунаевским, Блантером и другими. Она-то и пе­решла с некоторыми изменениями в теперешние поколения эстрады. Понимаешь, в чем дело?

Этим сейчас занимаются многие композиторы. Тот же Игорь Николаев. Короче, люди рока не уважают это направление, хотя это направление снимает постоянно сливки с лучших рок-дости­жений, можно сказать, живет даже за счет рока.

  • Стало быть, в эстраде нет свободы для музыки...

  • Во-во... Точно ты говоришь! Нет свободы для музыки. Эстрадная музыка ограничена стандартами. Думаешь, мы не умеем ее делать? Умеем! Когда надо для денег — еще как умеем. Мы ведь тоже должны жить. Но мы же живем не для де­нег! Рок-музыка против стандартов духа. Понял?

  • Полагаю, что понял... А вот Пугачева тогда куда от­носится?

  • Я считаю, что она к року тоже относится, потому что у нее характер роковый, у нее подача роковая: даже самую эстрадную песню она поет с каким-то надрывом, с каким-то кейфом, которые не нравятся бюрократам власти. Короче, рок — это все, что против мертвого движения, против болота. Рок — это такая... хорошая революция... как лилия, вырыва­ющаяся из болота.

  • Значит, рок — это красивая революция?!




  • Красивая революция!

  • Послушай! А ты стихи случайно не писал?

  • Конечно, писал. В юности я ко всем своим песням писал стихи...

  • Ну-ка прочти что-нибудь запомнившееся!

  • Свое?

  • Да, свое!

— ...Пусть идет за годом год,

буду я смотреть вперед,

пусть со мною дружат ветры перемен!

Струны трогает рука —

значит: жив еще пока...

И другой судьбы не требую взамен!

— У тебя действительно хорошая судьба. Хорошая еще и
потому, что свела тебя с нашими рок-звездами первой вели­
чины, благодаря чему ты и сам смог раскрыться как поистине
русская... звезда отечественного рока. И что примечательно,
происходило-то это главным образом в «Веселых ребятах», в
которых, как, быть может, нигде, рок-музыканты, по твоим
словам, чувствовали себя в кандалах. Однако — вот уж точ­
но — нет худа без добра... Прямо-таки живой парадокс!

Какими остались в твоей памяти те, кому двадцать лет спустя было суждено стать «патриархами русского рока»?

  • ...Про Славу Малежика я так скажу: он у нас всегда считался этаким студенческим массовиком-затейником. В нем никогда не было ничего бунтарского. Никакого альтернативно­го состояния! Был он всегда покладистый, мягкий, хитрый, но талантливый. Он всегда пел песенки про какие-то там ягод­ки-малинки. Очень любил красивых девушек...

  • А его девушки любили?

  • Вообще-то любили...

  • А ты... однолюб оказался?

  • Я-то однолюб, но все мы, как говорится, не без греха.

  • Ну ладно. Дальше! Что ты еще хотел сказать про Ма­лежика?

  • Нравился мне он и как поэт. Стишки у него всегда были какие-то неординарные, какие-то студенческие, что ли. Для ме­ня он вечный студент, вечный студент массовик-затейник. Таким он был, таким он для меня и остался. Наверное, и оста­нется.




  • А Градский?

Ну извини меня... Градский! Градский в русской куль­туре второй половины двадцатого века останется надолго. Это



  • Красивая революция!

  • Послушай! А ты стихи случайно не писал?

  • Конечно, писал. В юности я ко всем своим песням писал стихи...

  • Ну-ка прочти что-нибудь запомнившееся!

  • Свое?

  • Да, свое!

— ...Пусть идет за годом год,

буду я смотреть вперед,

пусть со мною дружат ветры перемен!

Струны трогает рука —

значит: жив еще пока...

И другой судьбы не требую взамен!

— У тебя действительно хорошая судьба. Хорошая еще и
потому, что свела тебя с нашими рок-звездами первой вели­
чины, благодаря чему ты и сам смог раскрыться как поистине
русская... звезда отечественного рока. И что примечательно,
происходило-то это главным образом в «Веселых ребятах», в
которых, как, быть может, нигде, рок-музыканты, по твоим
словам, чувствовали себя в кандалах. Однако — вот уж точ­
но — нет худа без добра... Прямо-таки живой парадокс!

Какими остались в твоей памяти те, кому двадцать лет спустя было суждено стать «патриархами русского рока»?

  • ...Про Славу Малежика я так скажу: он у нас всегда считался этаким студенческим массовиком-затейником. В нем никогда не было ничего бунтарского. Никакого альтернативно­го состояния! Был он всегда покладистый, мягкий, хитрый, но талантливый. Он всегда пел песенки про какие-то там ягод­ки-малинки. Очень любил красивых девушек...

  • А его девушки любили?

  • Вообще-то любили...

  • А ты... однолюб оказался?

  • Я-то однолюб, но все мы, как говорится, не без греха.

  • Ну ладно. Дальше! Что ты еще хотел сказать про Ма­лежика?

  • Нравился мне он и как поэт. Стишки у него всегда были какие-то неординарные, какие-то студенческие, что ли. Для ме­ня он вечный студент, вечный студент массовик-затейник. Таким он был, таким он для меня и остался. Наверное, и оста­нется.




  • А Градский?

Ну извини меня... Градский! Градский в русской куль­туре второй половины двадцатого века останется надолго. Это


человек, который достоин любой энциклопедии. Потому что Градский — это серьезный человек, который всегда шел.против течения, а это — рок. Вот Градский — это самый настоящий рок! Чистый рок! Не то, что связано с понятием аранжировки или музыки, а рок сам по себе. Градский — это личность. Даже его хамство... оно тоже рок. Короче, он мне нравится. Большой интеллектуал. Во всех отношениях. Он и поэт, и музыкант. Фи­лософ. Бунтарь. Понимаешь, бунтарь...

  • Во-о-о... А я его поливал...— вмешивается откуда ни возьмись появившийся Буйнов.— Так и пиши... а вот Буйнов его...

  • Не-е-е, Буй, Градский — клевый чувак.

  • Что ж, так и пиши, как АлБар говорит,— с еле замет­ным возмущением начинает подбадривать меня Буйнов.

  • Не, Буй. Ты не прав. Он всегда шел против течения,— как бы защищаясь, пытается возражать Барыкин.

  • Все правильно. И даже против меня, и против Шаха, и против группы,— не сдается Буйнов.

  • А ему плевать,— активизируется Барыкин.

  • Все правильно — ему плевать,— негодует Буйнов,— все «бабки» сложил в чемодан и «свалил» куда-то — от группы...

  • Да дело не в «бабках», ребята,— начинает наступать Барыкин.— Градский — это такой шпын уникальный, который идет против всего...

  • Правильно, в семидесятых, а в шестидесятых, когда ты с ним еще не был знаком, а мы с ним уже играли, он толь­ко «бабки» в чемодан складывал,— идет Буйнов в ответную атаку.

  • Может быть... Может быть...— отступает в растерянно­сти Барыкин. (Я наблюдаю за ним и вижу: сохраняющуюся еще в нем по инерции решимость в оценках и... нарастающее смятение, вызванное неожиданным появлением Буйнова. Что­бы как-то разрядить обстановку, кричу: «Я здесь хозяин поло­жения! Буйнов — гулять! Барыкин — за дело!» Поразительно, но они меня тотчас слушаются, и я продолжаю прерванный разговор: «Ну и что — Градский?»)

—...Значит... Я иду в баню с Градским, в первый кабинет, где раньше купцы в Центральных банях парились,— возвра­щается к делу Барыкин,— там сейчас все «божки» собираются. Мест нет. А для Градского, как для «свадебного генерала», всегда держат — понимаешь? Он там никому слова не дает ска­зать. И мне тоже. Он такой человек. Градский. Слова никому не дает сказать. Он больше всех все знает. С одной стороны, кому-то это не нравится. Мне тоже что-то не нравится, но в этом есть рок его... какой-то.


(Заметно располневший Барыкин смачно вспоминает про баню, а я смотрю на него, на неожиданного потомка русских купцов, и, как Обломова без Захара, не могу представить его без верного и хитрого Юрки, какой ему и повар, и говор, и швец, и жнец, и на дуде игрец; одним словом — все, что способно объединиться в понятии «музыкальный адъютант». Я смотрю на Барыкина и невольно начинаю улыбаться. Между тем мой но­вый рок-герой продолжает свои очень ироничные воспоми­нания.)

Градский написал больше всех песен, даже больше, чем я. Правда, их почти никто не знает. (Смеется.) Зато в тех песнях такая поэзия... Саша Черный, Клюев, Цветаева, Светлов, Мандельштам, Рубцов... Ну там — крутые дела. Может, лет через пятьдесят эти песни и будет кто-то слушать, но пока что они никому не нужны...

Ну что? Достаточно я «малины» подкинул?

  • Ну так что тебе в Градском не нравилось? — останав­ливаю его я.

  • Скупость и жадность. Это всегда в нем было, как в та­ком человеке, как Юрий Антонов, у которого если вечером зай­мешь 20 копеек, утром он тебе обязательно об этом напомнит, хотя у него — четыреста миллионов. Но талант у него — идеаль­ный. Дело в том, что характер и талант — это разные вещи. Я, может, тоже такой...

  • Талантливые — все жадные, кроме Сашки Барыкина,— опять откуда-то в самый неподходящий для Барыкина момент «встревает» Буйнов. На этот раз он зашел, чтобы сказать, что уезжает. Мы все дружно смеемся. После его отъезда нас уже никто не отвлекает.

  • Теперь я расскажу тебе о Бергере.

  • Потом — о Лермане.

  • Хорошо! Потом — о Лермане. Ну слушай! ...С Леней Бергером я виделся только в ресторане «Лесной», в Измайлове. Перед его отъездом за границу. Это 74-й год... или 75-й. Когда он уезжал, я уже «ломался» в «Веселых ребятах». На этот ве­чер в кабак привел меня Клейнот Валерка. Помнишь, был барабанщик? И там пел Леня. Он пел песню: «Для меня нет те­бя прекрасней...» Причем он так ее пел, что я плакал... Ни­когда не забуду. Сам хромоватый такой... Тёмный. Невысо­кий. Не тонкий, не толстый — среднего телосложения...

Леня был для меня кумиром. Я собирал его пластинки — он делал записи для них, работая еще до меня в «Веселых ребятах». На нем был простой костюмчик... Не хипповал он. Нормальный был парень, хотя пользовался популярностью у всех нынешних рок-звезд. Главное для него было — привле-


кать внимание своим пением, а не какой-нибудь сверхэкзо­тической внешностью. Быть может, благодаря именно ему по­давляющее число рождавшихся в те времена рок-звезд не виде­ли и по сей день не видят никакой необходимости увлекаться всякими побрякушками, но зато мы с переживанием следили, чтобы наш песенный арсенал всегда был на самом передовом мировом уровне.

Провожало его очень много людей. Улетал он на следующее утро. И кого там только не было: и музыканты, и торгаши какие-то. Под общий этот ажиотаж, помню, выпил я тогда изрядно...

  • И тебя подвели к нему?

  • Нет. Не подвели — ты понимаешь?! Но зато посадили ме­ня за столик прямо рядом с тем местом, где он пел. А пел он так классно!

Потом я узнал дальнейшую его судьбу. Там, за кордоном, кажется в Японии, он выпустил пластинку. Называлась она «Айсберг». На ней был самый большой его зарубежный «хит», популярный в Австралии, на всех островах Индонезии и в Японии. Название песни «Покажи мне дорогу в джунглях». Помню, из Владивостока мне привезли эту песню в Сочи. И я так «улетел» от этой песни, что долго не мог «приземлиться». Ну "фирмач поет — и все! Здесь еще чувствовалось какое-то дрожание голоса, мелодии, а там он быстро набрал недоста­ющий класс. Недаром ходили слухи, что в свое шоу его пригла­сил сам Харрисон. В Сочи, разговаривая с моряками, я попросил их привезти мне из Японии эту пластинку. Причем, рассказы­вали мне, на обложке сидит он в костюме на фоне скалы айсбер­га, смотрит в воду и весь отражается в ней...

Кстати, пение его сопровождает Сиднейский оркестр радио и телевидения. Одним словом, крутая пластинка. Однако так мне и не удалось заполучить «оттуда» пластинку моего любимо­го певца. Но песня эта его была записана у меня — кто-то ее украл...

  • Так! Лерман!

  • Не! Лерман не украл...

  • Нет. Я говорю — Лерман... в смысле... давай портрет Лермана.

  • А-а-а... Лерман напоминал мне Иисуса Христа, потому что образ Иисуса и Лермана для меня... Ну, конечно, нельзя так говорить. Это богохульство. Но в принципе... Это был очень воспитанный молодой человек. В нем чувствовалось не наше азиатское, а чисто европейское воспитание. Он вырос где-то в Прибалтике, кажется, в Вильнюсе. В Москву он приехал, когда ему было уже лет 17, то есть именно столько лет он про-



жил среди "прибалтийской культуры. Хорошо знал всю немец­кую культуру и литовскую музыку. Отец у него был архитекто­ром в Вильнюсе. Когда ему дали должность здесь, он с семьей переехал сюда, в Москву, и работал где-то вроде бы главным архитектором. Лерман всегда носил такие синие-синие джинсы и куртку фирмы «Рэнглер». Никогда не надевал костюм. Толь­ко— джинсы! И только — куртку «Рэнглер». Причем очень любил на джинсах черноту. Знаешь, такие были? И все время с книгой в руках. Другие — как что — давай скорей пить, а он — за книгу. Когда ездили на гастроли, с ним постоянно бы­ла кипа книг. Кипа! И по искусству, и по истории, и по культу­ре Востока. Он очень любил изучать языки. Эта страсть оста­лась у него еще с детства. Он серьезно интересовался западно­европейской культурой и особенно французской со времен Великой буржуазной революции. Короче, был интеллектуал по большому счету.

  • А в «Веселых ребятах» он выделялся?

  • Всегда выделялся! Но он выделялся прежде всего умом и тактом. Я вот, например, по своей нетактичности мог наорать на кого-то. Он этого никогда не делал. Он делал все спокойно, да так, что и без крика мог человека куда сильнее обидеть. Был немножко эгоистичен, немного самовлюблен, с достоинст­вом был парень. Не то что бывают люди — самолюбивые, но глупые, его самолюбие было — как бы это сказать? — обосно­ванное, что ли, или тождественное всей его натуре. Пел он клас­сно, то есть, если бы он не избрал другую профессию — линг­виста, как он это сделал сейчас на Западе,— то он был бы пре­красным музыкантом. Во всех отношениях. Но, видимо, там, на Западе, хоть будь ты семи пядей во лбу, очень тяжело эми­грантам пробиваться.

  • Зря, наверное, он уехал — да?

  • Ты знаешь, что я-думаю... Он все-таки малое имеет от­ношение к нашей русской культуре и к нашему русскому бы­тию. Если бы он вырос в Москве, он бы не уехал. Он, может быть, бился бы здесь всю жизнь и в конце концов стал бы свя­щенником... Настоящим! Понимаешь? Как было бы, никто не знает. Однако он вырос в западной культуре, и поэтому здесь у него не было ощущения Родины как таковой — понимаешь? Тем более когда здесь всех жали и зажимали. Короче говоря, он нутром чувствовал, что не здесь его место, что и ему там будет лучше, и здесь без него будет... хорошо. Горько, страшно, но это так! И все разговоры, что уехал он из-за своей национально­сти, все это глупости. Какой бы национальности он ни был, он все равно бы уехал... Но не в Израиль, а в Америку! Потому что, уезжая в Америку, он уже был потенциальным американ-



цем. Это совершенно точно. Я его очень хорошо знал. Знал, как, быть может, никто. Он уезжал по своему духовному влечению, с единственной жаждой — как можно полнее применить себя. А как там получилось — это другое дело. Одно известно: му­зыкальная карьера его там не состоялась, хотя вначале и был очень яркий луч надежды, дошедший даже до Родины. Но -увы! Дальше группы «Юра и Саша» в Сан-Франциско дело как-то не пошло... Лерман не эмигрант, он настоящий американец! Есть люди — эмигранты, которые приезжают за границу и занимаются любым дешевым промыслом, лишь бы деньги сде­лать; сперва кое-как перебиваются, затем однообразно живут, ибо у них уже все есть; однако они до самой смерти тоскуют по Родине, ходят в русские рестораны, где пьют, льют слезы и по­ют русские и советские песни. У них не жизнь, а сытая тоска, от которой еще больше тошнит, чем от нищеты на пустой желу­док. И называется эта неизлечимая тоска — ностальгией! Иначе говоря, Лерман не Вилли Токарев!

  • А он не приезжал домой? Нет?

  • Нет.

  • А какие его песни больше всего тебе запомнились?

  • «На Варшаву падает дождь». Очень хорошо у него выхо­дили песни из «Криденсов». И еще... Пел он свои песни на стихи поэтов-народовольцев. Очень он любил поэтов-народовольцев. И, надо сказать, задушевно они у него получались.

  • А Макаревич?

  • Макаревич — это рок-поэт, но не рок-музыкант. Сущест­вует ведь рок-поэзия?! Так. Дальше. За прошедшие годы мно­гие, очень многие рок-музыканты, стремясь к высшему классу, достигли исключительно высокого уровня исполнения, а «Ма­шина Времени» осталась на том же месте. Но у «Машины Времени» есть «стиль». Поэтому, несмотря на то, что у них до­вольно примитивная аранжировка и примитивная подача, у них тем не менее есть очень свой стиль, то есть у них есть рок! Это — рок-стиль! Пусть он не «забойный», пусть! Была ведь группа «Криденс кли уотер ривайвл», и она была рок! Пусть простой, но это был рок, потому что он «заводил» публику.

  • Значит, у них есть наркотик какой-то в музыке, да?

  • Ну, конечно, потому что их музыка по-своему тоже «заводит». А то, что «заводит», и есть рок. Советская эстрад­ная песня не «заводит». Когда ее слушают, говорят: «Хоро­шо!» Это значит, что песня очень хорошая. Я сам очень люблю хорошие наши песни, с детства люблю их задушевность, но это не рок... В том смысле, что это совсем другой жанр. Макаревич и его «Машина Времени» мне всегда нравились.




  • И сейчас нравятся?

  • Ну они, конечно, отстали. Они начали отставать где-то уже в 83-м, когда вокруг стали делать совсем Иные аранжиров­ки, с совсем иным звучанием, ибо ведь нужно было идти в ногу со временем... Почему великие «Битлз» ушли? Потому что они вовремя, с чутьем, присущим только гениям, почувствовали, что не могут уже идти в своем направлении дальше. У «Машины Времени», к сожалению, такого чутья не оказалось, и поэтому, ты вот правильно говоришь, в своем направлении они все больше сходят на нет, а то, что их популярность в последние два года вновь начинает расти, объясняется активным пере­ходом Макаревича в совершенно новое качество, в качество поющего рок-поэта. И, стало быть, «Машина Времени» все больше не «Машина Времени», а сам Макаревич в его новом качестве. Это ты очень правильно говоришь! '\

  • А почему никто из вас не упоминает о Юрии Антонове? Было же время, когда вы все сходили с ума от его песни «Алеш-кина любовь»?

  • Антонов — это, конечно, тоже личность. Потому что Ан­тонов в своей этой эстраде смог провернуть так, чтобы петь свои песни. Знаешь, Антонов, талантливейший Антонов, не мог четыре года сдать свою программу! Так вот! И я тоже не мог четыре года показать людям свой «Карнавал». Однако Анто­нов — это эстрадная песня, а что это такое, я уже тебе гово­рил. Я не против эстрады. Нисколько. Но не хочу, чтобы за счет славы рока эстрада на роковых аранжировках снимала себе сливки, используя все то лучшее, что рок выстрадал...

Возможно, Антонов начинал как рок-музыкант, возможно, но теперь он типичный эстрадник; если хочешь — один из патриархов новейшей советской эстрады.

  • Выходит, рок — это эксперимент, рок все время ищет но­вые пути, а эстрада пользуется уже достижениями рока и благодаря этому идет дальше и делает на этом деньги?

  1   2




Похожие:

Iv это мой рок судьба и рок а. Барыкина iconVii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова
Свобода волос, некогда явно знавших волю беспредельности, ограниче­на короткой стрижкой. Сквозь ироническое выражение лица в какое-то...
Iv это мой рок судьба и рок а. Барыкина iconВиа и рок музыка в троицке
Поэтому под словом «рок-группа» здесь следует понимать виа, исполняющие музыку разных стилей и направлений, в основном отходящую...
Iv это мой рок судьба и рок а. Барыкина iconVi самее самых судьба и рок а. Градского
«Знаете, как Шах воспитывает своего ребенка в ду­хе «Битлз»? Он ему фотки показывает и говорит: это — Мак­картни, это — Леннон, а...
Iv это мой рок судьба и рок а. Барыкина iconВсё началось год назад, а может быть два или три Сейчас мне это не важно
Теперь я уже никогда не выключаю ночью свет, боюсь оставаться один, я сплю днём, а ночью пишу никому не нужные истории и слушаю дерьмовую...
Iv это мой рок судьба и рок а. Барыкина icon22 сентября (суббота) в 19. 00 рок-опера
«Юнона и Авось» самая известная рок-опера на российской сцене. Авторы выдающийся русский композитор Алексей Рыбников и поэт Андрей...
Iv это мой рок судьба и рок а. Барыкина iconАлексей Козлов: «Нынешнее поколение не пустое»
«живой легендой». Еще в глухих 70-х, когда и «Битлз»-то фактически были под запретом, он собрал инструментальный состав и заиграл...
Iv это мой рок судьба и рок а. Барыкина icon"Молодежная эстрада" №1, 1992 (раунд, Астраханский рок и др)
Примечательно и то, что некоторые молодые рокеры, быстренько сделав программу из 5–10 песен, начинают гастролировать под фонограмму,...
Iv это мой рок судьба и рок а. Барыкина iconИз нашей фонотеки
Александра Градского. Ли­дерами киевской рок-культуры хочется непременно назвать музыкантов Тараса Петриненко, Тараса Мельника, Кирилла...
Iv это мой рок судьба и рок а. Барыкина iconКакое это чудо хороший рок-н-ролл

Iv это мой рок судьба и рок а. Барыкина iconВсе меня знают судьба и рок с. Намина
Друзьями мы не были. Встречались чаще всего по необходи­мости. Правда, когда Стае перевелся из иняза на филфак мгу, виделись почти...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов