V когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича icon

V когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича



НазваниеV когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича
страница1/3
Дата конвертации17.07.2012
Размер0.59 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3



ГЛАВА V


КОГДА КОНЧИТСЯ НАШЕ ВРЕМЯ


СУДЬБА И РОК А.МАКАРЕВИЧА


Имя Андрея Макаревича я услышал в 70-м. От кого? Точно не помню! Вроде бы от Эдика Касабова или от кого-то из его му­зыкального окружения. Скорее всего, от Шаха или от Лермана. Нет! Пожалуй, от Багрычева. Или от Буйнова? Впрочем, какая разница, от кого. Главное, что имя Макаревича, произносимое моими приятелями почти с таким же почтением, как имя запад­ного певца Алеши Димитревича, производило впечатление и, в конце концов, после частого употребления в бесконечных спо­рах основательно раз и навсегда заинтриговало.

Вскоре увидел и его самого. Наверное, это было на одном из вечеров в университетском клубе «Гаудеамус», когда одновре­менно выступали уже знаменитый «Араке» и тогда лишь наби­равшая скорость «Машина Времени». Полчаса — «Араке». Полчаса — «Машина». Полчаса — «Араке». Полчаса — «Ма­шина»... и так с 18 до 24!

Познакомились же мы... лет через двадцать, в один из дожд­ливых дней на самом исходе очередного московского лета.

Да, Макаревич — прославленный рок-музыкант. Но куда больше привлек он меня как поэт и певец своих собственных рок-песен, чья поэтическая система возникла в Москве так же, как сам по себе возникает в природе драгоценный самородок; и поэ­тому в ней по сей день естественно уживаются и минусы и плюсы обычной и очень распространенной у нас в России самодеятель­ности. Так что поэзия его по своему техническому исполнению всегда казалась мне довольно примитивной. Вероятно, именно поэтому сперва я не вчитывался в нее, но однажды, вчитав­шись,— это было уже значительно позже моего студенчества,— я не мог не признаться себе, что по вдохновению было в ней что-то... ну, как говорят поэты, от Бога. И все-таки именно из-за той обыденной примитивности стихов еще в студенческие годы не хотелось мне знакомиться с их юным (внешне тоже очень привлекательно-невзрачным) автором. Между тем вся жизнь закружилась, вся жизнь завертелась, да так, что дальнейшие пути наши совершенно разошлись, и надолго...

Не стану напрягаться над смутными воспоминаниями, пос­кольку из-за давности происходившего рискуешь понаписать всяких выдумок вместо того, что действительно было. Уж лучше постараюсь передать то, что всегда, когда вспоминается прош­лое, безотказно возникает у меня перед глазами. Вот на экране памяти появляется студенческий клуб-кафе «Гаудеамус». Вот-вот должна подъехать «Машина Времени», а пока с большим кейфом для присутствующих совершенно фирменно играет «Сантану» неподражаемый «Араке». Объявляется перерыв. Его по договоренности с «Араксом» должен заполнить «настоящей поэзией» я. Соменеджеры «Аракса» Юрка Сааков и Валерка


Шаповалов, перебивая друг друга, спешат в качестве неслыхан­ного сюрприза объявить мой выход...
И вот почти что дурным голосом я начинаю читать свои собственные «бесподобные стихи», которые, по моим тогдашним супербессовестным пред­ставлениям, должны были выражать крик души. До самооглу­шения я выдаю:

Тары-бары и раста-бары. Тара есть, ну а бара нет. По Арбату стеклянному парами бетонируют люди паркет.

Потом идут еще какие-то строчки, и под конец в истерическом крике мною буквально рожаются следующие слова:

Достаточно!

Стройтесь в ряд, поэты и писатели!

Солнце, ресницами небо выдрай...

... И тут подавляющее число из сотен трех находящихся в клубе счастливчиков, восприняв мое слово из третьей снизу строки, как мой вопрос «Достаточно ли читать?», хором начина­ет вопить: «Да-да! Достаточно! Хватит-хватит!» Всем, кроме меня, не терпится услышать уже приехавшую «Машину Време­ни». Я... Ну что вы? Я не завидую Макаревичу. Нисколько. Однако одно мне явно не нравится: как можно так умирать от ожидания каких-то там примитивных «Машинок», пытающихся механически подражать святому созвездию «Битлз» своими бес­плодными потугами на их русский вариант, да еще и с претен­зией делать какие-то стихи-песни к собственным однообразным и прямым, как линейка, мелодиям.

Разумеется, в этот момент я определенно не видел у Макаре­вича никаких достижений в той музыке, какую его команда ста­ралась выдавать за откровение в форме «Битлз» на русском языке... с английским акцентом. Одновременно, однако, нутром я железно чувствовал, что в этом некрасивом, худющем и зад-жинсованном, как и я, парне есть что-то общее для нас и в тоже время что-то основательно нас разъединяющее и не позволяю­щее мне подойти к нему, чтобы познакомиться, хотя подойти и познакомиться очень хотелось. Это «что-то» общее, естествен­но, не наши джинсы, не наша худоба, не наши очень кудрявые головы... Это «что-то» я определяю для себя, как гордость той поэтической дороги, которой я, единственный, как мне тог­да казалось, иду и которая бесконечно дорога мне своей самостоятельностью и своим одиночеством, но одновремен-



Уже само имя «Макаре-вич» производило впечат­ление


но я уже чувствовал, что, как только я проявлю и докажу свое «я», как только я окрепну, я обязательно подойду к нему, мы с ним непременно познакомимся и заговорим на равных, тогда и мой трудный путь уже завоюет свое место под солнцем. Так или почти так я тогда, переживая, думал.

Однако оказалось, жизнь тоже неплохой художник, и она многое здорово нарисовала, хотя и совсем не так, как подсказы­вало мне в те минуты мое особое, мое собственное, мое един­ственное и... уязвленное вдохновение: близко мы действительно познакомились, но достаточно случайно и лишь тогда, когда я взялся по предложению многих моих друзей и знакомых за эту вот необычную для меня книгу рок-мемуаров; хотя для точ-



«Вряд ли наш рок заслу­живает, чтобы о нем писа­ли историю».


ности надо сказать, что по телефону, данному мне еще в 76-м го­ду Игорем Саульским, как незнакомые творческие деловые люди мы уже разговаривали с Макаревичем по разным поводам и, кажется, не однажды. Немного вспоминается разговор в конце 70-х: обсуждалось предложение делать вместе всемирную рок-трагедию... Жаль, но по материальным соображениям (А сколь­ко нам за это заплатят?) дело у нас с Андреем не вышло. И вот я, воспитанный поэтическим гладиатором в беском­промиссном ко мне литературном цехе Евгения Винокурова, на­конец-то встретился с тем, что в действительности было у нас общего, я встретился со стихами Макаревича, встретился с тем самым его «я», которое так интриговало меня все эти быстрые и


длинные годы. Произошло это лет пять назад в отделе литера­туры и искусства «Комсомольской правды». Два Юры (Фили­нов, детективный рок-критик «Комсомолки», и Гейко, потрясший меня явно автобиографической повестью «Сайга») — эти два Юры однажды дали мне прочесть жутко истрепанную пачку стихов. Почти все они показались написанными, что называ­ется, «курицыной лапой»; однако все это была че-пу-ха по срав­нению с тем, что в них не то что ночевала, а постоянно жила поэзия. Жила, живет и еще поживет ой-е-ей сколько! Вот когда и вот в чем обнаружилась истинная сила этого для меня неопоз­нанного летающего объекта рок-музыки, имя которому Андрей Макаревич. С тех пор обрел я внутренний восторг перед этим именем; восторг, который, чем дальше, тем больше хлещет во мне через край. Я всем-всем-всем говорю: когда слушаете — читайте слова, которые поет Андрей Макаревич, и к вам придет его поэзия и станет вашей новой любовью: если вы одного поля цветы, будут и ягоды!

Так познакомился я с личностью поэта, а с личностью Мака-ревича, как человека вообще, я познакомился при весьма и весь­ма прозаических обстоятельствах приблизительно в полдень на самом исходе быстротечного московского лета. Встреча произо­шла неподалеку от кинотеатра «Ударник», на той стороне кана­ла, где еще и сейчас плавает голубенький старенький ресторан-поплавок. Там еще в 70-х по вечерам цыгане давали концерты и за,свою зажигательную работу, что особенно поражало меня, не брали «чаевые»... даже десятки. Так вот, как раз напротив того самого «цыганского поплавка» есть не то подворотня, не то (не будь громко сказано) дряхленькая и низенькая арка, в какую с опаской проезжает даже очень легковая машина. Именно в эту дыру мы с Макаревичем и въехали, случайно встретившись за пару минут до того на дороге. Дело в том, что там, в неуютном, но живописном московском дворике, как объяснил мне Андрей, теперь обосновался офис такой представительной и богатой конторы, как «Росконцерт». В этом замызганном, но тихоньком дворике, сидя в новом золотистом Андреевом «Москвиче», на по­роге осени мы и разговорились.

Еще на дороге, когда я, узнав, остановил его и пересел к нему из своей ржавеющей «Волги», он скороговоркой заметил: «А лицо знакомое!» Я же мысленно сказал себе: «Вот так, а по ТВ казалось, что за эти почти двадцать лет он стал просто красав­цем. Выходит, благодаря этому человеческому телеаквариуму опять иллюзия!» Те же худенькие конопатые руки. Та же бро­сающаяся в глаза сутулость. Та же по-детски озорная обезьянья улыбка... (Тут неожиданно пришло в голову, что друзья ласково называли Пушкина «Обезьяной».) Та же естествен-


ная ускользнувшая из-под контроля застенчивость и та же ис­кусственная, удерживаемая силой воли строгость... или, быть может, решительность. Он весь такой же. Ему трудно быть дру­гим, таким, каким того требует его возраст и особенно слава. Помню, проходя недавно по старому Арбату, долго смотрел, как рядом с портретами Высоцкого художники продавали портреты рок-звезды Макаревича. Все это живет, но как-то в большей ме­ре живет с ним рядом, нежели живет в нем самом...

* * *

Итак, мы разговорились. Постараюсь передать все слово в слово.

— Так в чем смысл нашей встречи?

  • В истории московского рока, которую я хотел бы предста­вить через откровения его патриархов. Ты, на мой взгляд, один из них! И я хотел бы сделать твой рок-портрет.

  • Ну... я пришел позже... многих других. А до меня уже были такие предтечи... И потом вряд ли наш рок заслуживает, чтобы о нем писали историю...

  • Почему?

  • Да потому, что в мире рока он мало значит.

  • Однако он очень много значит у нас и поэтому достоин написания настоящей истории.

  • Что ж... Тогда твоя воля. Давай вопросы!

  • Может быть, начнем с того, как ты появился на свет?

  • Родился, скорее всего.

  • Тогда давай, как родился.

  • Помню неточно этот момент. Я думаю, что все происходило достаточно ординарно, без осложнений. Вот. Не хочется как-то скатываться к автобиографии...

  • Не хочется?!

  • Нет. Многие придают значение истории вообще, истории создания, а история у меня не поучительная, абсолютно дежур­ная, ничем не отличающаяся, я уверен, от всех остальных, изло­женных в твоей будущей книге, ну совсем... ничем! Типичный стандартный случай. И столько раз об этом уже писали и хоро­шо, и плохо, что еще раз вот эту линию повторять просто не хочется. Родился как все...

  • Япочему это спросил... Есть один поэт — учитель Ахма-дулиной, в какой-то мере учитель Вознесенского и Евтушенко. Так он мне, знаешь, что про себя сказал? Говорит, когда еще очень маленьким он впервые ощутил в себе человека, то есть с того времени, как помнит себя, когда уже как-то осознал себя, говорит, почувствовал, что он человек необычный, что действи-



тельно что-то необычное в мире сделает, что имя его будет что-то для мира значить. Вот почему я спрашиваю: чувствовал ты сразу в себе, что на что-то необычное в мире способен? Дано те­бе это «что-то» или не дано?

  • Я глубоко убежден, что каждый ребенок в возрасте трех-пяти лет так осознает свое «я».

  • А со временем?

  • А вот со временем он уже перестает быть ребенком, но сбывается то, что думали о себе все, лишь у немногих.

  • С какого же времени ты почувствовал, что это у тебя не детские представления?

  • У меня никогда не было ни времени, ни желания об этом думать. И вообще я не представляю себе, что может быть какая-то ступенька, разделяющая жизнь на детскую и недетскую. Ерунда все это. Человек становится личностью с очень неболь­шого возраста. Я себя в три года помню абсолютно таким же, какой я сейчас. У меня те же ощущения, те же эмоции, я помню, что происходило вокруг, как и на что я реагировал... Я уверен, что нет барьера между детским и взрослым, а если он и есть, то это какая-то очень грустная ступенька...

  • А что в тебе первым заговорило — стихи или музыка? Или же они пошли у тебя одновременно? Я, например, отчетливо помню, как у меня было. Ты что-то помнишь?

, — Да сначала все это было, так сказать, в плане развлече­ний.

  • Развлечения-то развлечениями, но и зерно развлечений дает всходы! Да! На первых порах все кажется случайными развлечениями, но потом ведь чаще всего это зерно во что-то вырастает.

  • ... Играл на пианино. Не играл, по клавишам бил. Отец играл очень много." Отец абсолютный самоучка в музыке, но иг­рал превосходно...

  • А чем он занимался вообще?

  • Он? Архитектор! Да. Архитектор. Мать же в отличие от меня закончила музыкальную школу. Однако на этом ее музы­кальная деятельность закончилась. Отец все время играл. Играл на слух. Он играл джаз, играл Рахманинова, играл все, что угод­но, но очень хорошо играл.

  • А почему ты говоришь «играл»?

  • Не знаю. Он и сейчас играет.

Я сначала «делал грозу» на рояле. «Молния» — это где «вы­соко», а где «гром» — это «низко». Пытался что-то подбирать. Очень, помню, понравилась песня из фильма «Последний дюйм...», настолько, что я упросил отца купить ноты. Потом, не


зная нот, он ее все-таки «разобрал» и научил меня ее играть. На пианино. Помню, еще тональность была неудобная...

Потом отдали меня учительнице. Это вызвало у меня глубо­кое отвращение... Мне было лет шесть... Надо бь!ло играть гам­мы, следить за постановкой руки. Мне очень ноты не нравились. Поэтому я старался учиться на слух, запоминая пьесу, пока учительница ее играла. Потом делал вид, что смотрю в ноты, и начинал играть. Самое трудное было сообразить, когда же стра­ницу переворачивать... На этом вот она все время меня и ловила, потому что уже надо было перевернуть, а я продолжал играть дальше. В общем, мне очень не нравилось учиться. В конце кон­цов она от меня отказалась. Вернее, вначале я от нее, естествен­но. А потом уж и она была вынуждена. Затем меня отдали в музыкальную школу. Мне там тоже не понравилось. Походил я туда года два. Все! На этом первый этап музицирования за­кончился. Уже классе в седьмом у меня был приятель, который сыграл мне...

— А фамилию его не помнишь?

  • Его Слава Мотовилов звали, он сейчас где-то в изда­тельстве работает, я его уже сто лет не видел; он был очень увлекающийся человек. Так вот — он сыграл тогда мне какую-то песню Высоцкого на трех аккордах на семиструнной гитаре. И значит, эти три аккорда мне показал. И вот я тоже попытался их как-то выучить...

  • А ты жил где-то в этом районе? Мне так Стае говорил. Да? Где-то здесь?

  • Жил я сначала на Волхонке, потом на Комсомольском про­спекте... Ну вот — дальше были какие-то туристские песни, был Окуджава, записанный на магнитофон. Но не могу сказать, что я с ума сходил от всего этого. Вот... пока «битлы» не появились. Параллельно с этим у меня был очень хороший товарищ, тоже школьный, Женя Прохоров. Он сейчас дипломат. Не знаю, где он сейчас: в Индии? в Швеции? Черт его знает! С ним мы писа­ли всякие смешные стихи. Все это было несерьезно. Это был где-то восьмой класс...

  • На уроках, наверное, писали?

  • Ну естественно, потому что там было скучно.

  • Детали говори! Я ведь не люблю что-то придумывать вместо натуры, потому что это уже будешь не ты, а я в твоем виде...

  • Это были какие-то пародии...

  • На ребят по классу? Да?

  • Нет!

  • А на что?




  • На такой ура-патриотический стиль, как «Дороги к комму­низму» или там «Светлое будущее», «Дружба с Китаем», впро­чем, ее тогда уже не было. Так вот, мы как раз «тосковали» по поводу утраты этой «дружбы»...

  • Все ясно.

  • Я как-то недавно нашел стихотворные тетрадки тех дней. Смешные есть вещи. Как мы писали? Ну писали мы так, словно это был спорт какой. Я писал первые две строчки. Он должен был быстро написать две вторые.

  • Игра в стихи была?

  • Да! (Слегка откашливается.) Но параллельно с этим у нас был очень хороший преподаватель литературы...

  • Имя не помнишь?

— Конечно, помню, Давид Яковлевич Райхин...

Думаю, он еще жив. Он ушел на пенсию недавно. Это совер­шенно поразительно, потому что он еще мою мать учил. Он мало считался со школьной программой. Благодаря своему весу ему удавалось преподавать литературу так, как он считал нужным. То есть он считал, что нормальный человек — не литературно-одаренный, а в смысле... если он не дефективный,— он должен знать наизусть где-то сто — сто двадцать стихотворений...

  • Это удивительный подход.

  • Да. Если меньше, то, значит, он кретин!

  • Ага. Хороший подход.

  • У него было очень интересно. Когда позже я столкнулся с тем, как преподается литература в других школах, я в ужас при­шел... Он рассказывал нам про Хлебникова, про футуристов, в общем, про то, чего в программе не было. Так что благодаря ему в плане литературы мы были людьми образованными. И мы писали такие смешные стилизации — под Блока, под Лермон­това, но с юмором. С неожиданным переносом в наши дни. У нас даже название было «Первое литературное объединение».

  • А где это было? Прямо при школе, да?

  • Да вдвоем! Два парня!




  • Так ты назови свою школу. Это же уникальный случай.

  • Да рядышком это было. С «Ударником» рядышком. У нас было «три тома», то есть три общих тетрадки, которые в классе пользовались большой популярностью, ходили по рукам...

  • Это начиная с седьмого-восьмого класса, да?

  • Да!

  • Значит, ты меня извини! Чтобы хронология как-то шла...

У тебя год рождения 1953-й, да?

  • Точно!

  • Так. А месяц? Число?

  • Декабрь. Одиннадцатое.



— Так. Одиннадцатое декабря. Приблизительно седьмой-восьмой класс. Три тетрадки! Какого цвета? Давай детали!

  • Это очень важно. Первая называлась «Красная тетрадь» (Покупались специально соответствующие суперобложки.) Вторая называлась «Желтая тетрадь». И третья — «Незакон­ченная» — «Синяя тетрадь». «Незаконченная» потому, что... к этому моменту я уже услышал «битлов», и тут мы кинулись в музыку...

  • Стоп! Значит, напарника звали Женя Прохоров?

  • Да.

  • А он бросил писать?

  • Думаю, что бросил.

  • Ну давай дальше! То, что перебиваю, не страшно!

  • Я понимаю.

  • Знаешь, для чего? Просто я хочу с помощью средства «вопрос — ответ»... как с натуры тебя рисовать — словами!

— ... В музыку, значит, бросился, потому что появились «бит-лы».

  • А Женя? Женя не стал ими заниматься?

  • Женя? Женя пытался... некоторое время, но у него не по­лучилось, потому что... Черт его знает?! То ли он был к музыке менее склонен. В общем, его тогда больше интересовали какие-то международные дела, нежели вся эта «битлятина».

  • Хорошо ты сказал: «битлятина».

  • Вот. (Знакомо улыбается во весь рот, показывая свои броские, запоминающиеся зубы, которые просто так не заго­воришь). Ну.;, тут появился Юра Борзов, потом Игорь Ма-заев, Паша Рубен из нашего класса. Все были битломаны ужасные!

  • Это не тот Рубен, у которого отец или, быть может, дедуш­ка был в руководстве Верховного Совета?

  • Тот. Во-от. (Откашливается сильнее. Он всегда так откаш­ливается. По нарастающей, но циклами. Привычка, что ли? Или... все время горло... «дерет»... Прочистив его кашлем, заду­мывается — так, что, похоже, мыслями уходит куда-то далеко-далеко от наших «вопросов и ответов». Я жду. Жду терпеливо. Не выдерживаю: «И вот вы попытались создать группу школь­ную — да?»)

  • Да. Стали делать группу... (Возвращается он откуда-то со своими мыслями.)

  • А кто и на чем играл?

  • Я играл на гитаре. (Он опять весь в наших воспомина­ниях.) В принципе, в первые годы мне пришлось на всем переиг­рать. На гитаре. На бас-гитаре. На барабанах. Клавишных еще не было никаких...



Сережа Кавагое, который, правда, учился в 20-й школе, был друг детства Юры Борзова. Он пытался сделать свою груп-ру в 20-й школе.

  • Далеко отсюда?

  • 20-я... — на Смоленке. Ему и нам повезло в том, что папа его был японец. Ему привозились какие-то неимоверные элект­рогитары, о которых в этой стране тогда даже еще и мечтать не могли, ну и, конечно, нам это ужасным стимулом служило, так как наши гитары делались из фанеры, звукосниматели — из те­лефонных трубок...

  • Сами делали?

  • Сами!!!

  • То-то, я помню, в конце 60-х отсутствие трубок в теле­фонах-автоматах было делом обычным...




  • Бас-гитара изготавливалась путем натягивания виолон-чельньтх струн на обычную гитару. Н-у-у, в общем, вот такие глупости делались. Втыкалось это все в приемник «Спидо­ла», чтобы усиливать как-то...

  • В «Спидолу»???

  • В «Спидолу»!!! В магнитофон «Аидас», в «Эстонию»... Вот в «Эстонии» бас хорошо звучал, потому что она побольше раз­мерами.

  • Ага. .:»',

  • Была и вторая группа в нашей 19-й школе из ребят на год ст,арше нас и играла гораздо лучше нас. Огромным стимулом было и то, что к нам однажды приехала группа «Атланты». В 69-м, наверное, на Новый год. У «Атлантов» был уже мощ­ный аппарат, играли они замечательно. Алик Сикорский руко­водил тогда ими. И в перерыве они нам дали попробовать поиграть на их инструментах. Это было счастье неимовер­ное. С тех пор все пошло полным ходом...

— Все-таки меня-больше интересует твоя поэтическая сторо­
на в рок-музыке. Где они сейчас, эти три интересные музейные

тетради?

  • У меня лежат дома.

  • И их можно будет когда-нибудь посмотреть?

  • Ну. (Усмехается по-доброму.) Можно. Во-от. А-ах! Мы пытались «снимать» «битлов», учились играть на электрогита­рах, но никаких песен я тогда не писал. Начал писать чуть поз­же, и начал на английском, потому что... (Опять задумывается.)

  • ... потому что школа была с английским уклоном?

— Нет... потому что «битлы» пели на английском. Даже если
бы школа была с арабским уклоном, все равно бы писалось на
английском! И было у меня тогда 12 песен, написанных на
английском языке.



  • Сам писал на английском?

  • Конечно! Ну-у-у... такая компиляция была... из «битловс-ких» строчек. Я не могу сейчас сообразить, каким образом мы перешли на русский, хотя, конечно, логически вполне ясно, почему мы к этому пришли. Но... как это произошло: убей — не помню. То ли мы Градского услышали в «Скоморохах», после чего сразу стало ясно, что рок-н-ролл можно петь по-русски. С другой стороны, в то время параллельно происходило много ре­шающих событий, так что говорить, что что-то одно на нас пов­лияло, будет неправдой. Все вместе — влияло. Мы ходили по ка­ким-то интересным местам, где играли самые разнообразные группы, и ко всему приглядывались, и прислушивались ко всему. Например, во «Времена года» в Парке культуры, в «Печору» и «Ангару» — на Калининский... И конечно, слышали, что есть где-то бит-клуб, в котором «тусуются» все эти знаменитые груп­пы, и их там можно беспрепятственно слушать — в лучшем виде. Естественно, нам страшно хотелось к ним попасть... А что­бы среди них не ударить в грязь лицом, отращивались длинные волосы, что было тогда — сейчас в это с трудом верится — под­вигом в школьной обстановке. Для меня же все осложнялось еще и тем, что мне разными способами приходилось выравни­вать свои вьющиеся волосы, так как «битловским эталоном» были сугубо прямые патлы...

  • Так как, если поподробней, стала складываться ваша группа?

  • Сначала, в 68-м, был ансамбль. (Вздыхает.) Странный такой: две девочки, я и Миша Яшин, который теперь давно уже живет в Париже, «играли» какие-то туристские песни Визбора. Их обычно Миша приносил. Я про те песни даже не знал...

  • А в связи с чем Миша уехал?

  • Он пианист. Окончил консерваторию, взял и уехал... А в 69-м мы делаем уже электрическую группу, и у меня с ребятами возникает конфликт по поводу девочек, потому что ребята гово­рят, что у «битлов» никаких девочек нет, значит, и нам они и на фиг не нужны. Короче: давай, как «битлы»! Девочки же пели на два голоса — все-таки музыкальные были... Одна из них мне очень нравилась. Но пришлось с ними расстаться.

  • Назови ту, которая нравилась...

  • Она и сейчас поет, кстати. По-моему, даже пишет свои песни и поет. Лариса Кашперко ее зовут. Она пела у Утесова в оркестре, и довольно долго. Вторая же наша девочка потерялась куда-то — не знаю! Помню только: звали ее Нина Баранова.

  • А к каким поэтам у тебя душа больше лежала?

  • Тогда мне очень нравился самый ранний Маяковский, нравился Бальмонт. Ну о Пушкине я не говорю, потому что...




  • ... Нравился тоже. Сразу нравился или нет?

  • Ну-у-у... Мне его с детства читали.

  • Так нравился? Или же ты его просто уважал?

  • Я был к нему так привычен, что я даже не думал об этом... Не могу сказать, что я увлекался поэзией. А все эти наши стихотворные игры были все-таки игры, а не то чтобы я серьезно читал и писал стихи — не! Этого не было. Я читал фантастику. Стругацкие мне нравились очень. Брэдбери. Ну все! Кто тогда был на слуху: Азимов, Кларк. Читал все, что тогда печаталось под рубрикой «Фантастика».

  • Вот откуда у тебя в стихах такая концентрированная ро­мантика! Однако как позже складывались твои интересы в поэ­зии? Например, во время встреч с известными поэтами? Я знаю, что Роберт Рождественский о твоих стихах писал... Точнее, мне в «Комсомолке» его отклик на них показывали.

  • Я не помню ни того, ни другого, честно говоря.

  • Случая не помнишь?

  • Не-а!

  • Роберт Рождественский что-то написал по поводу твоих стихов, и мне это показали несколько лет назад в «Комсо­молке»...




  • Серьезно? Нет, я этого не видел!

  • Это случилось как раз тогда, когда корреспонденты газеты Юра Филинов и Юрий Гейко были на приеме твоей концертной программы. Тогда еще в твою защиту выступил Лев Лещенко, как они мне рассказывали. Выступил, поскольку тот концерт твой было очень сложно сдавать. Кажется, это во дворце «Дина­мо» было. Именно тогда впервые для меня зашел разговор о тебе как о поэте рок-культуры. Мне показали целую пачку твоих стихов. Когда я прочитал их, я почувствовал, что передо мной поэт! Неужели у тебя не было встреч с поэтами, на которых бы ты проверял себя? Ведь в литературе, как и в музыке, общение с профессионалами очень много дает способному человеку.

  • А-ах! Ничего этого у меня не было.

  • Ты что? Абсолютный самородок?! (Вырвалось у меня.)

  • Не знаю, насколько я самородок, но я действительно ни­когда не встречался и не чувствовал никакой необходимости встретиться хотя бы с одним большим поэтом.

  • И ни с кем и никогда не занимался?

  • Я не представляю себе, как можно этим заниматься.

  • Я поясню: имеется в виду не вдохновение, а те стихотвор­ные навыки, те способы, которые помогают полнее выражать себя, когда приходит вдохновение, когда есть, что сказать, но не знаешь, как бы это лучше сделать... Постой! Объясню по-друго­му: прежде чем что-то изобразить в музыке, тебе — ты только



что сам говорил — показывали, как брать аккорды. И ты потом пытался как-то их выучить. Так вот: это значит, что с тобой за­нимались — вначале отец, потом Слава Мотовилов и, нако­нец, скажем, Стасик Микоян... Ну что? Теперь помнишь — от­куда и зачем у тебя появились хотя бы те первые три ак­корда?!

  • И все-таки, я думаю, что это у меня бы вызвало отвраще­ние, как вызывало у меня отвращение занятие музыкой, хотя я в принципе понимаю, что школа необходима. Думаю, что здесь все дело в том, что весь этот рок-н-ролл, вся эта «битловщина» — я, может быть, говорю спорные вещи, но по духу своему вся вот эта вот «битловщина»... ну чистой воды самовыражение! И поэтому противоречит изучению и следованию каким-то обще­принятым понятиям. Рок — это то, что, как тебе кажется, только ты умеешь, то, до. чего ты дошел сам, своим умом... или это то, что, как опять-таки тебе кажется, только в тебе и было...

  • Ага. Пусть даже ты изобретаешь велосипед, но для тебя, а значит, и для рока, главное, что ты его изобретаешь сам, что ты тоже способен его изобрести... почти независимо от всех предшествующих изобретателей... Значит, рок — это отказ, там, где это можно, от общепринятых правил. Это революция правил. Революция в отношении правил, революция обогащения систе­мы правил со сломом старой системы правил, точнее — револю­ция против правил на все случаи жизни!

  • Да! Это вопреки всему, что принято, и в то же время — это легкая ирония по отношению ко всему, что считается постула­том. Этот дух сейчас утерян сильно, но... что поделаешь. То, что я писал, мне никогда не хотелось никому даже показывать, не то, что еще разговаривать об этом. Показывать? Зачем?

  • Никому, кроме как со сцены?!

  • Со сцены? Но это уже не показать, это уже рассказать. Я не могу понять людей, которые очень часто уже ко мне при­ходят. Я все время пытаюсь выяснить: ну зачем? Ну вот они мне это покажут. Я им скажу: нравится мне или нет. Допустим, я скажу, что не нравится. Что, они после этого бросят писать? Если они после этого бросят писать, так пусть лучше сразу бро­сают, не показывая. Потому что, если человек сам не понимает, насколько он хорош или плох, то лучше этим не заниматься. А если он знает себе цену, то какой смысл что-то и кому-то показы­вать? Зачем с кем-то советоваться?..

  • Вопрос этот во многом спорный, но сейчас не время специ­ально углубляться в то, что я думаю на этот счет: сегодня не важно, что бы я сказал, но как ты сказал — важно!

(Тогда я не открыл ему один грех, который как-то собирался, хорошо не подумав, взять на себя при обсуждении его стихов.

  1   2   3




Похожие:

V когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича iconIv это мой рок судьба и рок а. Барыкина
...
V когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича iconВсе меня знают судьба и рок с. Намина
Друзьями мы не были. Встречались чаще всего по необходи­мости. Правда, когда Стае перевелся из иняза на филфак мгу, виделись почти...
V когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича iconVii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова
Свобода волос, некогда явно знавших волю беспредельности, ограниче­на короткой стрижкой. Сквозь ироническое выражение лица в какое-то...
V когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича iconКашеварова А. Время и ничто
Мы называем время, когда говорим: всему свое время. Это означает, что все сущее приходит и уходит во время, уходит в свое время,...
V когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича iconКогда Мнесарх, отец Пифагора, был в Дельфах по своим торговым делам, он и его жена Партенис решили спросить у Дельфийского оракула, будет ли Судьба благоприятствовать им во время обратного путешествия в Сирию
Пифазис в честь Пифийской жрицы. Когда родилось дитя в городе Сидоне, Финикия, оно оказалось, как и говорил оракул, мальчиком. Мнесарх...
V когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича iconНаше предназначение
В течение восьмидесяти лет Он готовил Моисея быть вождем народа Израильского. И аарон приготовлялся к своему назначению. Он не знал,...
V когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича iconКнязь Мира Сего Содержание Предисловие. Запретный плод 2 Глава тихий ангел 13 Глава где никто рождает ничто 21 Глава камень мудрецов 28 Глава князь и комиссар
Можно ли в наше время написать такую книгу, каких еще не было? В наше время это довольно трудно. Но вот Климов такую книгу написал....
V когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича iconВ то день, когда судьба свела меня с тобой

V когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича iconАлексей Козлов: «Нынешнее поколение не пустое»
«живой легендой». Еще в глухих 70-х, когда и «Битлз»-то фактически были под запретом, он собрал инструментальный состав и заиграл...
V когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича iconКогда отпустит мне судьба последние три дня

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов