Vi самее самых судьба и рок а. Градского icon

Vi самее самых судьба и рок а. Градского



НазваниеVi самее самых судьба и рок а. Градского
страница1/2
Дата конвертации17.07.2012
Размер0.59 Mb.
ТипДокументы
  1   2



ГЛАВА VI


САМЕЕ САМЫХ


СУДЬБА И РОК А.ГРАДСКОГО


Рылся я как-то в своих записных книжках и в одной, сере­дины 70-х, вдруг увидел что-то, написанное мне Градским, точнее... Дело было в ресторане ВТО на улице Горького, ка­жется, после очередного спектакля «Тиль» в Ленкоме, где я, кстати, подрабатывал тогда, числясь монтировщиком декора­ций, но будучи в действительности установщиком и настрой­щиком электроники группы «Араке». В тот вечер мы зашли в ресторан, чтобы просто поужинать. Такие ужины случались у нас довольно часто, поскольку тогда мы имели возможность себе это позволить, то есть на «десятку» могли сносно поесть человек десять... да еще со столовым сухим вином. Хлеба, от­варной картошки с маслом, жирной селедки под луком и овощ­ных салатов из свежих помидоров и огурцов ставилось в те времена вволю. Не помню как, но в тот вечер присоединился к нам и Градский. Вообще-то он, подобно многим, никогда не был против посидеть в ресторане, как мы говорили «на халя­ву». За ужином разгорелся спор о музыке. Когда перемыли кости всем, дело дошло и до Градского. Он, запальчиво вскри­кивая, начал бурно защищаться, однако кто-то ему довольно спокойно и убедительно доказал, что все-таки его «Синий лес до небес» начисто содран с гимна Германской Демократиче­ской Республики, и что еще что-то с чего-то тоже один к одно­му содрано. Кажется, этим разоблачителем был Лерман. В от­вет Градский с ржащим, но неестественным и громким хохо­том «выдал» такое, что даже за соседними столиками пере­стали есть... «А Чайковский не сдирал? — закричал он.— Быть может, только Бетховен не сдирал, и то только потому, что еще не у кого было». Ему кто-то круто возразил, и тут Градский чуть ли не во все горло сгоряча «залепил»: «Да пошли вы все...» и, интригующе, гогоча, как бы разряжая обстановку, начал выкрикивать: «1-я градская, 2-я градская, 3-я градская... Александр Градский!» (Имелись в виду номера московских больниц.) Мы сидели и не знали, как нам на это реагировать. Кто-то только и сказал: «Ну и шуточки у тебя, Градский!» Градский же, по инерции сменив гогот на обличающий хохот, выпалил: «Знаете, как Шах воспитывает своего ребенка в ду­хе «Битлз»? Он ему фотки показывает и говорит: это — Мак­картни, это — Леннон, а это — Харрисон... Все! Запомнили! А теперь повторяем...» Под эти последние слова мы все весело засмеялись. Инцидент был исчерпан...

Нет! Запись Градского в моей книжке появилась скорее всего не в тот ужин. Это, вероятнее всего, было, когда я, Эдик Касабов, Сашка Слоник и Градский обсуждали за шампан­ским в ВТО прошедшие кинопремьеры «Романса о влюблен­ных». Дело в том, что музыку к фильму написал Градский.


Опять напрямую ему говорили, что он очень многое снова содрал... на этот раз с рок-оперы «Иисус Христос». Однако теперь Градский парировал подобные претензии так: «Да я же таким образом приучаю народ к новой музыкальной культуре...
Дай ему сразу всего «Иисуса Христа», так он плеваться будет, потому как ничего не поймет, ибо совсем не готов!»

...Еще помню, в тот вечер, когда появилась запись Градско­го в моей записной книжке, я предложил ему совместно на­писать рок-оперу по моей поэтической трагедии «Крик», но че­го-то со своими комментариями вмешался Эдик Касабов, и у нас из этой затеи ничего не вышло, хотя поначалу Градский несколько раз повторил мне: «А че? Давай попробуем!» После той последней встречи наши пути очень долго не пересекались. И вот, задумав эту книгу, перед поездкой к Градскому я погрузился в память. Первым делом мне вспомнилось выступ­ление его в каком-то студенческом клубе или в общежитии у метро «Сокол», кажется, весной 74-го... Он пел в сопровождении Шаха, Багрычева и вроде бы Касабова. Пел, и, когда закончил, одни ему страстно захлопали, а другие негодующе засвистели. Довольных было гораздо больше, и Градский начал им кла­няться, но кланялся, что называется, «через спину», точнее, после пения — под аплодисменты — поворачивался к залу спи­ной и кланялся так низко, что его перевернутую и очень воло­сатую в очках голову было видно с другой стороны широко рас­ставленных ног. Одну часть публики это шокировало начис­то, другую же приводило в неописуемо дикий восторг...

Потом пришли на память слова Гарика Касабова: «На краю тротуара сидел, низко наклоня голову, Градский и горько, почти навзрыд, плакал, его в тот вечер бросила, быть может, самая любимая девчонка... юности». Позже один из наших общих дру­зей сказал мне: «Это была Ната Смирнова. Это точно! Я знаю эту историю...»

Многое еще успело промчаться через мою память, пока я ехал к постаревшему лет на двадцать духовному пастырю столичных хиппи Саше Градскому.

Вначале мы договорились встретиться часов в шесть у него дома, это на улице Марии Ульяновой. Потом он вспомнил, что на шесть уже назначены другие дела, и предложил увидеться в институте имени Гнесиных без пяти три, где к тому времени обещал освободиться от каких-то там забот, что и меня очень устраивало.

И вот я на месте. Точнее, у входа в училище Гнесиных. Никого нет. Что за чертовщина? Ну, Градский, опять какие-





Одни ему страстно хлопа­ли, другие негодующе сви­стели - однако доволь­ных было гораздо больше.


то шуточки! Зашел в вестибюль. Вышел. Никого. И тут мое вни­мание привлек очкастый волосатый дядька в зеленой шерстя­ной кофте и черных, «пузатых» на коленях, штанах, который, поеживаясь от холода, с веером гвоздик туда-сюда дергался у подъезда института Гнесиных, что в метрах тридцати от входа в гнесинское училище. Ба! Да это же Градский... А почему та­кой худой? А почему с цветами? Неужто меня так встречает? Небось уже и забыл, как выгляжу? Я махнул рукой. Он ответил веером гвоздик и мелкими быстрыми шажками потрусил ко вхо-'ду, открыл двери в институт и стал дожидаться, когда же я дойду и войду. Я же, решив не бежать, размеренно пошел на­встречу, и тогда Градский, не выдержав, выкрикнул: «Ну ты идешь?» Я сразу ускорил шаг и в несколько секунд оказался рядом. Он пропустил меня вперед. Не успели мы войти, как к Градскому подскочил какой-то верзила и стал с надеждой о чем-то просить. Градский кивнул: «Давайте зачетку!» Верзи­ла мигом выложил на перила зачетную книжку, и Градский обстоятельно чего-то в ней «вывел»...

Мы оказались на четвертом этаже, в одной из объемных, но низких акустических аудиторий. Градского сопровождала


какая-то молодая пара — хорошенькая совершеннолетняя дев­чонка и темный стройный парень лет двадцати пяти. Было впечатление, что это начинающие пришли на прослушивание к мэтру, а он попросил их подождать, поскольку у него со мной срочное дело. И ребята послушно последовали с нами и с готов­ностью ждать, сколько бы ни пришлось, уселись в стороне от нас, в той же аудитории, но поодаль; Градский отправился к роялю, а я устроился за столом у рояля. Градский принялся играть. Тогда я, сняв плащ и шапку, открыл «дипломат», под­соединил диктофон к сети и уселся читать «Правду». Градский что-то «пропрыгал» по клавишам... раз, потом другой, третий... Мне это было неинтересно, хотя и газета оказалась ненамного интереснее. В конце концов Градский не выдержал:

  • Ну ты скоро?

  • А я думал, что ты не меня ждешь... Я думал, что тебе на­до сперва что-то ребятам показать...

  • Да нет... Это я так,— сказал Градский, и, встав из-за рояля, сел в торце моего стола.— Ну? Что ты хотел?

  • Я уже тебе говорил, что пишу книгу воспоминаний о роке, и там есть «твоя глава»...

  • Ну это я уже слышал. Ты мне лучше говори, на какие вопросы я должен ответить.

  • О твоих делах, начиная с 70-х, я, наверное, уже знаю больше, чем ты сам, поскольку мне о тебе столько наши общие знакомые рассказывали, да я и сам многое не забыл из того, что своими глазами видел, когда мы встречались лет 15—20 на­зад. А вот детство твое и юные годы остались для меня ка­кими-то неизвестными. Да и вообще в твоей жизни для меня есть еще «белые пятна». Так что, как и все, давай все сначала.

  • Год рождения — 1949-й, третье ноября, Капейск, Ко­пейск.

  • Капейск? Копейск! -

  • Да! Копейск... Челябинской области.

  • И сколько же ты на Урале прожил?

  • До семи лет.

  • Ну а кто были папа, мама, дедушки, бабушки?

  • Ну... папа у меня инженер, мама...

  • Стой! А имя-отчество?

  • Это не важно!

  • Нет, Саша, это как-то нехорошо получается...

  • Старичок, давай так: я буду сам решать, что важно, а что нет!

  • Хорошо! Отвечай без моих вопросов.

  • Мама артистка у меня была, умерла в 63-м году. Она по образованию актриса драматического театра. Работала не-



множко, но в общем не получилось ничего. В Москве ее брали во МХАТ, но она была вынуждена уехать на Урал, потому что отца туда распределили на работу на завод после оконча­ния института. И он поехал туда, она — за ним, а там и я ро­дился.

В Москву родители вернулись в 57-м году. В Москве мама стала работать не как артистка: она руководила кружками, работала в «Театральной жизни» литературным сотрудником, потому что у нее все-таки были способности не только к теат­ру, в общем была интересным и довольно-таки необычным че­ловеком. Так уж получилось — у нее была болезнь, очень серьезная болезнь почек, и потому она долго не прожила. Братьев и сестер у меня нет и не было. Отец моего отца — человек потерянный.

  • Как это «потерянный»?

  • Ну... они разошлись очень давно с бабушкой, дедушка с бабушкой разошлись много лет назад, поэтому здесь- была только бабушка, которая всю жизнь была пенсионеркой, с ней-то и пришлось мне жить долгое время на Второй Мосфильмов­ской. А со стороны мамы — там папы тоже не было — он погиб сразу после войны, мама же мамы, то есть бабушка вторая, бы­ла просто домохозяйкой и жила одна под Москвой в деревне Расторгуево Бутовского района. Можно сказать, там я постоян­но и находился до года 61-го, так что в какой-то степени я де­ревенский юноша.

...Мама умерла, и я остался жить... как бы с отцом, но фак­тически жил с бабушкой. Вскоре отец женился на другой даме, и я практически остался один. Конечно, нельзя сказать, что наши дороги с отцом полностью разошлись, родственники есть родственники, но жить вместе мы перестали, после смерти мамы мне быстро пришлось стать самостоятельным: с четырнадцати-пятнадцати лет я уже езжу на гастроли, работаю в группе, у меня появились собственные средства, стал человеком, отве­чающим за свои поступки и... практически не считался даже с родителями.

  • Ну а как жили — бедно?

  • Я не могу сказать, что бедно, но по сравнению с тем, как я живу сейчас, конечно, бедно.

  • Не надо про сейчас. Сравни с тем, как тогда люди жили!

  • Ну, конечно, тогда у нас ни черта не было! Это ясно.

  • Вспомни! Что вы ели? Вот я, например, помню черный хлеб, селедка да халва с «белым чаем»... А вы что ели?

  • Ну я все не помню. Котлеты там, кажется, бабушка де­лала, кыа-ртофельные оладьи, суп кыартофельный. (Неожидан­но я замечаю то, чего не замечал никогда раньше: оказы-



вается, когда он волнуется, он начинает слегка заикаться на
первой букве — он говорит «кыартофельный суп»... Да-да,
именно так он и сказал. Вот, наверное, почему, мелькает во
мне догадка, он так не любит впадать в сентиментальности и
старается быть всегда готовым к атаке, чтобы не расчувство­
ваться, а мы-то, казалось, до последней клеточки знавшие его,
думали, что он совсем бесчувственный. И еще... Я замечаю,
когда он волнуется, он как-то сдается, делается «ручным»...
«Это Градский-то?» — спросите вы. «Да! Градский...» — отве­
чу я, просто мы еще плохо его знаем.) ч

  • А что тебе больше всего нравилось, что ты в детстве лю­бил есть?

  • Я? Котлеты с молоком и с томатной пастой!

  • А как это?

  • Молоко холодное, котлета холодная мажется томатной пастой сверху и естся.

  • Отношения-то с бабушкой как складывались?

  • Плохо! Потому что у меня были знакомые очень шум­ные девушки и мальчики, а бабушка была человек уже в возра­сте и довольно строгих правил.

  • Дай немножечко родословную бубушки! Ведь с ней шло твое воспитание.

  • Никакого воспитания — абсолютно! Меня никто не мог воспитывать...

  • То есть не находили с тобой общего языка?

  • Да нет... Язык... Ну ты странный какой-то: ты считаешь «общим» язык, когда обязательно кто-то кого-то давит. Язык был нормальный: «Тебе постирать штаны?» — «Да, пости­рать!»...— «Почему ты опять пришел поздно?» — «Ну так мне надо было!» Закрыл дверь, и все — спать. Она просто проявля­ла обо мне заботу, как бабушка о внуке.

  • Сколько лет ей тогда было, Саш?

  • Ей тогда было уже много... Сейчас ей за девяносто... это. было двадцать с лишним лет назад — под семьдесят. Мама умерла, значит, в 63-м, и мы жили два или три года вместе с «его» новой женой; потом они ушли, и началось наше совмест­ное проживание с бабушкой. Практически по 82—83-й год мы вместе жили.




  • Ты разве до 82-го жил на Мосфильмовской? Совсем за­путал...

  • Нет. Мы переехали сюда, на Ленинский, вместе!

  • С папой переехали?

  • Нет. Папа ушел... Ты меня не слушаешь внимательно. Папа ушел к другой семье еще году в 68—69-м.




  • А-а-а! Ты имеешь в виду, что ты уже со своей собствен­ной семьей продолжал жить вместе с бабушкой.

  • Да. Когда женился, я одно время с семьей жил вместе с бабушкой.

  • Все равно не все понятно, ну да ладно! Саш, а по отчест­ву-то как тебя?

  • Борисович.

  • Борисович... Так, значит, Александр Борисович. Как ты учился в школе? Что тебе нравилось? Что не нравилось? Когда проявились первые музыкальные интересы?

  • Я с семи лет профессионально занимался скрипкой в музыкальной школе имени Дунаевского, что за метро «Сокол», но поначалу около полутора лет учился здесь, неподалеку, в Гнесинской школе у педагога Соколова Виктора Васильевича. Однако по каким-то личным соображениям он был вынужден из этой школы уйти в школу Дунаевского, которая, конечно, менее престижная; но педагог он был настолько хороший, что почти весь его «гнесинский» класс, в том числе и я, ушел за ним в другую школу.

  • Блеск! А как ты вообще попал в музыкалку? Сам захо­тел или это какая-то случайность?

  • Просто мама с папой решили отдать меня «на скрипку», и, оказалось, что это мне очень понравилось. Короче, мода была тогда такая. Вот и все. Потом, правда, стало менее ин­тересно, а затем, когда пошли рок-н-ролльные дела, стало не­интересно совсем.

  • Саш, а вот как у тебя отношения с мамой складывались? Ведь она-то в душе хотела видеть себя в искусстве...

  • Ты какой-то сегодня, это самое, застандартизованный абсолютно!

  • Почему это?

  • У тебя вопросы настолько стандартные, что можно и самому на них ответить. Как складывались отношения? Да ни­как не складывались! Представь себе, я сейчас начну тебя спрашивать: как у тебя складывались отношения? Что ты смо­жешь ответить? Да ничего! Станешь что-нибудь придумывать.

  • Это ты зря! Ничего придумывать я не буду. Я буду рас­сказывать, как у меня было: если с отцом было все здорово, то и скажу, что было здорово, а если из-за чего-то «схватыва­лись», то так и скажу, что «схватывались».

  • Вот так и у меня: мы ссорились, но это были ссоры, которые теперь можно объяснить просто — заботой. Это когда у меня не было своих детей, когда я в этом ничего не понимал, я мог сильно «комплексовать» на этот счет; а теперь у меня свои дети, и я считаю, что это совершенно нормально — родители



ссорятся со своими детьми из лучших побуждений, они хотят им добра, но часто делают зло, потому что не знают, что имен­но на сегодняшний день является добром для другого чело­века. Однако то, к чему меня мама и отец приучили, я назы­ваю словом «порядочность».

  • А как звали маму?

  • Тамара.

  • А по отчеству?

  • Павловна... Ну хватит, а то я сейчас закрою все это де­ло и выйду.

  • Саш, все нормально!

  • Значит, ты понимаешь, какая вещь: я настолько хитрее, чем ты...

  • О елки-палки!

  • Послушай! Ну ты понял? Если ты не хочешь, чтобы я разговор прекратил, веди себя нормально! Не надо мне зада­вать те вопросы, на которые я уже один раз отвечать отказал­ся. Я не в ЦК КПСС и не в ОБХСС! Я хочу говорить только про то, о чем хочу разговаривать. Мне не нужно, чтобы мои родители были упомянуты...

  • Ах вот как! Тогда пошли дальше,— говорю я, а сам с удовлетворением отмечаю, что, таким образом, у непробиваемо­го Градского отвоевана еще одна из его сокровенных тайн. Непонятно мне только — и для чего он все это скрывает? Не­много погодя, заметив, что он достаточно успокоился, я на «ура» говорю: «Ты что-то там еще про семейные дела хотел рассказать?»

  • У меня есть жена. Зовут ее Оля. У нас двое детей: Да­ниил и Маша. Даниилу — девять. Маше — четыре. Но о Маше пока трудно что-либо сказать, кроме того, что прелестная де­вочка (что-то вспоминая, добродушно усмехается), а Даниил третий год учится музыке во втором классе музыкальной шко­лы, и, я считаю, у него есть успехи...

  • С душой занимается?

  • Ну я считаю, что он гораздо лучше ко всему относится, чем в свое время относился я.

  • А что ж ты мне ничего не говоришь — как там было Даль­ше... Бабушка-то жива?

  • Жива! Несмотря на свои девяносто три года, она живет сейчас отдельно, со своим братом, потому что за ним надо уха­живать, а она... «тьфу-тьфу» (суеверно стучит по дереву) в хорошей форме и помогает ему.

  • Что ж, будем считать — ликвидировано еще одно «бе­лое пятно» твоей биографии. Теперь в самый раз продолжить тему после того, как пропадает интерес к скрипке...




  • А-а-а... Точно! Это очень важный момент. Это 62-й или 63-й год. Но! Не менее важно, что было до этого. А до этого мой дядя, мамин брат, работал в моисеевском ансамбле, которо­му — одному из немногих тогда художественных коллективов — разрешались заграничные гастроли. Таким образом, дядя ока­зался среди тех, кому выпала возможность поехать на три ме­сяца выступать в Америку...

  • Его имя тоже нельзя называть?

  • Нье нужно! (Опять заикается, но я, убейте меня, не пойму — чего он так из-за этого волнуется? Я и сам начинаю заикаться, когда волнуюсь, но не по такому же поводу... Если бы я по таким поводам волновался, давно бы уже стал заикой. Нет! Здесь что-то не так?! Что-то у Градского с этим связано... Ну да ладно. Послушаем, что было дальше.) Во времена этих дядиных гастролей мне уже было 12—13 лет. Когда дядя возвращался, он привозил всякие там загранич­ные шмотки, джинсы, короче, все, что для нас было внове и чего советский народ вообще еще никогда не видел. Естествен­но, привозил дядя и пластинки с такой диковинной музыкой, о какой я и слыхом еще не слыхивал, хотя и имел к музыке самое непосредственное отношение. И вот в эти годы я впервые полу­чил возможность слушать эти высококачественные пластинки на фирменной аппаратуре. Мне это сразу понравилось. Особен­но Элвис Пресли тогда был очень хорош — имеется в виду его первая и единственная работа 57-го года. Кстати, вот его я услышал даже в десять лет. Потом запомнились первые блюзы. Там была еще пластинка Луи Армстронга, и была пластинка саксофониста Стена Гетца, ну и другие были вещи. Всего пять или шесть пластинок. Короче говоря, благодаря дядиным ве­ликолепным пластинкам и дядиной роскошной заграничной стереосистеме с роскошным звучанием у меня рано появилась возможность в лучшем виде представить себе самую модерно­вую, по мировым понятиям, музыку, в то время как здесь был период совершенного неведения. Ну что можно было сказать? Я уже все-таки музыкант. Я уже все-таки как-то играю. Я уже как-то могу оценить качество звука и голоса... Вот это был первый такой рок-н-ролльный импульс. Второй импульс — это пара-другая советских кинокартин. Ну это, естественно, «Вол­га-Волга», «Веселые ребята» и особенно картина «Карна­вальная ночь», которая казалась мне очень интересной, и я как мог и кому мог подражал — распевая из нее все песни.

  • Что, например? Что-то же, наверное, запомнил? Навер­ное, что-то и до сих пор в душе лежит?

  • Конечно, запомнил, но в душе ничего не лежит. А за­помнилось вот что:



Эх, Таня, Таня, Танечка...
С ней случай был такой —
Служила наша Танечка
, В столовой заводской.

Она была под маскою, Ее пропал и след. Эх, Таня, Таня, Танечка, Неси скорей обед!

Отличное ретро! А потом еще песня:

Пять минут. Пять минут. Бой часов раздастся вскоре...

Ну и т. д. А в 62—63-м году с появлением «Битлз» интере­сы мои, естественно, совсем основательно изменились. К тому же в 64-м году папа купил мне желанный магнитофон...

  • А папа приветствовал эти твои увлечения?

  • Ну как это приветствовал или не приветствовал? Ему, скорее, это было все равно! — просто он видел, что этим вокруг увлекаются все ребята, и он купил «Яузу-5». С другой сторо­ны, все это было очень далеко от его профессии. И потом к этому времени я уже ходил на какие-то там вечеринки.

  • И с кем-то дружил в это время?

  • Ну — школа!

  • Школа школой... Но ведь и какие-то конкретные друзья запали в душу? Такие друзья, которых, бывает, вспом­нишь— и слеза глаз «пробьет»...

  • У меня не «пробивает»!

  • Не «пробивает»?

  • Не-а! Я не сентиментальный. А назвать — назову. Во-первых, Вася Свидетелев, Саша Рудин, Пендикова Лена, приятельница моя... Во-вторых, Филиппова Лена, сейчас жи­вет уже в Лас-Анджелесе (так и сказал — «в Лас-Анджеле-се», подобно тому, как мы говорим «Лас-Вегас»), Лена Фрейдина... ну много было ребят из моей родной школы на Мосфильмовской. Сейчас школы № 76 уже нет, там теперь тех­никум...

  • А кто у тебя первая любовь?




  • Не помню.

  • Не помнишь??? Ну тогда назови ту первую, которую помнишь!

  • Ну я помню — кто первая, но я просто не хочу этого го­ворить...

  • Ну хоть имя можешь сказать?




  • Льена... (Я замечаю, как он опять сильно смутился.)

  • Лена! Прекрасно! Саш, я не просто так про это говорю...

  • Да я знаю, что не просто так,— крикливо перебивает он.

  • ...У меня уже столько всего! Все наши общие знакомые о себе и друг о друге и не такое рассказывали. Я вот так каждо­го пытаю... Ты знаешь, зачем я про это говорю? Допустим, мне рассказали о чем-то, а я хочу уточнить, чтобы сопоста­вить с тем, что мне до этого рассказывали.

  • Ты знаешь что? Если кто-то что-то тебе говорит обо мне, можешь не сопоставлять — это все вранье!

  • Ясно. Однако с тем, что ты сказал, я не буду сравнивать только то, что сам видел своими глазами и слышал своими ушами... (В ответ на эти слова Градский лишь посмотрел на меня.)

И тут мне вспомнилось, как одна моя знакомая, довольно приятной наружности,— назову ее Ирка Аршинова — вспоми­ная свою юность, уверяла меня, что Градский как мужчина ну просто кейф! Это та самая моя знакомая Ирка, после любви с которой все юноши становились достойными мужами. Ее любовь окрылила гимнаста Колю Андрианова, и тот вскоре стал, первым среди легкоатлетов мира. Потом у нее была любовь с неудачником балета Славой Годуновым, пребывавшим в то время с переломом ноги; судя по всему, на нем уже был по­ставлен «крест», но именно в этот момент появилась рядом она — выходила его и вдохновила так, что он быстро «взмыл» к мировым звездам балета. Любовь с Градским, как утвержда­ла Ирка, была недолгой, но и Градский, как она считает, не­малого добился благодаря той вере в себя, какую она успела в него вселить своей молниеносной любовью... Как бы там ни было на самом деле, но я, знаете, не исключаю ее положительного влияния на своих любимых: недаром же, когда происходит не­что важное, французы и по сей день говорят: «Шерше ля фам!» — что, насколько я понимаю, по-русски значит не что иное, как «ищите женщину!». Ну да ладно — продолжим расправу над «белыми пятнами»!

  • Итак, после того как эти импульсы были получены, скрипка не была заброшена или была?

  • Ну... практически не была, но морально как бы была, потому что у меня настолько вызывала интерес новая музыка, что мне на какой-то момент разонравилась классика, однако ненадолго: лет на пять — на шесть; потом я вернулся к ней, по­ступив в гнесинский институт, где продолжил заниматься клас­сическим пением и игрой на классических инструментах. Таким образом, где-то лет с четырнадцати до девятнадцати с класси­кой было «завязано».




  • Стоп! Неожиданный вопрос, а то вдруг забуду: ты как считаешь, если бы Лерман не уехал, сейчас бы он смог быть на тех же высотах, что и ты?

  • Нет. Не смог бы!

  • А почему?

  • А потому, что Саша был человек, я бы сказал, не годя­щийся для борьбы с «коммунизмом», точнее — с «бюрократи­ческим коммунизмом». Он поэтому-то и уехал.

  • Он, по-твоему, конформист был?

  • Нет, не конформист. Он просто не мог бороться со все­ми вот этими обстоятельствами. Он просто физиологически не был готов к сражениям. Он был человек очень тонкий. Он и сейчас такой. Я с ним недавно разговаривал...

  • Он что, приехал в Москву?

  • Нет. Я в Америке только что-был... Там он нашел себя, и очень хорошо нашел — заведует кафедрой лингвистики в уни­верситете. Вначале он был в Йеле, а сейчас — в Коннектикуте, тоже в университете.

  • И он не жалеет, что у него так с музыкой вышло?

  • Почему? Он «продолжает» музыку, пишет и записывает песни. Я их слушал, когда мы с ним разговаривали. Он продол­жает увлекаться этим делом, но оно стало у него как хобби. Ко­нечно, я не могу сказать, что там он всецело посвящает себя музыке. Во всяком случае, здесь... у него не было другого пу­ти, как только в какой-то ВИА попасть и стать чем-то вроде Саши Буйнова или там... Какого-нибудь Барыкина. Это самое большее, на что здесь он был бы способен, несмотря на то, что он одарен чрезвычайно от природы.




  • Вот скажи честно! Ты как считаешь: он для тебя выше, чем ты сам, или вы на одном уровне, а может быть, ты ниже?

  • Это совершенно глупый вопрос!

  • Нет, не глупый и... не стандартный, потому что когда-то ведь шли такие споры.

  • Никогда не шло никаких споров! Кто лучше? Кто хуже? Никогда такого не было!

  • Нет, было! Я сам помню... Не то, что «кто лучше?», «кто хуже?»,,а кто, как говорится, талантливее?

  • Таких споров не было никогда! У нас был Саша Буйнов, со мной в группе играл, и у него были песни, которые нравились людям, например: «Иван-Иван-Иванушка», такая была песня, «Шелкова ковыль трава-мурава»... И я играл и пел в этой же группе, и у меня были такие же песни, которые тоже нрави­лись людям... Был у нас еще и Юра Шахназаров, у которого «Мемуары», например, и «Бобер» — песни, пользовавшиеся то­же огромной популярностью... Поэтому это такой же глупый



вопрос, как сказать: «Кто лучше — Харрисон или Маккартни?» Кто-то, может быть, и талантливей, но в группе «Битлз» каж­дый друг друга, что называется, дополняет. То же самое было и у нас, когда мы играли вместе — там никто и никого не разде­лял. Когда мы разделились и каждый занялся своим делом: Буйнов — своим, я — своим, Шахназаров — своим, а Лер-ман — своим, вот тут уже можно было и говорить, кто кому больше нравится?! А по ощущениям, когда мы работали все вместе, никто из нас ни на кого не давил. Понимаешь? Мы счи­тали, что группа существует только тогда, когда каждый вно­сит свою какую-то лепту. Понимаешь?

  • Тогда такой вопрос: «Тебе больше нравилось пение свое или Лермана?»

  • Нет. Мне больше нравилось, когда мы пели все вместе. (Ничего не скажешь — хороший широкий жест!)

  • Саш, и все-таки я не случайно этот вопрос задаю. Если бы ты послушал, что мне говорили другие, то услышал бы, как одни говорят: «Градский, конечно, выше классом!», а другие утверждают, наоборот, что Лерман — выше!

  • Нет... Это все неправильно! «Выше классом» — плохо очень сказано. Дело не в высоте класса, а в работоспособно­сти. И, знаешь, результат — это все-таки природный талант, умноженный на работоспособность. Тебе, может быть, дано очень много таланта, но ты не работоспособен, и в результате, ты остаешься талантливым... как бы потенциально, но ничего конкретно талантливого ты не сделал. Мы знаем многих людей, которые говорят: «Да! Он талантливый». Когда же начинаешь смотреть, что он сделал, оказывается, что он не сделал ничего. Значит, он либо не работоспособен, либо обстоятельства у него сложились неудачно. То, что Саша Лерман от природы высокоталантливый человек, это однозначно, но для того, чтобы стать большим музыкантом, надо было применить очень мно­го сил, и не просто сил в работе музыкальной, но также и сил, я бы сказал, в работе социальной... Надо было отстаивать свои позиции. У него, по-моему, не было желания этим зани­маться. Есть разные люди. Мне казалось, что я мог побороть «Советскую власть», точнее — «якобы Советскую власть ком-муниствующих бюрократов», что я и сделал, а он, очевидно, почувствовал: зачем ему это нужно? И он уехал, и правильно сделал...

  • Тем не менее, он и там, в Сан-Франциско, пытался соз­дать группу «Юра и Саша», но и там у него ничего не получи­лось, потому что и там, судя по всему, без «пробивного талан­та» просто таланту тоже делать нечего?!

  • Ну не полупилось! Что поделаешь. Понимаешь? Таких



групп там много, а таких лингвистов, как Лерман, даже в США очень мало...

Слушаю я Сашу, слушаю, а сам себе думаю: получается так — если Градский превзошел всех, то больше потому, что главный его талант в том, что он смог свое «я» защитить луч­ше, чем все остальные. Другими словами, если бы не его «про­бивной талант», то просто талант Градского, как и талант Лер­мана, и по сей день в стране бы не знали. Вот почему, выхо­дит, он самее самых! Впрочем, замечаю я, прямо на вопрос о Лермане он мне так и не ответил, хотя в полной определен­ности косвенного ответа нет никаких сомнений! Вот Градский! Ушел-таки от прямого вопроса о Лермане в явно правильные общеизвестные рассуждения «о таланте и работоспособности»... Я-то его спрашивал конкретно о нем самом и о Лермане, а он мне давай общеизвестную «лапшу» на уши вешать о роли каждого музыканта в рок-группе «Скоморохи», с которой, кста­ти, Лерман был связан лишь какое-то время. Ну... Град­ский! Слушаю я, слушаю эти с «академической прической» Са­шины слова и откладываю получение прямого ответа до друго­го раза. Да! Градский уже несколько раз красиво уходит от этого вопроса, хотя в те годы он прямо кричал, что «им всем далеко» до него! Разумеется, я не стану настаивать на прямом ответе именно сейчас, поскольку знаю, что где-то на другом аналогичном вопросе его обязательно «прорвет», и он, как всегда, выскажется... Ну что же, запомним это и пойдем дальше.

  • Саша, а Юру Фокина в Америке тебе не удалось увидеть?

  • Не удалось, но я знаю, что его судьба совершенно не­вероятна: он живет сейчас под Нью-Йорком, он священник.

  • Ну хоть кто-то из наших его там встречал?

  • Видели его. По-моему, Макаревич его видел.

  • Макаревич сказал, что не видел.

  • Не видел, да? Ну, значит, не видел!

  • Ас Саульским Игорем виделся?

  • Виделся. С Саульским я работаю вместе... немножко. Сейчас он в Лас-Анджелесе... (Градский начинает описывать мне свои дела в Америке. Его всего охватывает азарт. Он, как говорится, в своей тарелке. Разговорившись про Америку, лихо, будто ковбой, забрасывает левую ногу на стол... и неожи­данно начинает активно то одной, то другой рукой ковыряться в носу, но, видимо, что-то у него там не получается; однако... он продолжает делать это так старательно, что у меня неволь­но несколько раз подряд возникает страстное желание хоть чем-то помочь ему, потому что и сам иной раз люблю и умею это делать... Темноволосый парень и его хорошенькая совсем



юная спутница, ожидающие Градского, завороженно смотрят в нашу сторону!)

  • Саша, ты остановился на том, что «Яуза-5» начинает притягивать тебя больше, чем скрипка...

  • Да-да-да... В 1965 году мы были третьей по счету груп­пой в Москве, и назывались мы «Славяне», для меня эта груп­па была первой... Это, если не считать, что в 63—64-м годах я играл в МГУ с польской группой «Тараканы», то есть рок-н-ролл я начал играть в четырнадцать лет — с декабря 63-го года. Играл на семиструнной ритм-гитаре, естественно, соот­ветственно настроенной, но больше — пел, потому что в этой польской группе было три хорошо играющих музыканта — соло, бас, и ритм,— и, в общем, моя игра на гитаре нужна была только тогда, когда я аккомпанировал сам себе. Моя роль в «Тараканах» сводилась к тому, что я, как приглашенный, вы­ходил, пел несколько номеров и уходил.

  • Люди вас с интересом воспринимали или с удивлением, дескать, что за чудаки?

  • Нет. Конечно, с интересом. С большим интересом. И много приходило. Ну как много? Как обычно на танцы в МГУ ходят.

  • Ну что? Это выглядело так же, как, скажем, твое выс­тупление на «Осеннем балу» в МГУ — точно не помню — в 70-м, 71-м или 72-м году? — когда ты пел в стройотрядовской спецовке, в жокейской такой шапочке цвета хаки свою люби­мую тогда песню «Хэй Джуд», да? Так? Помнишь этот бал в Главном здании МГУ?.. Ярко освещенный всеми лампами вестибюль сектора А^ Одна из беломраморных площадок мо­нументальных лестниц, ведущих с четырех сторон в актовый зал. А на ней, находящейся справа от «Зеркального входа», как на троне восседает над барабанами с надписью «Витязь — это звучит гордо!» сам несравненный тогда Багрычев... Рядом с ним виртуоз соло-гитары «а-ля Хендрикс»,— тоже несравнен­ный тогда,— Гилюта... Других я уже не помню... за исключением всегда заджинсованного «бубниста», держателя аппаратуры, а значит, и группы «Витязи», непредсказуемого боксера и уни­верситетского электрика Валерки Шаповалова, бессменно со­провождаемого высокой, изящной юной красавицей женой... И вдруг — гул восторга. Это появляешься ты. И Шапова­лов предлагает тебе спеть любимую всеми «Хэй Джуд». Кста­ти, именно тогда я увидел и услышал тебя в первый раз и, быть может, впервые по-настоящему почувствовал, что такое рок, как, впрочем, и многие, волею случая оказавшиеся тогда у «Зеркального входа». А людей было... видимо-невидимо! Чтобы все могли видеть происходящее на мраморе, как сей-



час помню, раздался клич: «Садись!» И масса народу мигом оказалась на каменном полу вестибюля. Как «клево» ты тог­да пел! И все хотели не только слышать, но и видеть, кто же это так сильно и красиво поет?! И когда удобные для обозрения места были заняты, я вдруг обнаружил невероятное зрелище... Над мраморной площадкой, недалеко от входа в актовый зал, был установлен огромный представительный памятник сидяще­му в кресле Мичурину, а у него на руках, на коленях и на шее, вытянув головы вниз, сидели студенты... Рок-бал был в полном

разгаре!

...Между прочим, Артем Троицкий — бесспорно, самый хо­роший рок-санитар, чаще 'всего успешно очищающий музыку от всяких там рок-дешевок,— кое в чем, как мы говорили в самом начале 70-х, явно «не Копенгаген!». Заявлять, что в за­стойные времена в Москве рок-музыка находилась в подполье -значит, очень преувеличивать «мученичество» столичных рок-музыкантов. Какое-то «мученичество», конечно, было, но оно было не больше, чем «мученичество» всех самостоятельных представителей наук, искусств и ремесел тех дней. Студенче­ские балы в МГУ и еженедельные дающие полную свободу для рок-выражений вечера в университетских клубах-гостиных, в том числе и в кафе «Гаудеамус»,— лучшее свидетельство про­тив сочинений Артема Троицкого! Я против застоя, но еще боль­ше против рассказов о том, чего почти не было, а если где-то и было, то не имело подавляющего характера.

Ну ты помнишь эти «сногсшибательные» рок-вечера?

  • Конечно! Что было, то было!!! То же самое наблюда­лось и в самые первые годы, поскольку все это было очень но­вое, было просто в диковинку...

  • И все-таки есть такое новое, которое всех пугает...

  • Да что ты? Молодежь ничего не боится, тем более та­ких вещей. Наоборот — ей интересно. Это люди в возрасте смотрят как-то настороженно, потому что это как-то противо­речит их вкусам, а у молодежи ведь вкусы только форми­руются.

  • Послушай! Пели-то «Тараканы» на английском?

  • Конечно!

  • Когда же ты впервые на русском запел?

  • Вначале я все пел на английском, но однажды в этих же самых «Тараканах» я попробовал пару раз спеть «Твист в Москве» Арно Бабаджаняна: «Я никогда не бывал в этом го­роде светлом...» Спел, и это произвело впечатление.

  • На каких же инструментах вы играли?




  • На электрических!

  • Откуда они у вас?



- В интерклубе МГУ уже в декабре 63-го, я это хорошо пом­ню, были уже настоящие усилители. Концерты свои мы давали на втором этаже ДК, там, где обычно происходили универси­тетские танцы.

  • Знаешь, прежде чем продолжать разговор о первых мос­ковских группах, давай обсудим еще один спор... Многие го­ворят, что сейчас уже трудно сказать, где себя Градский боль­ше проявил: то ли в музыке, то ли в поэзии? и.

  • Начну с того, как складывались у меня отношения с теми или иными школьными предметами. Все математические дисциплины, физика и химия мне не нравились, зато история и литература — это была моя стихия. У меня сразу наметилась гуманитарная тяга, благо в семье была небольшая библиоте­ка, которую я все время увеличивал и на теперешний день так увеличил, что она уже вытесняет меня из квартиры. Поэзия привлекала меня с детства, хотя это совсем не значит, что я не любил прозу. Я запоем читал все подряд: и Золя, и Диккенса, и Джека Лондона, и Жюля Верна, и Толстого, и Достоевского, и Чехова,— все меня одинаково интересовали. Однако лет с де­сяти до тринадцати у меня был период, так сказать, русской литературы, а потом, лет с четырнадцати, в момент, как гово­рят, полового созревания, начались французы: Стендаль, Баль­зак, Мопассан, Золя... Меня притягивали описания пикантных женщин, роскошных одежд, жизнь разных там графьев и кня­зей...

  • Ты, наверное, тогда круто влюблялся?

  • Ну да... были какие-то очарования от раскрашенных картинок французских романов... Я сейчас не могу ни Бальзака, ни Стендаля переносить — на дух!

  • Почему?

  • Ну потому что это для меня — вранье!

  • Ага... Хорошо, что ты это сказал.

  • Потом, значит, я опять «влез» в Достоевского... в «Бесов», в Сологуба, в Чехова, а чуть раньше была романтика, и научная фантастика, и даже детективы... Обычно к последнему чтению я прибегал, когда уставал читать, скажем «Бесов», «Братьев Карамазовых» или «Историю государства Российско­го» Карамзина, или Соловьева... В такие минуты я брал с пол­ки книги более легкие с тем, чтобы отвлечься от серьезных мыслей ради их будущего более толкового восприятия. В этом мне помогали: Рэй Брэдбери, Клиффорд Саймак, Айзек Азимов, Стругацкие. Но это были не развлечения, а как бы переход на другие рельсы... с помощью того же «Инспектора Лосева» или Агаты Кристи. Именно в эти годы у меня, естест­венно, начало появляться желание писать стихи. Самые пер-



вые из них родились лет в тринадцать. Честно говоря, я их не могу назвать стихами, тем более что это были стихи не на музыку, а, так сказать, строчки, существовавшие отдельно от

музыки...

  • ...То есть — самостоятельная поэзия?

  • Да... Ну не совсем... Плохая! Очень!

  • А ну-ка прочти что-нибудь!

  • 0-о-й... М-м-м... Э-у-х...

  • Пусть они будут даже неуклюжие, через неуклюжесть все равно будет просматриваться зародыш твоего будущего

«я».

  • Не! Ну почему? Не такие уж они и неуклюжие...

  • Тогда не стесняйся их!

  • Я просто не помню... Так: ты-тыды-тыды... Эх!

Я терпеливо начинаю ждать. Моментами кажется, что он ни­чего не вспомнит. Случается же такое торможение, когда че­ловек не может вспомнить даже девичью фамилию собствен­ной жены... От нечего делать начинаю засекать время, и вот через сорок семь секунд его вдруг прорывает:

Я — московский парнишка — очкастый, негрубый.

Мое сердце — большое, как у вола,

Перекачивает по кровенапорным трубам

Мои думы, стремления и дела... Вот такое пафосное. (Заразительно, во все горло, длинно смеется.)

  • Отлично! — вскрикиваю я.

  • Чушь!-—кричит мне Градский.

  • Нет не чушь! Все очень здорово! Очень хорошо! Я хочу тебе сказать: ты совершенно не прав! В этих стихах уже есть те зерна, из которых вырастет сегодняшний Градский!

  • Ну, наверное. Наверное. Задавай дальше свои вопросы, а то ведь меня ждут еще люди!

  • Ты забыл назвать любимых поэтов.

  • Ну, конечно, Пушкин был близок мне больше всего. Он как-то сразу стал для меня огромен. С малолетства, с восьми-девяти-десяти лет, родители взялись приучать меня сначала к сказкам, потом я сам начал читать и учить на память «Онеги­на», затем увлекся пушкинской прозой... Пушкин, Лермонтов,— как это ни странно, то есть все подряд шло,— а вот уже Некра­сов меньше мне нравился, он казался мне всегда каким-то простоватым... Есенин никогда не нравился, никогда! За исклю­чением нескольких его хулиганских стихотворений и поэмы «Черный человек». Вот эти вещи мне всегда очень нравились, а все остальные стихи Есенина казались очень сентиментальными.

- А Маяковский как тебе?


— Маяковский очень нравился. Нравился ранний! Нравил­
ся поздний! Нравился очень — во всех своих проявлениях! Но!
После двадцати пяти лет позднего Маяковского не могу пе­
реносить. Практически позднего не могу видеть, а раннего с
удовольствием хоть сейчас готов читать!

Однако Пушкин как был, так и остался для меня первым поэтом! Все остальные, после Пушкина, для меня примерно на равных. И даже Лермонтов. Обычно я беру с полки книгу по настроению и не перечитываю ее, а снова читаю... Ну вот совсем недавно в моих руках были: Набоков, Гумилев, Мандель­штам, Пастернак, Цветаева — немножко, Ахматова — немнож­ко, Блок, Брюсов, Белый... ну что, мне всю свою библиотеку пе­речислять? Хлебников, Ходасевич... И всех их я люблю!

  • Феликс Медведев рассказывал мне, как якобы Высоц­кий, придя с Мариной Влади на выставку «Первые книги поэтов», у одного из стендов признался ему, что всю жизнь мечтал свои, ставшие чуть ли не народными, песни увидеть напечатанными в книге... И вот — увы! Не пришлось. А ты? Не собираешься издать книжку своих стихов?

  • Нет, почему же? Сейчас издаются стихи мои в книжке под «общей крышей». Там будут стихи многих: стихи Огреб-ня, стихи Макаревича, стихи Шевчука, стихи Цоя и мои стихи.

  • Теперь, когда более или менее представлены основные составляющие твоей рок-культуры, самое время перейти к твоему участию в истории возникновения первых московских рок-групп.

  • Итак, после полугостевой роли в «Тараканах» в октяб­ре — ноябре 1965 года я становлюсь полноправным членом группы «Славяне». В «Славянах» играл Миша Турков на гита­ре, Слава Донцов — на барабанах и Витя Дягтерев — на бас-гитаре. Правда, первый состав «Славян» был немножко другой: у нас играли Саша и Гена — фамилий не помню. Гена играл на бас-гитаре, Саша играл на барабанах. У меня, кстати, где-то валяется снимок нашего первого состава. Мы стоим: Ми­ша Турков, Саша, я и Гена. Саша и Гена играли не очень хо­рошо, и вскоре поэтому нашли им замену. Витя Дягтерев был нами, что называется, «откопан» во Дворце культуры имени Горбунова, что на Киевском вокзале, а барабанщик Слава Донцов, к счастью, оказался его приятелем. Так «Славяне» ока­зались третьим по счету составом в Москве. Первыми появи­лись в июле — августе 65-го «Бразерс» — по нашему «Братья», а вторыми «Соколы» или «Сокола», практически «взлетевшие» из гнезда «Братьев» где-то в сентябре того же 65-го года. Их «крестным отцом» был Юра Айзеншпис. А после



уже пошло: «Аргонавты» и т. д. Группы росли и распадались, как грибы.

  • Вот здесь напрягись, поскольку самое начало многие очень противоречиво описывают!

  • Ну а какие и у кого есть расхождения? Расхождений никаких быть не может!

  • Я не стану тебе их рассказывать, чтобы избежать каких-то влияний на твои собственные воспоминания. Потом сам все увидишь. А пока припомни, кто входил в «Братья» и «Соколы»?

  • Насчет «Братьев» толком не помню. А вот в «Соколах» играли Юра Ермаков, Черныш, Иванов, четвертую фамилию не помню. Иванов — басист. Черныш — органист...

  • А Иванова как звали, не помнишь?

  • Не помню. Не Юра, конечно. По-другому как-то. Это не «скомороховский» Иванов, другой какой-то...

  • Не в эти ли месяцы на твоем горизонте появился Бергер?

  • Леня? Нет. Леня — это где-то 67-й год.

  • Не помнишь, как это было?

  • Я увидел его в «Грифах».

  • В «Грифах» ты его услыхал?

  • Да-а-а... Поначалу.

  • А группа «Грифы»... это было где?

  • Это группа, где был Шаповалов Валера...

  • Но это не тот, не университетский Шаповалов, кото­рый «Витязями» командовал?

  • Вот это он и есть!

  • Этот Шаповалов?

  • Да. Такой... боксер! Есть еще певец Валерий Шапова­лов, но то был не он. «Грифовский» Шаповалов все на бубне играл и главное везде по Москве концерты устраивал... Так вот, Леня Бергер играл в «Грифах», и еще играл там Валя Ви­тебский, по-моему; играл там и Добрынин Слава, который тогда был еще Антоновым. Фамилию Антонов он сменил, пото­му что его все время путали с Юрой Антоновым. Донцов там играл на барабанах...

  • Ты ничего не путаешь? Не «Орфей» ли ты видел вместо «Грифов»?

  • И «Орфеев» я помню, и «Грифов». Помню еще курьез­ный случай, как Слава Добрынин участвовал в «грифовском» концерте в кафе «Молодежное» на улице Горького, где Артур Макарьев — очень известный тогда человек, организовывавший и курировавший от горкома комсомола самые большие роковые дела,— устраивал в те дни специальные молодежные вечера. Благодаря Артуру Макарьеву — кстати, сейчас он работает на радио — те вечера в «КаэМе» были очень знамениты...




  • Постой! Так в чем курьез заключался?

  • В чем? Не знаю даже, как и сказать... В том «артуров-ском концерте» играли мы, и играли «Грифы». В «Грифах» на этом концерте «играл» Добрынин, причем «играл» очень инте­ресно: шнур от его ритм-гитары был привязан к бочке, а не включен в усилитель — Слава пел, но играть ему не давали, потому что уже были три гитариста. А чтобы не исходили лишние звуки, его «подключили» к бочке... И я, случайно зайдя сбоку, увидел, как «усиливалась» его музыка. Это я ему никогда не забываю, а он очень стесняется... («Гы-гы-гы!» — чисто по-градски, весело и незлобно, гогочет Градский.)

  • Этот эпизод уже где-то прошел в печати?

  • Не-а. Я никому, кроме него, не говорю об этом.

  • Ну я обязательно напишу.

  • Не! Это я не знаю. Это лучше у него спросить: можно ли об этом писать? Если он не даст согласия на то, чтоб я этот факт огласил, то я возражаю против этого факта, потому что, может быть, это ему неприятно. Мне никого обижать не хочет­ся, тем более что мы все друзья!

  • Хорошо. Я подумаю, как это лучше сделать, а теперь продолжай свой рассказ о Бергере! Был ли ты с ним знаком?

  • Конечно, был. Потом еще мы вместе пошли в «Веселые ребята» на три месяца — деньги заработать: я, Полонский и, значит, Бергер. Через три месяца после длительной гастроль­ной поездки, заработав там полторы тысячи, я ушел, а Полон­ский остался. Ему понравилось деньги получать...

  • Когда это было?

  • 70-й год.

  • А разве Бергер не гораздо раньше и не сам по себе ока­зался в «Веселых ребятах»? И потом, разве не так же, не сам по себе, и не гораздо позже — в одиночку — ушел он от Паши?

  • Ну, если ты все знаешь, зачем спрашиваешь?

  • Сам понимаешь, знать, как все было, хорошо, однако истина в твоих глазах дороже! Теперь... расскажи, как «Сла­вяне» переросли в «Скоморохов»?

  • Они не перерастали. Просто «Славяне» поиграли около года, потом я из них ушел, и состав «Славян», базировав­шийся в клубе Горбунова, стал меняться. Через какое-то время ушли из них и Дегтярев, и Донцов; и Миша Турков набрал себе новых людей, которые, конечно, были менее интересны, на мой взгляд, хотя там был хороший гитарист Саша Курдю­ков. Потом он играл, кажется, в «Орфее». Да и сам Миша был человек довольно талантливый, но, к сожалению, от музыки он как-то потом отошел... Ну, мы поругались, как мальчишки обычно ругаются, и я ушел... Теперь я, конечно, понимаю —



почему? Мы пели только «Битлз» и «Роллинг Стоунз». Мне же уже в «Славянах» казалось, что мы должны сочинять и свои вещи. Тем более что к этому времени, в 66-м году, у меня уже были написаны несколько песен: «Синий лес», песня, которую никто не знает, «Если б я имел билет на экспресс», песня «Взошла над городом заря» — идиотская абсолютно! Однако... я ясно почувствовал, что, несмотря на то, что все это очень пло­хие вещи, это все-таки лучше, чем подражать «битлам». А поскольку я все это предлагал, а ребята говорили: «Зачем нам все это нужно?» — я, в конце концов, понял: для того, чтобы исполнять свои вещи, необходима
  1   2




Похожие:

Vi самее самых судьба и рок а. Градского iconИз нашей фонотеки
Александра Градского. Ли­дерами киевской рок-культуры хочется непременно назвать музыкантов Тараса Петриненко, Тараса Мельника, Кирилла...
Vi самее самых судьба и рок а. Градского iconIv это мой рок судьба и рок а. Барыкина
...
Vi самее самых судьба и рок а. Градского iconVii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова
Свобода волос, некогда явно знавших волю беспредельности, ограниче­на короткой стрижкой. Сквозь ироническое выражение лица в какое-то...
Vi самее самых судьба и рок а. Градского iconВсе меня знают судьба и рок с. Намина
Друзьями мы не были. Встречались чаще всего по необходи­мости. Правда, когда Стае перевелся из иняза на филфак мгу, виделись почти...
Vi самее самых судьба и рок а. Градского iconВиа и рок музыка в троицке
Поэтому под словом «рок-группа» здесь следует понимать виа, исполняющие музыку разных стилей и направлений, в основном отходящую...
Vi самее самых судьба и рок а. Градского iconViii первая звезда судьба и рок л. Бергера
Грех было не воспользоваться представившейся возможностью, поскольку Бергер прилетел из далекой и в нашем представлении приклю­ченческой...
Vi самее самых судьба и рок а. Градского iconЕсли есть надежда – ничего не потеряно судьба и рок в. Малежика
«телезвезда»,— не толь­ко сразу согласился на деловую встречу, но и предложил устро­ить ее тотчас же. Подобный поворот никак не входил...
Vi самее самых судьба и рок а. Градского iconСудьба и рок Даврона Гаипова
Ведь мы по-прежнему с удовольствием пересматриваем старые фильмы, вспоминая известных актеров молодыми, поем за праздничным столом...
Vi самее самых судьба и рок а. Градского iconV когда кончится наше время судьба и рок а. Макаревича
Впрочем, какая разница, от кого. Главное, что имя Макаревича, произносимое моими приятелями почти с таким же почтением, как имя запад­ного...
Vi самее самых судьба и рок а. Градского icon22 сентября (суббота) в 19. 00 рок-опера
«Юнона и Авось» самая известная рок-опера на российской сцене. Авторы выдающийся русский композитор Алексей Рыбников и поэт Андрей...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов