Vii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова icon

Vii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова



НазваниеVii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова
страница1/2
Дата конвертации17.07.2012
Размер0.56 Mb.
ТипДокументы
  1   2



ГЛАВА VII


ДОРОГИ, КОТОРЫЕ РОК ВЫБИРАЕТ


СУДЬБА И РОК А.КОЗЛОВА


Бывает же такое... Как-то до зарезу захотелось мне позна­комиться со знаменитым Алексеем Козловым. И вот — иду... И вдруг... сзади какие-то энергичные шаги. Оборачиваюсь. За мной следом слегка раскачивающейся и подрагивающей поход­кой шагает мощного вида человек в синем демисезонном джин­совом костюме. Молочно-белые штиблеты с пряжкой. Свобода волос, некогда явно знавших волю беспредельности, ограниче­на короткой стрижкой. Сквозь ироническое выражение лица в какое-то мгновение проявляется и исчезает демонический лик Мефистофеля. Сразу вспоминаются несколько последних теле­передач... Глазам не верю, но набираюсь духу и говорю:

  • Козлов?

  • Да,— отвечает удивленно.— Козлов!

  • Алексей? — спрашиваю я.

  • Да,— говорит он еще более удивленно.— Алексей! А вы кто такой?

  • А я... я...

Ну, в общем, дальше все — как в сказке! Так мы познако­мились... Потом он пригласил меня на концерт ассоциации «Построк», президентом которой он является, в ДК имени Зуе­ва, что на Лесной улице, у Белорусского вокзала. Там после потрясающего и в высшей степени интеллигентного рок-кон­церта, какие мне не приходилось видеть в Москве уже лет пят­надцать, мы впервые обстоятельно говорили... Но запала мне в память больше всех встреча другая, хотя бы уже потому, что благодаря именно ей я достаточно основательно окунулся в судьбу человека, чье имя — быть может, единственное среди советских рок-музыкантов — еще в семидесятые годы вошло в Большую Советскую Энциклопедию. Недаром же сам Макаре-вич с благоговением говорил мне, как был на «седьмом небе» от переполнявших его чувств радости и гордости, когда однажды к нему домой, приняв робко высказанное приглашение, приехал слушать записи «Машины Времени» сам Алексей Козлов!

Читал я где-то, что Градского теперь называют дедушкой русского рока. Так оно, вероятно, и есть. Но если это так, то Алексея Семеновича Козлова самое время пришло величать прадедушкой русского рока и обращаться к нему только на «вы». В самом деле, Градскому-то ведь всего лишь сорок один, а вот Козлову уже пятьдесят пять. Родился Леша Козлов, как его и по сей день зовут близкие люди, еще в довоен­ном 1935-м...

Лешин отец, Козлов Семен Филиппович, выходец из много­детной крестьянской семьи, кормившейся тяжелым трудом в одной из самарских деревень, был настолько святым почи­тателем великого пролетарского писателя, что и сына впослед-


ствии назвал в его честь. Подобно тому как многие теперь на­зывают своих детей именами великих из «Битлз»: Ваней — в честь Леннона, в честь Старра — Игорем, Георгием — в честь Харрисона и в честь Маккартни — Павлом... Для кого-то это нормально. Для кого-то грустно, а для кого-то просто смеш­но. Но так было всегда, хотя в иные времена иные были имена...


Во времена молодости Лешиного отца другие были куми­ры: «Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между ту­чами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подоб­ный.

То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы...» Хорошие, сильные слова! Эти слова — как дерзкий эпиграф, как стремительный пролог к движению бури, имя которой се­годня Рок! Потому что это очень сильные и непримиримые с ложью слова...

Горьковский роман «Жизнь Клима Самгина» немногие оси­лили. Но кто осилил, тот говорит: недаром создается впечатле­ние, что пока Пастернак писал «Доктора Живаго», все время настольной книгой у него был этот роман... Однако мало кому дано достать до дна океана.

Кто его знает? Быть может, Лешин отец достал. А вот сы­
ну не повезло: встретились ему однажды плохие горьковские
слова про джаз, и... как пропасть разверзлась между ним, Ле­
шей, и книгами Горького. Случилось это, судя по всему, когда
Леша уже жизни не представлял без джаза, но еще не понимал,
что и у великих могут быть страшные ошибки. Сложно быть по
отношению ко всем демократом. \

Сложно было всегда, и не только для Леши... Лешина ма­ма, урожденная Екатерина Ивановна Толченова, активная комсомолка двадцатых годов, была категорически неверующей внучкой весьма преданного Богу священнослужителя, родст­венники которого, в свою очередь, занимали довольно высо­кие духовные посты в Москве, а одному из них еще до революции доверялось устраивать святые обряды в самом Кремле. Между тем внучка связала свою жизнь с партией и хранит верность ей даже сегодня, в тяжелые дни повального отрицания идей ком­мунизма.

Настоящая трагедия — еще более страшная тем, что Леши-ной маме уже далеко за восемьдесят. Н'р никто ее, как, впрочем, и остальных неподдельных коммунистов, даже и не пытается понять, как, быть может, и они сами, будучи молодыми, не пы­тались или еще не умели понимать других, когда, безогово­рочно веря действительно великому Горькому, отвергали, не


задумываясь, вслед за ним джаз или что-то еще, не вписы­вавшееся в новые взгляды на жизнь... Что и говорить — лю­дям, убедившимся в силе своей политической правоты, было трудно, а чаще всего просто невозможно было разобраться: какие они в действительности, наши идеологические и куль­турные ценности? Для того требовалась специальная подго­товка, но до нее ли было, когда, прямо говоря, жрать было нечего!

Почти все забыли сейчас, как при Временном прави­тельстве в панике перед развалом страны политики вопили: дескать, нет в России ни одной партии, которая бы решилась взять на себя ответственность за дальнейшую судьбу страны, и только большевики сказали: есть такая партия! Странно получается, но напоминает про это выдающийся русский ре­лигиозный философ-эмигрант Николай Бердяев. Его не при­нятые поначалу на Родине размышления об этом опублико­ваны уже в наши дни в журнале «Юность»... Обязательно прочтите! Там есть над чем подумать. Именно большевики спасли Россию от развала, и не их вина, что через годы стали выдавать себя за большевиков пробравшиеся на их места не­годяи, не оставившие от марксизма не то что его дел, но даже слов, подсунув вместо них пустые и длинные нудные речи и самые бессовестные обещания. Еще Маяковский, надрываясь, говорил: настоящие коммунисты погибали на фронтах за советскую власть, а их подобия в это время делили теплые места в кабинетах!

Все это было, и Лешина мама не забыла, не может забыть этого. Не может забыть хотя бы потому, что ее муж, Лешин отец, до последнего дня был среди тех, кто дрался за правду на фронтах войны и труда, а не делил ее в высоких кабинетах на выгодные и невыгодные части... И это, одно из главных пар­тийных качеств, он очень хотел передать в наследство сыну. Все помнит старенькая Лешина мама. Помнит, как Леша любил отца, хотя этот... как его... джаз... все время разделял их и долго не давал им понять друг друга, как говорят, до конца. Правда, отец — это надо признать — все-таки первым, как и подобает большевику, начал внимать страстным доводам сына. Теперь очередь была за сыном, очередь — понять идейные принципы отца: понять, что в них так, а что не так, и взять се­бе в арсенал — что так! Конечно, легче, не вникая в научную суть вещей, объявить их приверженцев наивными фанатиками, однако так люди никогда не научатся понимать друг друга и их всегда будут разделять какой-то новый джаз и какие-то но­вые политические идеи, неизбежно заканчиваясь новыми и новыми трагедиями...


Так-то оно так, да жаль, известный своей честностью кри­тик Мальгин через центральную прессу в качестве сенсацион­ного откровения вдруг на всю страну сообщил совершеннейшую ложь. И откуда он только взял, что за этот самый джаз отец перед смертью проклял сына??? Нет уж, коли мы приветствуем гласность, давайте-ка лучше дадим слово самому сыну!

— Война заставила нас эвакуироваться. Ну куда было ехать? Решили — под Куйбышев, в родную отцовскую де­ревню. Оттуда вернулись в Москву. Трудно точно сказать, как получилось, что я увлекся джазом, который, в конце концов, привел меня в рок. Помню только, что уже в 45-м году, с десяти лет, начал собирать американские пластинки. Уже тог­да у меня были американские пластинки. Можно сказать, что собирал я их и хранил, буквально рискуя жизнью, потому что при Сталине за них людей просто забирали. Особенно я риско­вал за эти пластинки, когда учился в девятом-десятом клас­сах — это было время, когда Берия особо свирепствовал по лю­бому поводу... Короче, сначала я был просто фанатиком этого дела. Потом, когда поступил в строительный институт, случай­но в каком-то подвале нашел довоенный немецкий саксофон и сам, без всякой посторонней помощи, взялся его осваивать. Тогда никто не знал, как это делается. Просто за счет своего необыкновенного джазового фанатизма. Это был год 55-й. Саксофон был какой-то весь разваленный... довоенный... фа­шистский — вот! У нас же не делали тогда саксофоны, так что попадали к нам тогда чаще всего немецкие. Как учился иг­рать? А просто! Нажимал на клавиши и на рояле подбирал ноты. Вот так и научился играть — сам! В институте. Не до­ма! Домой я его даже брать боялся, потому что мои бедные родители этого бы просто не вынесли...

Они оба были коммунистами, и всегда у меня с ними на этот счет была конфронтация, поскольку я вопреки их стран­ным для меня убеждениям занимался все время то джазом, а то рок-музыкой. Так что в этом деле они играли такую... запрети­тельную роль, обрекая развитие моих главных интересов на подполье. Они запрещали, а я все равно продолжал делать свое дело, и они всегда страдали от этого. Особенно страдал отец* — он был очень убежденный коммунист и совершенно

* Вот что я вычитал в книге Хедрика Смита «Русские», изданной изда­тельством «Балантайн Букс» в Нью-Йорке в январе 1977 года. Хедрик Смит писал: «Многие годы ему (Козлову.— Авт.) приходилось репетировать в мес­тах, где люди, включая его родителей, не были в восторге от западного звуча­ния. Поэтому он сшил себе плотный бархатный мешок с тремя отверстиями — одним для трости и по одному для каждой руки. Он засовывал саксофон в ме­шок и затем, как волынщик, дул в свой заглушённый саксофон, мень­ше беспокоя соседей». Так писал Смит. В действительности же, как рассказы-


искренне считал, что с точки зрения коммунистических идеалов все мои музыкальные дела не выдерживают никакой критики. Сам он, несмотря на то, что пришел в Москву от сохи, сумел получить два высших образования — вначале историка, а по­том и детского психолога — и стал преподавать в МГПИ име­ни Ленина. Был доцентом МГПИ и одновременно являлся секретарем какой-то там партийной организации... Одним сло­вом, для отца мои занятия были моим принципиальным от-хождением от идей марксизма-ленинизма, хотя я ему всегда доказывал, что я патриот нашей страны. Я ему говорил: «Па­па, я не подрываю ничего. Я не подрывной здесь элемент. Я просто хочу обогатить нашу культуру...» А он этого не прини­мал. Он отвечал: «Нет! Вы разрушаете нашу культуру!»

  • То есть у него была какая-то ограниченность?

  • Это была точно такая же ограниченность, какая сейчас демонстрируется «Памятью» и разного рода «славянофилами». Они относятся к джаз-музыкантам и рок-музыкантам как к чуждым элементам, разрушающим русскую культуру. Я же и по сей день стою на позиции, что русский человек должен освоить все богатства западной и восточной культуры, чтобы стать ис­тинно русским! Человек, который отграничивает себя от загра­ничных влияний, практически забирается на печку в лаптях и при лучине сидит там, до потери сознания считая, что вот в та­ком положении он действительно русский! Быть таким, с точки зрения славянофилов, значит быть патриотом. Они даже не по* нимают, какой страшный урон наносят народу под таким вот «патриотическим» лозунгом!

Я на стороне таких людей, как Скрябин, как Стравинский, которые писали об этом и считали истинно русским компо- , зитором Чайковского... А в России его всегда ругали как «запад­ника». Для ругающих Чайковского он был самый западный композитор, потому что он синтезировал в русскую музыку все лучшее, что находил на Западе... Между прочим, Чайковский и Рахманинов — мои любимые из классиков композиторы-мело­дисты, потому что я люблю красивые мелодии.

  • А Мусоргский?

  • Мусоргского тоже люблю, но не все... Вот его более традиционная музыка — это просто гениально!

вал мне сам Козлов, показывая этот «легендарный мешок» для саксофона, сшил ему не кто иной, как отец. Однако... вопреки ожиданиям эта «отцовская затея» была воспринята сыном с такой невероятной благодарностью, что слу­жит ему верой и правдой по сей день, пятнадцатый год напоминая страдания и радости покойного родителя. Так хорошо разрешилась очередная проблема, общее имя которой «Отцы и дети».



  • Про Мусоргского я не случайно спрашиваю. Дело в том, что кое-кто из рок-звезд прямо говорил мне, что своей музыкой Мусоргский буквально предсказал рок.

  • Нет. Это все не так, хотя, конечно, Мусоргский был очень самобытный человек, и его образ жизни предрасполагает так думать; однако говорить, что рок-музыка берет свое начало от него,— значит выдавать желаемое за действительное. Можно безоговорочно утверждать: корни рока находятся в негритян­ском ритм-энд-блюзе.

Любая нация только выигрывает от грамотных заимствова­ний из других культур. И мы, русские, не исключение. Однако эти, казалось бы, очевидные аксиомы мне никак не удавалось долгие годы растолковать моим очень переживающим за меня родителям. К счастью, папа, незадолго до своей смерти в 76-м году, в конце концов как-то успокоился, как раз в это время вы­шло новое издание Большой Советской Энциклопедии, точнее, новый том на букву Д. Мы ее не выписывали — у нас были пре­дыдущие издания. Так вот, в новом выпуске на букву Д было слово «джаз», и там среди советских джазменов упоминалось и мое имя. Когда я это узнал, я достал тот том, принес его и ска­зал: «Папа, ну вот смотри! Меня признали и у нас в Союзе. Зна­чит, ты зря переживал, что твой сын разрушает советскую культуру».

  • А отца ты все-таки любил? — вырвалось у меня. Быть может, единственный раз, обращаясь к нему, я позволил тогда себе это «ты», однако Алексей Семенович, словно почувствовав, что в него вернулся мальчишка, как бы даже и не заметил этого и в унисон моему пацанячему «ты» по-мальчишечьи выпалил:

  • Конечно! Да и он меня любил. Но у нас были какие-то принципиальные разногласия...

  • Отцы и дети! Проблема «Отцы и дети»!

  • Да-да-да-да. Вот именно! Отцы и дети! А так он меня любил... Нет, он был просто прекрасный человек, от которого я взял какую-то неподкупность... Отец мой был человек честней­ший. Человек, который никогда не обманывал. Прямой был человек, и это ему часто очень вредило. Поэтому я всячески хо­тел показать ему неущербность свою, чтобы он не мучился, что я какой-то там «враг народа». Поэтому я принес ему эту энцик­лопедию и показал: «Вот видишь,— говорю,— пап, меня при­знала все-таки советская власть...» И он рад был, что ошибся. Это его убедило. Правда, до этого я уже показывал статьи из газет, которые тогда уже начали появляться, но все это еще не очень убеждало. «Нет! Это еще не доказательство!» — говорил он мне. Он мечтал, чтобы я стал психологом, а не ка­ким-то там одиозным волосатым рок-музыкантом, каким ме-



ня — особенно тогда — воспринимало подавляющее большин­ство, тем более учитывая мой внушительный возраст. Ведь бы­ло мне уже годов под сорок. Это сейчас, когда уже много лет везде пишут, что «Козлов Алексей Семенович — известный со­ветский музыкант, член Союза композиторов СССР, аранжи­ровщик и саксофонист, лауреат всесоюзных и международных фестивалей, заслуженный артист РСФСР, художественный ру­ководитель ансамбля «Арсенал»...», это сейчас все нормально, а тогда дело доходило до трагедии.

Отец очень переживал, чем же все это для меня кончится, тем более, что строительный институт я бросил; правда, окон­чил архитектурный и поступил в аспирантуру... Был какой-то период, что он еще надеялся на возникший у меня интерес к философии, я увлекся походами в Ленинку — читал там запоем самых разных философов, потом начал посещать философский кружок Щедровицкого. Однако все это, напротив, только укре­пило во мне тягу к новой музыке. Дело дошло до того, что в сорок один год, закончив аспирантуру и написав диссертацию, я не стал ее защищать, а пошел профессионально работать на сцену. Если бы не та энциклопедия, не знаю, как бы все это пе­режили мои близкие.

— А как получилось, что Козлов, став асом джаза, вдруг очутился среди рок-музыкантов?

Пока, наклонив голову, Алексей Семенович собирается с мыслями, я неожиданно ловлю себя на том, что в вопросах куль­туры он же вылитый марксист! Сразу приходят на память вы­держки из работ Ленина...

«Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество».

Ленин «Марксизм отнюдь не отбросил ценнейших завоеваний бур­жуазной эпохи, а, напротив, усвоил и переработал все, что бы­ло ценного в более чем двухтысячелетием развитии челове­ческой мысли и культуры».

Ленин «Пролетарская культура должна явиться закономерным развитием тех запасов знания, которые человечество выработа­ло под гнетом капиталистического общества, помещичьего общества, чиновничьего общества».

Ленин «Социализм был бы невозможен, если бы он не научился пользоваться той техникой, той культурой, тем аппаратом, ко­торый создала культура буржуазная, культура капитализма».

Ленин


«Нужно взять всю культуру, которую капитализм оставил, и из нее построить социализм. Нужно взять всю науку, всю тех­нику, все знания, искусство. Без этого мы жизнь коммунисти­ческого общества построить не можем».

Ленин «Черпать обеими руками хорошее из-за границы».

Опять — Ленин!

  • Ну, Алексей Семенович, как все было? — оставив свои размышления, вновь спрашиваю я.

  • Началось с того, что я как джазмен подошел к какому-то логическому завершению в развитии джаза, то есть когда джаз перешел в стадию «фри» авангардного атонального джаза. Все это я играл уже несколько лет, и дальше разви­ваться было уже некуда... джазу. Во всяком случае, у меня были такие чувства. Это было самое начало семидесятых. К 71-му году джаз дошел уже до таких изощрений и так уже сам себя разрушил, что, казалось, у него нет уже другого выхода, как остановиться и продолжать развивать лишь все свои предыду­щие классические стили. Поэтому на некоторое время я даже играть бросил. И вот это позволило мне, остановившись, огля­деться вокруг. Я стал присматриваться ко всему, что делается в самой новой музыке, и тогда с радостью и удивлением открыл для себя рок-культуру.

Нет, конечно, я ее и до этого как-то знал. Не скажу, чтобы я к ней относился отрицательно, как к ней и до сих пор относит­ся большинство джазовых музыкантов, считая ее причиной всех своих бед. Дескать, это рок вытеснил джаз со сцены и лишил их работы. У меня такого отрицания не было. Быть может, про­сто из-за того, что руки не доходили — я тогда с головой ушел в свои идеи авангардного джаза... А тут остановился в какой-то момент и понял, как полезно периодически это делать и вы­ходить на время из привычного графика работы. Остановился, стал осматриваться, и сразу на меня хлынула лавина очень кра­сивой, очень новой и одухотворенной музыки, потому что это был как раз самый расцвет «прогрессив-рока». Это была музы­ка «Пинк Флойд», «Дип пёпл»... и все это было в чистом виде.

Я понял, что я отстал. До этого я всегда отличался от других джазовых музыкантов тем, что всегда продвигался вперед и занимался самыми современными музыкальными формами. И естественно, считал себя всегда современным человеком. Вот такой был у меня настрой. А тут я вдруг увидел, что никакой я не современный, что я уже устарел, что давно есть новая му­зыка, причем очень сильно развитая. Если, например, еще несколько лет назад сложнее «Битлз» ничего не было, то в на­чале семидесятых мне неожиданно открылись совершенно иные


формы и атональные идеи. А вместе с ними появились такие ан­самбли, как «Чикаго» и «Кровь, пот и слезы», которые просто прямо синтезировали джаз и рок! И тогда я увидел, что в этом есть какой-то выход из моего положения: все, игранное мною,— и «бип-боп», и «хард-боп»... ладовый, полиладовый и атональ­ный джаз,— это все, оказалось, можно положить как бы на эстетику рок-музыки, то есть использовать ее новый энергети­ческий напор и удивительно новую молодую и здоровую внут­реннюю красоту, которая не страдала никакой упадочностью, а, напротив, только нарождалась для жизни. Рок предстал пе­редо мной таким молодым и внешне и внутренне сильным, ве­рящим в будущее — оптимистическим человеком. По сравнению с ним Джаз казался мне взрослой, умудренной опытом жизни личностью... И я, оказавшись в свежих, чистых и сильных во­дах новой для меня музыки, вдруг почувствовал, что... как бы рождаюсь вновь! Так я, в конце концов, переродился в соот­ветствии с той информацией, какую я начал собирать. Я уви­дел, что рок наработал огромное количество новых элементов музыкальной культуры, и я почти полгода потратил только на то, чтобы собирать и изучать хотя бы самое главное. Как под «музыкальным микроскопом», я старался исследовать манеру каждого стиля, чтобы сразу любую группу узнавать на слух...

  • То есть... это был кризис Алексея Козлова?

  • Нет-нет, это не кризис. Кризис — это этап какого-то... падения... Кризис — это что-то очень отрицательное. Просто вот... я как-то... решил остановиться... Просто... ну...

  • Ну да. Но все-таки? Ведь было чувство, что дальше раз­вития нет?

  • Для джаза — да! Мне тогда показалось, что развитие может быть только в синтезе с чем-то...

  • Ив каких реальных картинах выражались эти «тупики джаза»? Что? Люди стали меньше ходить слушать... Или ду­шила внутренняя какая-то неудовлетворенность? Или же неко­торые товарищи начали говорить: «Ну чем ты занимаешься? Посмотри — сколько тебе лет!»? Кстати, сколько тогда уже лет было за плечами?

Было мне 36 лет... Но дело не в этом. Меня совершенно не волновало мое окружение. Более того, после 12 ноября 1973 года, когда мною был создан ансамбль «Арсенал», я сразу лишился всех своих друзей — джазменов. В этот день под таким названием прошла первая наша репетиция джаз-ро­ка. Впрочем, это уже история «Арсенала», а я бы хотел выразить то, что у меня тогда происходило внутри. Для меня лично это был как бы выход из тупикового положения, когда я не знал, как развиваться дальше. Продолжать играть «авангард» или


возвращаться к традиционным формам джаза просто не хоте­лось. Не хотелось идти назад, а впереди я видел тот же путь, какой избрали для себя некоторые известные американские джазисты, пытавшиеся использовать эстетику рок-музыки как-то по-своему. И я сделал такую же попытку, хотя и предвидел сложности: найти музыкантов среди джазменов не удавалось, никто не соглашался. А предлагал я новое дело многим, в том числе и такому способному человеку, как Игорь Бриль. Он ответил, что не чувствует, чтобы ему хотелось играть эту музыку — и, кстати, он до сих пор продолжает работать в той же, что и двадцать лет назад, манере... То есть мое предложение было не для него. Это, конечно, не значит, что он был чем-то ху­же, чем я. Нет. Просто есть разные типы людей. Одним нра­вится совершенствоваться в том, что есть. Другим же хочется идти дальше.

Тогда я пошел по пути поиска близких мне музыкантов в том подпольном самодеятельном рок-движении, которое тогда было. А оно существовало в Москве довольно широко, хотя очень сильно «зажималось». На меня в те годы производи­ли впечатление «Оловянные солдатики», «Добры молодцы», «Машина Времени», «Мозаика», «Тролли»... впрочем, тогда бы­ла масса интересно начинавших групп, вспомнить которые сразу все вряд ли удастся. И главное, все они давали «под­польные концерты» — одновременно выступали по три-четыре группы. Делалось это в клубах, на жуткой аппаратуре, но де­лалось все это с таким колоссальным энтузиазмом, какого те­перь нету почти ни у кого. Пели и играли в основном своих заграничных кумиров. Публика была очень фанатичной, кон­церты часто разгоняли...

  • Разгоняли? Где? Когда? Как?

  • Ну вот хотя бы случай на улице Алабяна, там клуб был... Случай с концертом «Арсенала» в Дворце культуры Он­кологического центра на Каширке — там страшный инцидент был. Да много... много случаев было.

  • А за что на Каширке разогнали?

  • Ни за что! Придирались обычно ко всему, только бы ра­зогнать...

  • Ну... как так? Кто конкретно пришел-разогнал?

  • Просто приезжали «раковые шейки», набитые милицио­нерами, и забирали людей, которые пытались попасть на концерт...

  • Может быть, хулиганов?

  • Нет-нет-нет. Обычно придирались потому, что кто-то на­пример, пытался торговать пластинками, а это считалось пре­ступлением; то есть с рок-музыкой боролись часто так же, как



с политическими инакомыслящими — приписывая какие-то мел­кие правонарушения, поскольку специальных политических ста­тей не было.

— Странно. Что касается политики — о таком я слышал, но вот в связи с рок-музыкой слышу впервые. Я хорошо знал, как относились к подобным выступлениям, скажем, в МГУ: там в общем делалось это достаточно свободно. Поэтому, когда рассказывают, как где-то кого-то за это «зажимали», я каждый раз удивляюсь и переспрашиваю: не оговорился ли человек? Ведь в университете даже специальный клуб «Гаудеамус» был создан, и в нем чуть ли не каждую субботу играли лучшие группы Москвы. Кого там только не было: и «Машина Време­ни», и «Оловянные солдатики», и «Тролли», и «Араке», и «Цве­ты», и, кажется, «Скоморохи» выступали... По шесть часов, по­рою шли представления. Для них в типографии специально печатались и продавались по факультетам красочные билеты, накрывались столы — одно время даже с шампанским и пи­вом, а позже стали ограничиваться соками, напитками, кофе, разными бутербродами, конфетами и пирожными. И за все эти удовольствия брали всего рубль с человека. Составлялись соответствующие культурные программы... А помощь милиции оперативному комсомольскому отряду заключалась в том, что она помогала пресекать беспорядки со стороны тех, кто, остав­шись за пределами клуба, любыми способами пытался про­браться на концерты, а если это не удавалось — провоциро­вал скандалы и драки. Говорю об этом с уверенностью потому, что, будучи в те времена заместителем председателя студ-кома МГУ, сам организовывал многие подобные рок-мероприя­тия. Так что... странно... все это слышать. Насколько я знаю, и по Москве было немало таких же рок-концертов.

  • Не-е-ет. У меня с «Арсеналом» были сплошные неприят­ности. И чаще всего это было связано с тем, что мы исполняли рок-оперу «Джезуз Крайст-Суперстар». И за нами стали про­сто приглядывать.

  • Ах — вот так?! Репертуар сыграл роль?

  • Да! Потому что это была уже идеология. Рок-опера имела явно религиозный характер, а народ жутко тогда интере­совался этой оперой, потому что от нее шло какое-то такое хо­рошее, просветленное состояние. Я сам, помню, когда впервые услыхал ее, испытал просто какое-то другое чувство: в самом деле — сильным было Евангелие, положенное на такую краси­вую музыку...

И вот, когда мы стали исполнять по разным клубам эту оперу, начали организовываться всякие действия типа прово­каций. В «старом» театре «Современник» еще на «Маяковке»


должен был состояться наш концерт. Но позвонили в партбю­ро откуда-то сверху, возможно, из горкома партии, и сказали, что, если концерт состоится, Олег Табаков, директор, и ответст­венные за партработу в театре «положат» партбилеты на стол. А потом еще откуда-то позвонили и «фуганули»... Они позже не могли нам точно сказать «кто» — боялись эти люди из театра. Позже они оправдывались передо мной, извинялись, говорили: «Ну поверьте! Правда, мы не можем...» А уже все было гото­во: завезена аппаратура, билеты розданы. Короче, сорвали тот концерт. Также сорвали и в «Моспроекте», тоже на «Маяковке». Там у меня был приятель Антон Маргулис — сейчас в Америке архитектором работает, мы учились вместе,— так он там был какой-то секретарь партбюро и организовал там концерт подпольного тогда «Арсенала». И произошло то же- самое, хотя уже и билеты были, и аппаратура стояла. У них там был освобожденный секретарь парткома всего «Мос-проекта», а Антон был всего лишь секретарем партбюро ка­кой-то мастерской. Ну, тот приходит и говорит, что ему звони­ли из горкома партии и полностью запретили, сказали, что, если состоится, то все они получат партийные взыскания.

И сколько я ни ходил и ни выяснял, что и почему,— все бесполезно! Они, эти «ответственные», обычно избегают в та­ких случаях встречаться с теми, кого запрещают, потому что эта вот «телефонная техника» ставит в такие условия, когда указание, бесспорно, кем-то дается, и в то же время невозмож­но доказать, что дается и кем именно... Поэтому приходится безоговорочно выполнять. В противном случае последует на­казание. Ведь указующий всегда в более выгодном положе­нии — всегда может сказать: «Я же вам говорил... Я же вас предупреждал...» Попробуй тут отказаться — сразу и обосно­ванно попадешь в разряд нечестных, а дальше... считай, все пропало. Короче, ничего тогда в глаза не говорили, боялись, что я буду ходить, выяснять, надо будет на кого-то ссылаться, а кому это нужно? Тому, кто раскрывал весь этот механизм «телефонного права», сразу давали «по шапке»... и место мож­но было потерять, как пить дать!

А народу выходили и говорили: «Арсенал» отменяет кон­церт. Мы не можем им дать такие деньги, которые они запро­сили...» И это несмотря на то, что я заранее предупредил, что мы будем давать концерт бесплатно; тем более что больших денег тогда собрать было нельзя. И люди стояли в недоумении со своими билетами на лестницах перед входом, готовые уже войти... Объявляли это какие-то странные дружинники, не­известно откуда появлявшиеся. Налицо была типичная прово­кация: на нас вешали несуществующую вину!


Такая же точно история была в Бауманском институте и в целом ряде подобных мест. А где у нас что-то состоялось, то обязательно со скандалом, как в Онкологическом центре. Там тоже шла эта опера — как часть нашей программы. Везде были такие вот «мелкие неприятности». Везде кто-то нам ставил палки в колеса, после чего — уже в конце нашего «подпольного периода» — я понял, что если мы.будем и дальше «так нары­ваться», нас просто «повяжут», и все!

Дело дошло до того, что я даже стал бояться просто ходить по улицам: все ждал, что вот-вот... поскольку у меня были зна­комые диссиденты, которых сажали... Каким образом? Да очень просто: когда они куда-нибудь шли, развязывалась на пути у них драка, их в нее втягивали, потом хватали, сажали, давали срок, а потом уже они долго не могли оттуда вернуть­ся...

  • А фамилий никаких назвать нельзя, кому так «повезло»?

  • Ну я сейчас уже, честно говоря... Я знаю, что так дела­ли... Ой! Щас... Я вспомню этого человека... Он пропал куда-то, вообще исчез... Я знаю, что его так... на улице прямо встречали — хулиган придирался — начинал бить — тут же подходила милиция — их забирали, и он страдал... Да-а... Я таких случаев массу знал и все время, когда ходил по улицам, оглядывался... Вот идет мимо меня человек, и я уже думаю: а вдруг он сейчас со мной драку затеет... Тем более что ходил я тогда с длинными волосами, как хиппи какой-то, и неприязнь исходила практически от каждого встречного; и приходилось все время в напряжении находиться: «Кто? Этот или этот... тебя щас спровоцирует?» А это была никакая не провокация, а просто... неприязнь такая: «У-у-у волосатый!» Причем, я был человек не молодой. Взрослый — волосатый! Ну уж это совсем.вызывало какое-то такое ожесточение...

  • Да, в таком положении непросто было жить... А вот ка­кова история постановки оперы о Христе? Ставилась-то она вами как? В русском варианте?

  • Нет. Нет. Все было в английском варианте. Я сделал только аранжировки совершенно другие — не симфонические, как там, а на свой состав...

  • Большой у вас состав был?

  • Стандартный: две трубы, два тромбона, саксофон, удар­ные, ритмическая группа... и трое или четверо певцов — Мехердад Бади, иранец, который здесь родился и жил, сейчас он певец в Англии; потом Тамара Квирквелия, певица, теперь она живет в Италии, вышла замуж; Олег Твиритинов и иногда я. Почти все из того состава ныне разъехались.

  • А что это мне рассказывали, будто на какой-то период



Стас Микоян с Лосевым перешли к вам и хотели вроде бы попробовать совместно с вами поставить «русский вариант» Кеслера и Малежика?

  • А-а-а... Нет-нет. Это не так. Я могу рассказать эту историю с Микояном. Она до меня дошла в таком... в искажен­ном варианте, поэтому я хотел бы внести поправки...

  • Тогда... давайте... пожалуйста!

  • Стае где-то — в «Смене», что ли? — написал (или это было с ним интервью несколько лет назад?), что якобы я играл в «Цветах» у него. Ну это он на себя решил много взять, по­тому что дело было так: когда отказались все джазмены участ­вовать в моем новом проекте, я решил походить по концертам и поискать среди самодеятельной вот этой подпольной рок-тусов­ки музыкантов-сообщников.

Была такая Ира Куликова... Может, вы ее знаете?! Она сейчас в Лондоне и тоже пишет о русской рок-музыке, энту­зиастка этих вот подпольных концертов.

  • Я о ней, кажется, слышал, может быть, даже и встре­чал..

  • А я ее знал... Она университет закончила, по-моему, филфак. Вот. И она как-то стала меня водить по этим концер­там. А там происходили даже смешные вещи... Когда она меня приводила, я незаметно проходил и тихо где-нибудь на стульчи­ке садился, чтобы меня не, видели и не узнавали, потому что я уже тогда был джазмен, которого знали в лицо; однако если рок-музыкантам каким-то образом становилось известно, что я здесь, у них в зале, они не начинали играть... И так было не­сколько раз. Я же хотел только их послушать, чтобы кого-то из них выбрать себе, потому что я уже был, можно сказать, про­фессионалом, хотя и безработным — поскольку джаз тоже не давали тогда играть нигде; играли мы только в клубах и кафе. К тому времени я играл уже с высокопрофессиональными, луч­шими в Москве, джаз-музыкантами... Не надо много говорить, одни их фамилии поклонникам джаза способны сказать все — это: Буланов, Егоров, Сакун, Громин, Сермакашев...

  • Правильно: Сер-ма-ка-шев? Да?

  • Да-да-да. Он сейчас в Нью-Йорке живет.

  • Мне о нем Барыкин говорил, рассказывал, как играл с ним в кафе... при кинотеатре «Октябрь» на Калининском прос­пекте. Было такое, да?

  • Да, наверное... Вот эти люди и я были уже известны Москве как профессиональные джазмены. Москва знала наши выступления: через кафе «Молодежное», через кафе «Ритм» на улице Готвальда и потом уже благодаря джазовому кафе «Пе-чоэа» на Новом Арбате...



Короче говоря, когда я вот так приходил и садился и они меня узнавали, то они не начинали играть, а ей, Ире Куликовой, даже говорили: «Ты что это джазмена сюда привела?! Да мы тебя сейчас вообще... Смотри у нас!» Очень большие претензии были к тому, что привела джазмена... При мне они стеснялись играть. Почему? Да потому! Джазмены считались людьми, не любящими рок. Это во-первых, а во-вторых, джазмен — человек, который все слышит, слышит все их ошибки. Недаром многие из них сразу пытались настраивать гитары, стараться де­лать все очень правильно... Но все равно, когда их концерт, в конце концов, начинался, они оставались скованными, потому что за ними уже был ГЛАЗ — такой... профессиональный... му­зыкальный контроль!

  • Потом мне еще многие из них говорили, что Козлов для них был настолько Богом, что они просто терялись и забывали даже то, что хорошо знали.

  • Это уже потом... могло быть, но до этого...

  • Почему до этого? Уже и в 72-м и 73-м годах мне так говорили.

  • А я начал ходить гораздо раньше, когда еще не имел к року никакого отношения! Я был для них еще чистый джазмен. Это когда я уже «Арсенал» сделал — другое дело, а тогда — ни-ни! Прежде чем стать своим среди рок-музыкантов, прежде чем создать «Арсенал», мне очень много пришлось похо­дить по людям, а заодно и попробовать начать играть рок в чу­жих группах. В частности, я какое-то время играл с Дегтярюком и Ширяевым во «Втором дыхании». Вот с ними я поиграл. Вот к ним я действительно присоединился. Это 72-й год, а может быть, даже и 71-й. Но потом... Они оказались жутко недисциплини­рованными людьми. Оба были очень хорошими музыкантами, но какие-то неорганизованные, неточные... И я понял, что я не смогу с ними работать дальше.

  • Ну я Дегтярюка немного знаю...

  • Ну да, он же учился тогда в университете и, по-моему, все-таки его закончил после всех этих своих «приключений».?.

В общем, в конце концов я вышел на Игорька Саульского. Дело в том, что его отец, композитор Юрий Сергеевич Сауль-ский, был мой друг, а Игорек играл рок: сначала у Градского в «Скоморохах», а потом перешел в «Машину Времени» к Ма-каревичу. И вот тут я ему сказал: «Игорь, давай сделаем такой вот состав!» Ну Игорь — а я его с детства знаю, мальчиком,— согласился... и говорит: «Есть Лосев и Стасик Микоян. Я их знаю. Давайте их пригласим!» Один учился тогда в энергети­ческом, а другой, Стасик, в университете. В общем, Игорь Саульский привел Стасика и Лосева, а я — духовую группу из


Гнесинского института и из консерватории. Еще был барабан­щик.

Такой сборной командой мы приступили к репетициям в клубе энергетиков. Это — на Раушской набережной. Знаете, да? И вот тут выяснилось, что консерваторцы-духовики знают ноты, Игорек тоже знает, поскольку учился в ЦМШ, барабанщик иг­рает на слух, а вот Стасик и Лосев не знают нот вообще... Тог­да Игорек Саульский берет на себя колоссальную миссию...

Дело в том, что я расписал басовую партию для одной хорошей западной вещи, но Лосев никак не мог ее сыграть, тем более, что там были довольно сложные ноты — надо было иг­рать «восьмыми», «шестнадцатыми»... Для него же тогда это была просто филькина грамота, пел он эту вещь очень прилично, зато сыграть ее «на басу» ну никак у него не получалось. Сей­час-то он уже научился, закончил за это время училище, ну а тогда — ни с места!

И вот тогда Игорек садится к роялю, играет эту партию, а Лосев на слух ее учит. И выучил всю! На слух! Это была огромная работа! Это может показаться невероятным, но имен­но так оно и было, потому что другого выхода в тот момент не было. Так же пытались показать и Стасику Микояну, но он оказался совсем слабым...

Однако концерт мы все-таки сделали. И дали его и на Рауш­ской набережной, и в Доме архитекторов. Это 72-й год был, но это не был еще «Арсенал». Скорее это была еще только по­пытка из разных джаз- и рок-музыкантов собрать качественно новую, джаз-роковую, команду. В результате я выяснил, что можно, конечно, играть с ними, со Стасиком и Лосевым, но учить вот так каждую вещь по месяцу будет просто непрактич­но. Поэтому я и Стасику, и Лосеву прямо сказал: «Вы, конечно, хорошие ребята, интеллигентные, и все такое... но... это самое... извините!»

  • Не профессионалы?

  • Да! И я тогда обратился только к консерваторцам и гнесинцам. Среди них нашел Сережу Стодольника, басиста, и Сережу Ходнева, барабанщика. Это Гнесинский институт, лю­ди с высшим образованием, любые ноты ставишь, и сразу игра­ют. Духовиков же я взял из консерватории — со второго-третьего курса. А с певцами вам, должно быть, уже все ясно: Тамара Квирквелия пела Марию, Иисуса пел Мехердад Бади и Иуду пел Олег Твиритинов; все остальные хоровые партии они пели вместе, иногда даже и я пел с ними.

И вот этим составом, в котором все были профессионалы, мы за месяц подготовили первую программу настоящего «Арсена­ла». Это был как раз ноябрь 1973 года... Собрались мы, а у


меня была сломана нога, пришел я на костылях, а у Сережи Стодольника умерла мать накануне, но мы собрались, собра­лись в страшном каком-то состоянии на свою первую репети­цию, и ровно через месяц программа была готова. Уже перед Новым годом по приглашению Лени Переверзева мы выступа­ли на вечере общества «Знание» в Политехническом музее. Это был наш первый концерт.

  • Оперу-то полностью ставили? Или это были какие-то отрывки?

  • Опера в нашей постановке содержала около восьмиде­сяти процентов первоначального произведения, но в таком джаз-роковском варианте, с импровизациями, хотя текстовая часть нисколько не менялась. В музыкальном же отношении все абсолютно другое было. Кстати, постановка наша осталась у меня в любительских записях того периода...

Первый концерт был как бы джазовый, а потом, когда ста­ла просачиваться информация, что же такое «Арсенал» на са­мом деле, нас начали постепенно давить.

  • А вот мне приходилось слышать, что русский вариант оперы был со стороны Кеслера и Малежика...

  • Да! Да!

  • ...и что у Козлова было желание попробовать этот ва­риант у себя.

  • Нет! Нет! Как раз Кеслер предложил мне этот вариант, но я сразу принципиально отказался — принципиально!

  • В чем состоял этот принцип?

  • Я принципиально против переложения английского рока на русский. Я вообще только за английский язык в рок-музыке, и поэтому я сказал Кеслеру: «Ни в коем случае!» Не случайно были даже пародии на отечественный вариант — помните, сочинили: «Прямо с моста! Прямо с моста!» или «Зимний взят! Что же это делается? Зимний взят! Что же это делается?.. Зим­ний взят, Зимний взят — красные заняли Петроград!» Вот та­кими дурацкими словами все спародировали, поэтому я сразу, повторяю — сразу! отказался от «нашенского» варианта.

И я всегда отказывался от всех этих «нашенских» дел... Пытался я пару раз на русском языке что-то там для нашего Бади написать, поскольку, когда нас впервые в 76-м взяли в филармонию на работу, нам нужно было иметь в программе обя­зательно хоть что-то «русское». Пытался я написать что-то на слова Константина Случевского, брал для этого какую-то ста­рую русскую лирику, но все это мне и самому не понравилось — уж больно напоминало все это обычный вокально-инструмен­тальный ансамбль. И тогда пришлось взять у Макаревича его песню «Флаг над замком», сделать к ней совершенно несвойст-


венную для Андрея аранжировку и петь на концертах; пытался ее исполнить Мехердад Бади, но вскоре выяснилось, что он тоже не любитель петь на русском языке. Поэтому на концертах он все время путал слова, он даже не понимал значения многих слов, он все на английском мыслил и однажды спел такое, что... Как там, у Макаревича: «Но как трудно стерпеть и сберечь все цветы и сквозь холод и мрак поднимать каждый день на мачте мечты свой единственный флаг». А он все время пел: «Опускать ...свой единственный флаг». Я ему говорил: «Ты хоть пони­маешь, о чем ты поешь?» А он: «О чем?» Я говорил: «Ты спел сегодня «опускать» вместо «поднимать» — понимаешь?» «Как? — спрашивал он.— А я и не заметил!» То есть для него было все равно, что «поднимать», что «опускать», и тогда я ре­шил от греха подальше снять эту песню...

  • Ну хоть немножко вы попели ее?

  • Ну, конечно, для сдачи программы. Иначе нас бы тогда никто не выпустил... если бы у нас не было ни одной песни на русском.

  • Ну хотя бы раз она прозвучала у вас на концертах?

  • Да, конечно. Но когда он вот так спел в Минске, я ему



сказал: «Все! Хватит!» Впрочем, приходившие на наши концер­ты на нее не реагировали, поэтому мы старались ее не встав­лять в программы. От нас все ждали выступлений на англий­ском. Иное дело, когда мы пели для комиссий каких-то... Ска­жем, нам говорили: «Сегодня пришли из управления культуры». В таких случаях, конечно, мы выставляли напоказ эту песню Макаревича; и то она, эта песня, еще приличная... К тому же Макар — его звали между нами Макар...

  • Да я знаю!

  • ... не понимал, о чем он поет, он даже ударения не там ставил, поскольку он был сориентирован только на английскую речь...

  • Так это что? Иранца звали Макаром?

  • Да-да-да!

  • Я думал — Макаревича! Макаревича ведь тоже звали Макаром.

  • Нет. Мехердад был у нас Макаром! А Макаревича тогда Макаром еще не звали. Это попозже уже, а тогда его называли просто Андреем.

Ну вот... так я уже тогда отказался от несвойственного року русского словесного сопровождения. Этот вывод можно было сделать уже на одном из первых представительных кон­цертов «Арсенала», например, на январском, 74-го года юбилей­ном творческом вечере Васи Аксенова в ЦДЛ. Это был доволь­но скандальный вечер. Он описан у Васи в одной его статье. И тот наш концерт был скандал настоящий...

  • А что, Козлов и Аксенов знакомы?

  • Ну мы с ним друзья старые... Если вы читали его «Ожог» и «Остров Крым», то это он меня там все время упоминает — как героя «Ожога». Там же про «Арсенал»!!! Там описывается один из героев — саксофонист,— который потом создает «Ар­сенал». Фамилия, правда, другая. Это произведение было созда­но как раз на основе того концерта в ЦДЛ.

Это был Васин творческий вечер в трех отделениях. В одном выступали его друзья — поэты, писатели, актеры... Потом шел просмотр фрагментов из художественных фильмов типа «Звез­дный билет», «Студенты» и еще какие-то. А затем уже высту­пал «Арсенал». Вася просто объявил: «А теперь мой друг Алексей Козлов выступит со своим ансамблем «Арсенал»...» Просто объявил, но получилось — сложно: мы как дали! Такой «лом» был, что всех этих писателей с их женами как волной смыло с первых рядов. А впереди сидели в основном старые литераторы, всякие там старички, старушки... Ну и что? Скан­дал страшный! Ни мы, ни они не знали, куда деваться?!

Да ладно! Скоро выйдет книжка о «шестидесятниках», в ней


будет моя статья, в которой я подробно рассказал об этом ве­чере... А с Васей Аксеновым у меня многое связано. Он об «Ар­сенале» написал одну из первых очень хороших статей в жур­нале «Смена».

До его эмиграции, до восьмидесятого года, мы с ним часто отдыхали вместе в Крыму, в Коктебеле. Ходили по горам и об­суждали все наши проблемы. Вася Крым очень любил — вот и написал «Остров Крым»...

Короче говоря, когда нас начали «давить», мы полностью ушли в «подполье» и просидели там до 76-го года, пока Кали­нинградская филармония не взяла нас на работу. И вот здесь, когда мы стали официальным ансамблем, мы на себе ощутили «все прелести» этого перехода... Мы как бы потеряли «ореол того, что запрещены», хотя и продолжали исполнять ту же му­зыку. Правда, оперу быстро сняли. К тому времени интерес к ней как-то уже пропал.

  • А что, вы ее и на официальной сцене давали?

  • Да. Причем, у меня всегда спрашивали: «А кто это вам разрешил?» Например, в Одессе из-за этой оперы был такой скандал, что директору филармонии чуть выговор в обкоме не дали. Дошло до того, что тот бедный директор приходил ко мне и просил меня написать объяснительную записку, почему, дес­кать, мы исполняем эту вещь. Где она у нас значится в рапор­тичке? Кто разрешил? Ну и так далее... Мы же до этого играли что хотели, а теперь за каждую вещь нужно было отвечать!

Делать было нечего, и я писал все время какие-то объясни­тельные записки, а параллельно в Министерство культу­ры РСФСР на нас шли жалобы... Выручал нас, кстати, компо­зитор Флярковский, который был заместителем министра культуры России. Это он взял нас на работу, и он же все эти жа­лобы на нас на свой страх и риск «клал под сукно». Из Вороне­жа, например, пренеприятная жалоба была.

Это был один из наших первых официальных концертов. Мы были еще такие неодетые, такие нечесаные, обозленные, вышедшие только что из «подполья»... И вот в Воронеже к нам пришел начальник областного управления культуры. Страшный в общем человек. Известный даже в других городах своим идиотизмом. Однако все-таки «погорел». Его совсем недавно сняли. И «погорел» знаете на чем? Местный оперный театр по­ставил «Пиковую даму», а этот начальник на обсуждении до­шел до того, что сказал: «Давайте-ка ее сократим — вынем какое-нибудь действие!» И главное — все это на полном серьезе. Ну его и сократили. Одним словом, идиот какой-то, заведовав­ший до этого вроде бы сельским хозяйством в обкоме партии. Там, видимо, не справился, и его на культуру «бросили»...


Пришел он к нам, разговорился, дескать, джаз люблю, было время, Утесова слушал, еще что-то там... Душу изливал, а по­том ушел и «накатал» жалобу в Министерство культуры. Да-а-а. Такие случаи бывали с нами в первые годы!

Молодежь же, наиболее рьяно настроенная, все официаль­ное тогда вообще не принимала. Это и в отношении «Арсенала» со временем стало проявляться.

Кстати, касается это и Гребенщикова. Как только его «Ак­вариум» начали показывать по телевидению — а начали его по­казывать чуть ли не до перестройки,— так многие его поклон­ники в Ленинграде сразу от него отвернулись, и лишь потому, что он попал в официальные средства массовой информации, то есть получил, значит, официальное признание. Конечно, это воспринимается по-разному. Но! Для многих очень патрио­тически настроенных по отношению к «подполью» людей уже сам чей-то выход на официальную сцену расценивается как гибель его личности для рока.

Относительно Гребенщикова, раз уж я его привел в качест­ве примера, выскажусь до конца. Когда-то, в самый «подполь­ный период», он мне очень нравился. Это где-то в конце семи­десятых. Нравился мне он своей «постобэриутской» лирикой под Хармса и Олейникова. Все это было очень свежо — тогда! Очень мне это нравилось. Это был такой хороший, здоровый юмор. И главное — это было уместно! Но потом, когда стала ме­няться ситуация, и ему бы надо было измениться. Однако он не стал меняться... Это, кстати, не только к нему относится, а вообще ко многим людям, которые, не рискуя больше ничем, стали торговать каким-то залежалым товаром. Между тем по­литические ситуации меняются, и когда тебя разрешили, ну так сочини что-нибудь новое! Многие же в погоне за более широ­кой популярностью начали добиваться признания не только всего «подполья», но и всей страны, однако товар-то старый! А когда это уже можно, значит, это уже устарело и не представ­ляет больше особой ценности! И вот здесь авторитет Гребенщи­кова сразу начал падать. Что же касается его музыкального багажа, то, я думаю, музыка у него играет прикладную роль, то есть она у него сводится к обычному аккомпанементу. Собст­венно, музыка Гребенщикова меня никогда не интересовала, то есть она меня не трогала, ну что в ней особенного? Какие-то пародийные вещи. То, что я наблюдал у Гребенщикова, мне представляется какой-то милой камерной музыкой, которую к року я даже и не отношу. Если быть точным, это музыка барда в некоем интеллигентном аккомпанементе. И не более. У Гребен­щикова главное — текст и культурный имидж, который он соз-


дает вокруг себя! Какая там музыка? Там о музыке как-то и го­ворить не приходится.

Вместе с тем в нем присутствует какая-то бравада. Он не­множко позер, с моей точки зрения. Он — особенно в послед­нее время — создает искусственный образ для своего «я», то есть человек рисуется. Вы понимаете меня?

  • Очень хорошо понимаю. Я тоже это заметил. Это очень было заметно в его «послеамериканских» выступлениях по те­левидению.

  • Однако, к сожалению, он не понимает, что люди чувству­ют его фальшивость, когда он так красиво встает в позу. Но у него есть и кое-что настоящее за душой, и довольно многое, но он еще и позер. Вот зачем «еще и позер» — это непонятно?!

Гребенщиков напоминает мне чем-то Максимилиана Воло­шина, который был человеком очень глубоким и вошел в исто­рию как прекрасный поэт и художник, но при этом позволял се­бе попозировать, что всегда бросалось в глаза и не могло не вы­зывать сожаления. Впрочем, быть может, это время такое было тогда, тогда, в десятые-двадцатые годы, многие люди «греши­ли» подобным поведением: стиль жизни был такой, что ли? Гре­бенщиков же, как продолжатель «петербургской такой тради­ции», и это перенял. Вообще это свойственно многим ленинград­цам, ностальгирующим по былому столичному образу жизни.

И все же нельзя отказать Гребенщикову в том, что он для той «эпохи запрета» был значительной фигурой, но, как толь­ко запрет кончился, вы знаете, он «лопнул»... как пузырь, хотя, если бы он перешел в другой статус, он бы избежал участи этого пузыря. Недаром сейчас он не может ничего сказать, потому что прежняя его «лирика ни о чем» уже потеряла смысл. Для спасения ему надо было бы перейти в другой класс этой лирики, но, увы, этого не произошло. Тогда же это было очень здорово. Он был создатель такого стиля в рок-музыке, ка­кой оказывался чем-то вроде «эзопова рок-языка»...

Вот когда говорят, что об этом петь нельзя, и об этом петь нельзя, и об этом... тоже нельзя, то есть, когда все за­прещается, можно, конечно, как группа «Кино» или там Цой, петь прямо — в лоб, но он этого не хотел, не хотел прямо петь, что мы всем недовольны; или, как, скажем, Сукачев, не хотел прямо изображать из себя «советских вырожденцев», или, как Петя Мамонов,— просто ублюдков, захвативших на­ше общество... Ничего этого делать Гребенщиков не хотел. Он, можно сказать, показывал «фиги в кармане». Он все время го­ворил таким эзоповым языком, мол, ах, если нельзя петь ни об этом, ни об этом и ни об этом, тогда я буду петь просто... «ни о чем»! Вот такая была у него зашифрованность. И юноши,


и девушки, знаете, очень покупаются на это, однако взрослому человеку этого недостаточно. Когда взрослый человек видит на­стоящие какие-нибудь восточные зашифрованные тексты, где за каждым словом кроется совершенно иной смысл, то есть соловей — это не соловей, а роза — это не роза, то все эти совер­шенно четкие философские понятия чувствуются, хотя и переве­дены на язык символов. Здесь же, в «лирике ни о чем», ничего нет, здесь просто ощущается вся ее пустота, обман... Но! Гре­бенщиков это создал, он это создал: он породил вокруг себя очень интересный и очень нужный тогда дым... Но прошло вре­мя, и все! Этот дым стал ни к чему — можно стало свободно излагать все свои мысли! А раз основания для такой иронич­ной лирики исчезли, то и «фига в кармане» потеряла смысл. Ему бы надо было измениться, однако инерция прошлого у него взяла верх, и то, что вчера вызывало справедливый восторг, продолженное в наш день, оправданно воспринимается сегодня как явная нелепость.

  • Все время меня подмывает спросить: «Как Козлову удается брать верх над инерцией прошлого? Почему это проис­ходит? То ли вокруг периодически складываются такие мощ­ные силы, которые каждый раз толкают его на революцию внутри себя, то ли еще что-то?»

  • Все очень просто — это мое внутреннее устройство та­кое. Я не могу на месте стоять. Вот и сейчас: я буду основа­тельно себя менять — очередной такой революционный момент наступил...

  • Многие рассказывали мне, как они относятся к рок-му­зыке. Для многих Козлов чуть ли не рок-профессор, а что та­кое рок для самого Козлова? Вот что интересно узнать из пер­вых рук.

  • Рок для меня, во-первых, ассоциируется с таким по­нятием, как ритм-энд-блюз. Обязательно! То есть — это «блю­зовое чувство». Если человек не имеет этого чувства, то для меня о его роли в роке и речи быть не может. А появляется оно, это чувство, только у того, кто способен истинно страдать, имея для этого истинный повод. Людям благоустроенным, конформи­стам, людям, однозначно все понимающим, это все просто недоступно.

  • Значит, рок — это не только музыка?

  • Конечно. Это целый комплекс замешенных на человече­ских страданиях чувств, которые в музыке лучше всего выра­жаются через ритм-энд-блюз. Причем, не вообще ритм-энд-блюз, а «ритм-энд-блюз для белых», то есть тот ритм-энд-блюз, который удалось освоить и приспособить для собственного со­ответствующего амовыражения нечернокожим людям. В этом



нет ничего расистского. Напротив, в этом есть братство куль­тур всех рас, построенное на присущей всем расам способно­сти к особому виду человеческих страданий. «Ритм-энд-блюз для белых», или, как в США говорят, «блюайд» и есть рок-музыка, потому что рок-музыка — это музыка белых, а не черных. У черных осталась музыка фанк и соул. Рок-музыка — это форма мышления человека, который постоянно уходит от благополучия, уходит от какого-то такого самоуверенного состояния и страдает от этого. Но не искусственно уходит, а по своему внутреннему зову, и страдает поэтому тоже неискус­ственно. И вот когда страдаешь от всего этого, лучше всего играть ритм-энд-блюз; и с чем бы ты его ни соединил — с джа­зом ли, с классикой ли,— это будут лишь разные виды рок-музыки.

Настоящий рок, к сожалению, закончился где-то к году 75-му, он стал роком, ориентированным на взрослых. После середины семидесятых, с панков, начался антирок, с панков и с «электронной исполнительской волны», когда начали играть секвенсоры и компьютеры, которые, естественно, никакого блюзового чувства в себе уже не несли. Они просто применя­лись как механические аккомпаниаторы. Следовательно, все это вместе подменило рок его внешними признаками, устранив из него его блюзовую душу...

А у нас в стране рок был обязательно связан еще и с ка­ким-нибудь запретом и «подпольем».

  • Так это что: рок — философия какая-то или что?

  • Нет. Это философия нашей прежней системы: с первых же лет советской власти у нас всегда что-то было запрещено, и поэтому оно сразу попало в «подполье». И попало туда все лучшее, к сожалению. И сразу сложилась такая шкала цен­ностей: все, что «внизу» — это хорошо, а все, что «наверху» -это плохо. Дошло до того, что это стало нормой существования советской культуры. И когда это «деление» оказалось «вне за­кона», произошел чуть ли не крах: люди потеряли ориентацию: что такое «хорошо», а что такое «плохо». Потому что собствен­ного оценочного механизма люди в себе еще не выработали.

  • Это что? Выходит, рок у нас с первых дней советской власти появился?

  • Нет-нет-нет. Рок, я же говорю, связан только с понятием «ритм-энд-блюз»... Вот говорят иногда: «Высоцкий — это тоже рок!» Нет. Это все чепуха. Когда есть профессионально испол­няемый ритм-энд-блюз — вот это рок! А когда барды, протест там какой-нибудь под музыку, ну что угодно — это все не рок... Нет. Рок — это узкая сфера, основанная только на ритм-энд-блюзе. Вот нет у Гребенщикова ритм-энд-блюза, поэтому я и



не считаю то, что он делает, рок-музыкой. Как только в музыке обнаруживается блюз, эта вот «чернота» такая, страдание внут­ри, тяжелое состояние — это уже рок!

Так что все эти мальчики «новой волны» или даже наши современные «металлисты», которые блюз не умеют играть, хо­тя и играют очень громко и энергично, все они, по глубочайшему моему убеждению, с рок-культурой не имеют ничего общего. Я у них ничего не чувствую, потому что нет у них никакой рок-культуры! Они же ничего не переживают! И чего им пережи­вать, когда у них сейчас все есть, когда они за «халтуру» зарабатывают теперь в десять раз больше, чем наши народные артисты, за один вечер многие получают больше, чем иная все­мирно признанная «звезда» Большого театра за целый год! Какие тут могут быть страдания? Какой тут может быть блюз?

Кстати, это одна из важнейших причин — почему рок разва­лился уже к середине семидесятых годов. Главные его носите­ли — «Лед Зеппелин», «Роллинг Стоунз» и так далее — просто стали миллионерами, и хиппи от них отвернулись. Хиппи, кото­рые так выступали против богатств, противопоставляющих людей друг другу... Дело в том, что носителям рок-музыки просто не о чем стало играть. Ну о чем они могли играть? Как им хорошо живется в дворцах и замках или как «клево» ездит-ся в шикарных «кадиллаках»?

  • Однако, скажем, Козлов живет прекрасно по сравнению с тем, как Козлов жил, и, тем не менее, Козлов остался пре­данным самому себе!

  • Да. Я живу прекрасно — по сравнению с тем, как жил, но! По сравнению с теми, кто занимается другой музыкой, я живу просто как нищий. И в этом смысле я тоже страдаю... Вместе с тем у меня теперь есть какие-то чисто внутренние дви­жущие моменты...

  • ...которые выше денег!

  • Выше денег! Это проблемы, которые я переживаю, и я их выражаю в музыке. Это — зло, которое творится кругом, и пол­ная бездуховность и безнадежность, полное отсутствие любви к работе, крайнее отсутствие надежд на подъем нашей эконо­мики и все вытекающие отсюда будущие беды для всех!

Никто ничего не хочет делать! Уже вот эта проблема за­ставляет меня страдать, и значит, внутри быть и оставаться рок-музыкантом!

— Неожиданно я услышал ответ на вопрос, который, быть
может, незаметно для себя Артем Троицкий поставил в «ЛГ»,
но почему-то оставил открытым... Правда, сделав заявление, что
наш рок, видимо, кончился! Во всяком случае — в прежней
форме.


— Нет. Рок никогда не кончится. Он не кончится. Я знаю:
существует, как минимум, больше ста рок-групп, существует
сейчас, существует у нас в стране и активно творчески работа­
ет над продолжением культуры советского рока.

У меня собрано около ста пленок с записями современных советских рок-музыкантов. Вот, например, только вчера мне принесли пять новых пленок. Все время в мой адрес идут новые записи. Их передают мне группы, которые сидят где-то там дома и занимаются тем же, что и в семидесятые годы. И это бу­дет всегда существовать. Всегда будет «духовное подполье»!

  • Скажите, Алексей, какие новые сюрпризы вы ожидаете от музыки?

  • Вы знаете, я долгие годы занимался вопросами прогно­зирования в области культуры и пришел к бесспорному для се­бя выводу: прогнозировать в искусстве бессмысленно!

  • Чтобы наша, отечественная, рок-история была более ес­тественной и полной, хорошо бы сопоставить ее хотя бы с основ­ными этапами и проблемами развития мирового рок-Движения. Вы, Алексей, основательно этим занимаетесь, у вас даже книга есть «Рок-музыка: истоки и развитие» — поэтому вам, как го­ворится, и карты в руки! Какой предстает мировая история рок-музыки в ваших глазах? Для большинства ваши ответы на мои вопросы послужат своеобразной вступительной лекцией в исто­рию рока.

  • Наиболее фанатичные приверженцы рок-музыки и ее ярые противники сходятся в одном, на мой взгляд, неверном утверждении, что рок — это контркультура, противопоставляя рок-музыку всем другим жанрам. Анализ же позволяет утверж­дать обратное: рок в результате тесного взаимодействия со многими видами музыкальной культуры явился в истории не­ким связующим звеном, объединившим в себе, как в плавиль­ном котле, неожиданные компоненты, разделенные до поры вре­менем, пространством и человеческим снобизмом.

Легализация и прорыв на профессиональную эстраду и в средства массовой информации множества самодеятельных и подпольных групп разных направлений несколько ошеломили неподготовленного советского зрителя и внесли еще большую путаницу в представление о том, что же такое рок.

Существует несколько уровней понимания смысла этого слова. Наиболее распространен так называемый обыватель­ский подход, свойственный малозаинтересованным и неподго­товленным людям, согласно которому рок — это все, что совре­менно, модно и громко; это — когда поют под ритмичный аккомпанемент. Но и среди тех, кто считает себя любителями и знатоками, нередко наблюдаются типичные ошибки в отноше-


нии к тем или иным жанрам. Так, нередко музыку соул, фанк или реггей принимают за рок.

Есть и полярно противоположные взгляды на рок среди уз­ких «специалистов» разного типа. Главным камнем преткнове­ния здесь является вопрос о том, что преобладает в рок-куль­туре — социальный фактор или музыкальный.

  • Признаться, Алексей Семенович, я тоже «плаваю» в этом вопросе — от одного берега к другому и обратно, а хотелось бы выплыть на чистую воду и плыть так, чтобы однажды со своими знаниями не пришлось утонуть.

  • Я вам так скажу: социологи, культурологи, историки, психологи и большинство музыковедов и критиков, то есть про­фессионалы, пришедшие «со стороны», склонны рассматривать рок как явление сугубо социальное. Главное для них, чтобы была социальная острота, протест и смелость, а есть ли за этим музыка, какова она по стилю и качеству, в общем-то, не так важно, Правда, удобная позиция? Избавляет от необходи­мости вдаваться в специальный анализ музыкального материа­ла, выводя на первый план содержание песен, имидж артистов, сценографию... Согласно такому подходу под рок подпадают наиболее острые барды, эстрадные шоу-группы и некоторые панк-группы, самобытные, но беспомощные в музыкальном от­ношении.

Другой взгляд на рок как на особый вид музыкального искусства исходит от тех, кто по призванию исполняет именно эту, а не другую музыку. Здесь во главу угла ставится мастер­ство: виртуозная техника, сыгранность, умение передать «драйв», искусство импровизации, владение формой, наличие особого, блюзового чувства... Ну о нем я уже говорил.

За три с лишним десятилетия своего существования рок-музыка значительно усложнилась, породив внутри себя само­стоятельные направления, а также дав жизнь ряду смежных, синтетических жанров — таких, как джаз-рок, рок-опера, сим-фо-рок, фьюжн, электроник-рок и другие. Современный рок настолько многообразен, что музыканты некоторых из его на­правлений находятся в конфронтации, более того — отрица­ют друг друга.

Короче говоря, сказать сейчас «рок» — это не сказать почти ничего, надо обязательно уточнить, что конкретно имеешь в виду. Тем более, что наша слушательская аудитория, профессиональные музыканты, работники министерств и кон­цертных организаций, журналисты, критики и даже музыковеды часто принимают за рок то, что на самом деле относится к раз­ным формам так называемой поп-музыки, естественно исполь-


зующей те или иные его элементы. Так что копья ломаются иногда понапрасну.

  • Интересно, а что Козлов понимает под термином «поп»?

  • Я, конечно, извиняюсь, если никому не смогу угодить, но... было бы неверным считать, что слово «поп» — простое сокращение термина «популярная музыка», хотя корень у них, видимо, один и тот же. Популярная музыка существовала на Западе и до появления поп-бизнеса. В русском языке в качест­ве эквивалента этого понятия вы, наверное, встречали следую­щие названия: «легкая музыка», «эстрадная музыка», «развле­кательная», «прикладная» и тому подобные. Я же к «популяр­ной музыке» склонен относить то, что по тем или иным причинам стало известно практически всем слушателям независимо от степени их подготовленности; то, что снискало себе признание самых широких масс. Это как бы поперечный срез, проходящий через многие жанры и охватывающий все наиболее популяр­ное в определенный отрезок времени: произведения, исполни­телей, авторов. Таким образом, в область популярной музыки попадают не только любимые песни из кинофильмов, не только модные танцы, романсы, народные песни, но и военные марши, наиболее доходчивые и яркие джазовые мелодии, арии из опер и оперетт и даже некоторые образцы камерной и симфониче­ской музыки.

А «поп», как продукт музыкального бизнеса, разросшегося на волне ритм-энд-блюза и рок-н-ролла, представляет собой лишь самый поверхностный, наиболее доступный слой рок-музыки, являясь тем самым только частью более общего явле­ния популярной музыки.

То есть рок и поп — отнюдь не одно и то же, как это иногда представляют себе некоторые музыковеды и критики: рок в про­цессе развития наряду с популярными образцами создал и свою элитарную сферу, недоступную массовой аудитории... Впрочем, вывод насчет существования «элитарной сферы» справедлив практически для любого музыкального направления.

Исторически став достоянием ничем не рискующих запад­ных модников и попав в сферу большого бизнеса, рок-н-ролл был «закуплен на корню» и таким образом побежден. На его основе расцвело новое явление, типичный образец массовой культуры —- поп. Если музыка пионеров рок-н-ролла была оду­хотворенной в своем стремлении выразить хоть какие-то идеи, шокировать обывателя, пробиться сквозь стену запретов, то поп-музыку начала шестидесятых можно смело назвать безду­ховной! Это был товар, цинично упакованный в обертку рок-н-ролла и рассчитанный лишь на коммерческий успех: по вы-


ражению одного критика, поп стал «дезодорантом от пота рок-н-ролла».

  • Так что же все-таки такое рок-н-ролл, уважаемый Алек­сей Семенович? Если копнуть поглубже да описать попод­робнее...

  • Истоки рока те же, что и у джаза,— это: кантри, госпел, блюз; правда, не сельский, а городской, да еще и электрифи­цированный. И среда та же — негритянское гетто Америки. Од­нако в то время, как США середины пятидесятых годов захлест­нула волна «белого рок-н-ролла», в Англии под впечатлением от гастролей Би Би Кинга, Мадди Уотерса и других «звезд» «черного ритм-энд-блюза», начинает формироваться так назы­ваемый «британский ритм-энд-блюз», ставший основой целого ряда направлений, которые и составили новое музыкальное яв­ление — рок, оказавшее заметное влияние на американскую поп-культуру. Затем, правда, европейская рок- и поп-культура неоднократно подвергалась мощному воздействию различных форм музыки американских негров, музыки Ямайки и Латинской Америки.

Ритм-энд-блюз, возникший в условиях американской куль­туры, очень неоднородной в социальном и этническом отно­шении, испытал на себе влияние самых различных музыкаль­ных течений, начиная с сельского блюза, спиричуэлз и госпел до музыки кантри-вестерн и джаза.

Он начал формироваться еще в конце тридцатых годов как следствие урбанизации жизни американских негров и концент­рации их в гетто — специальных районах больших промышлен­ных городов, где обособленно проживают представители одной или нескольких этнических групп: негры, мулаты, метисы, пу­эрториканцы, евреи, итальянцы, китайцы... Одним из факторов рождения ритм-энд-блюза в негритянском гетто послужила миграция исполнителей кантри-блюза с юга на север США, из сельской местности в большие города, с ферм и плантаций на заводы и фабрики. Блюз перекочевывает с сельских пикников в шумные бары, клубы и дансинги.

. Таким образом ритм-энд-блюз до начала пятидесятых го­дов оставался наиболее изолированным от белой аудитории ви­дом негритянской музыки. Но ее актуальность и популярность росли так, что узкие рамки гетто уже не могли сдерживать само явление. Понадобилось новое слово, которое позволило бы бе­лым считать эту музыку своей. Этим словом стал «рок-н-ролл».

Одним из условий быстрого, даже взрывоподобного расши­рения популярности рок-н-ролла, судя по всему, оказалось то, что его музыкальная основа — ритм-энд-блюз, к этому моменту уже достаточно сформировавшийся как самостоятельное явле-


ние и поэтому довольно быстро и просто освоенный белыми ис­полнителями, был широко подан белой аудитории.

  • Как это произошло?

  • К началу пятидесятых годов значительную часть белой американской молодежи респектабельная коммерческая музыка перестает устраивать. Школьники из белых семей все чаще нас­траивают свои радиоприемники на волны негритянских радио­станций, чтобы послушать «ритм-энд-блюз». Они даже начина­ют посещать негритянские кварталы и покупать там рейс-рекорде, то есть «расовые пластинки».

Одним из первых заприметил это Алан Фрид — диск-жокей радиостанции в Кливленде, передававшей легкую и классиче­скую музыку. Ему удается убедить своего шефа и получить раз­решение на трансляцию специальной вечерней программы с записями ритм-энд-блюза. Взяв себе псевдоним «Мундог» (что означает «Лунная собака»), Фрид придумывает название для этой передачи «Мундог рок-энд-ролл парти». По некоторым ис­точникам, термин «рок-энд-ролл» (сокращенно «рок-н-ролл») взамен носившего ярко выраженный негритянский оттенок сло­ва «ритм-энд-блюз» остроумно подсказал Алану Фриду его друг Лео Минтц, владелец небольшого магазина грампластинок. Для людей, не знакомых с жаргоном молодежи из негритянских гет­то, это выражение означало лишь «качайся и вертись», в то время как в среде чернокожих поклонников ритм-энд-блюза слова «рок» и «ролл» употреблялись совсем в другом, в непри­стойном смысле... Надеюсь, нетрудно догадаться — в каком именно.

Вот так Алан Фрид убил сразу двух зайцев, привлекая как черную, так и белую слушательскую аудиторию. Новый термин не только позволил белым радиостанциям транслиро­вать записи черных артистов, он стал обозначать и ту, основан­ную на ритм-энд-блюзе, музыку, которую начали исполнять белые.

  • Ну а что было дальше? Как организовывались первые рок-концерты? Как они проходили? Как, наконец, общество реа­гировало на эти, новые для Америки, явления?

  • Следующим шагом Алана Фрида стала организация в 1952 году первых рок-концертов, на которых перед смешанной молодежной аудиторией порой до двадцати пяти тысяч человек выступали пока только негритянские ансамбли типа «Мунглос» или «Доминос». Самый первый опыт этих концертов или «ба­лов», как их называл Фрид, выявил две тревожные для аме­риканского общества проблемы: ломку расовых рамок в мо­лодежной среде и выход наружу чрезмерной активности, даже



агрессивности, что выражалось в беспорядках на «балах» — сломанные двери, скамейки, окна, стулья...

К 1954 году Алан Фрид уже в Нью-Йорке расширил свою деятельность по пропаганде рок-н-ролла до масштабов страны, используя механизм частных компаний и радиостанций.

Общественность США и даже государственные органы объявили буквально войну рок-н-роллу как явлению, разру­шающему американскую культуру. По радио, телевидению и в печати выступали сенаторы, священники, общественные деяте­ли и учителя, обличая рок-н-ролл и призывая молодежь к бла­горазумию. Одни говорили о «черной заразе», другие утвержда­ли, что все это дело рук коммунистов, решивших использовать рок-н-ролл как идеологическое оружие и подорвать американ­скую мощь изнутри. В колледжах велась борьба с модой на джинсы. В небольших городах южных штатов родители уста­навливали пикеты перед танцплощадками, препятствуя сме­шиванию белых детей с негритянской молодежью.

«Взрыв» рок-н-ролла был на самом деле не таким уж мгно­венным и однозначным, как это кое-кто думает: раз Америка — значит полная свобода... особенно для всего нового! Нет! Судя по всему, новое в любом обществе только в борьбе проклады­вает себе дорогу к жизни. Недаром поется: «...в царство свободы дорогу грудью проложим себе!» Так что... звезды рок-н-ролла -всходили на музыкальном небосклоне и нелегко, и неодновре­менно, в разных точках и с разной интенсивностью свечения. Пионером белого рок-н-ролла по праву считается певец и ги­тарист Билл Хэйли.

Затмил популярность Билла Хэйли молодой водитель гру­зовика из Мемфиса, талантливый самоучка Элвис Пресли. За­писав в 1956 году песню «Хартбрейк отель», он возглавил аме­риканские хит-парады, приобрел международную известность и оставался королем рок-н-ролла до самой смерти... Сейчас это воспринимается как курьез, но на американском телевидении было официально запрещено показывать Элвиса Пресли ниже пояса: его особая, пронизанная сексуальностью манера двигать­ся во время исполнения песен — все это поначалу никак не вписывалось в привычные рамки американской масскультуры. Представителям старшего поколения Пресли казался олицетво­рением пошлости.

  • Как же тогда получилось, что настоящую рок-революцию мир связывает с Англией, и прежде всего с группой «Битлз»?

  • Начну снова с Америки. Среди молодых белых звезд рок-н-ролла нельзя забывать имя Бадди Холл и — певца и гита­риста из маленького техасского городка Лаббока. Творческая жизнь Бадди была недолгой — в феврале 1959 года в возра-



сте 22 лет он трагически погиб в авиакатастрофе, оставив тем не менее свой след в молодежной музыке того периода. Успеху Бадди способствовал не только его музыкальный талант, но и необычный для рок-исполнителя имидж молодого интел­лектуала очкарика, тем более оправданный, что в своих песнях Холли продолжил и развил школьно-молодежную тематику, предложенную знаменитым Чаком Берри. Широкая известность пришла к Бадди в 1957 году, когда его песня «Зэт уил би зе дэй» занимает первое место в хит-парадах США и Англии. Бадди Холли внес некоторое разнообразие в рок-н-ролл, использовав особенности исполнения и оркестровку, свойственную так назы­ваемой «текс-мекс» музыке — смеси техасского и мексиканско­го фольклора. Находясь в Англии в 1958 году на гастролях, он поразил воображение местных музыкантов своей манерой игры на гитаре, приемом «браш энд брум» в извлечении аккордов, а также невиданной до тех пор последней моделью электроги­тары «Фэндер стратакастер». В музыке «Битлз» раннего пе­риода чувствуется влияние песен Бадди Холли, да и само назва­ние его ансамбля — «Крикете» (сверчки) — повлияло на их вы­бор названия группы (в фонетическом смысле — «жуки», в орфографическом — производное от слова «бит» — «удар», «пульс»).

Выступление «Битлз» по телевидению в передаче «Сандэй-найт» из лондонского зала «Палладиум» 13 октября 1963 года принесло группе колоссальный успех. Но истинным фурором стал показ «Битлз» на следующей неделе по общенациональ­ному телевидению из Королевского варьете в концерте вместе с кинозвездой Марлен Дитрих.

К этому периоду участники ансамбля уже сменили свой имидж, заменив кожаные куртки строгими костюмами от Пьера Кардена, и были приглаженными во всем — от причесок до движений и уровня звука, что очаровывало даже тех, кто раньше относился к рок-музыкантам с чувством антагонизма. Но на концерте в Королевском варьете Джон Леннон позволил себе рискнуть. Объявляя очередной номер, он шагнул вперед и сказал, обращаясь к публике, сидящей на дешевых местах: «Хлопайте в ладоши в следующей песне». Затем, поклонившись в сторону королевской ложи, добавил: «Остальные гремите своими бриллиантами». Нахальная, но безобидная шутка по от­ношению к членам королевской семьи окончательно «добила» многомиллионную аудиторию. Началось массовое поклонение тинэйджеров группе «Битлз», охарактеризованное газетой «Дейли Миррор» как «битломания».

Кроме всего прочего, стоит несколько раз подчеркнуть и то, что именно группой «Битлз» была заявлена новая, утончен-


ная эстетика ироничного поведения молодых людей 60-х, осо­бенно развитая позднее в рок-культуре «новой волны».

Но! Главным достоинством «Битлз» была, конечно, их му­зыка — мелодичная, яркая, демократичная, позволившая ансамблю стать музыкальным явлением XX века.

Тогда же широкая известность приходит еще к двум вы­дающимся ансамблям британского ритм-энд-блюза: «Энималз», сложившемуся в 1960 году в Ньюкасле, и «Роллинг Стоунз». Выйдя на поверхность, группа «Роллинг Стоунз» устанавливает мощное и длительное влияние на английский рок, сравнимое лишь с влиянием «Битлз».

Новое направление в музыке позволило свести воедино мощное музыкальное начало ритм-энд-блюза с социально зна­чимой поэзией протеста. Ключевой фигурой в процессе форми­рования направления фолк-рок стал Боб Дилан. Это псевдоним Роберта Циммермана.

Предвидя ваши дополнительные вопросы, «завершу» свой беглый взгляд на начало мировой истории рок-музыки такими эпизодическими замечаниями...

В США тоже был свой «застойный период», хотя, судя по всему, не такой продолжительный, как, скажем, в Польше... Конец американского «застоя» в 65—66-м годах был связан с повышением общественного сознания американской молодежи. Убийство Джона Кеннеди, позорная война во Вьетнаме, без­работица и многое, другое создали кризисную обстановку в стране и привели к переоценке ценностей в умах многих мо­лодых людей. Конфронтация поколений приобрела теперь гораз­до более серьезные основания. Рок- и поп-музыка были частью этого движения. Тема протеста, несогласия и недовольства все заметнее утверждается в песнях рок-групп...

Последующие 67—68-й годы стали началом периода расцве­та рок-музыки не только в США, но и во всем мире. К этому вре­мени в мировой музыкальной культуре образовалось некое явление, объединившее целый ряд направлений, в названиях которых встречалось одно и то же слово: фолк-рок, арт-рок, джаз-рок, хард-рок, кантри-рок и другие. Если прибегнуть к образному сравнению, то вся рок-музыка в целом представляет­ся мне в виде дерева, от центрального ствола которого отходит ряд больших ответвлений, в свою очередь, расходящихся на множество еще более мелких.

Так вот, центральный ствол дерева — это блюз-рок, иду­щий от корней народного искусства: африканского, американ­ского и европейского, древнего и современного, сельского и городского... Это прямое продолжение ритм-энд-блюза и рок-н-ролла, мерсибита и британского блюза. Все ответвления от


  1   2




Похожие:

Vii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова iconIv это мой рок судьба и рок а. Барыкина
...
Vii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова iconВиа и рок музыка в троицке
Поэтому под словом «рок-группа» здесь следует понимать виа, исполняющие музыку разных стилей и направлений, в основном отходящую...
Vii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова icon22 сентября (суббота) в 19. 00 рок-опера
«Юнона и Авось» самая известная рок-опера на российской сцене. Авторы выдающийся русский композитор Алексей Рыбников и поэт Андрей...
Vii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова icon"Молодежная эстрада" №1, 1992 (раунд, Астраханский рок и др)
Примечательно и то, что некоторые молодые рокеры, быстренько сделав программу из 5–10 песен, начинают гастролировать под фонограмму,...
Vii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова iconИз нашей фонотеки
Александра Градского. Ли­дерами киевской рок-культуры хочется непременно назвать музыкантов Тараса Петриненко, Тараса Мельника, Кирилла...
Vii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова iconВсе меня знают судьба и рок с. Намина
Друзьями мы не были. Встречались чаще всего по необходи­мости. Правда, когда Стае перевелся из иняза на филфак мгу, виделись почти...
Vii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова iconДокументы
1. /Крюгер/1998 - Дети Вражды/01 - Дети Вражды.txt
2. /Крюгер/1998...

Vii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова iconАлексей Козлов: «Нынешнее поколение не пустое»
«живой легендой». Еще в глухих 70-х, когда и «Битлз»-то фактически были под запретом, он собрал инструментальный состав и заиграл...
Vii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова iconВсё началось год назад, а может быть два или три Сейчас мне это не важно
Теперь я уже никогда не выключаю ночью свет, боюсь оставаться один, я сплю днём, а ночью пишу никому не нужные истории и слушаю дерьмовую...
Vii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова iconViii первая звезда судьба и рок л. Бергера
Грех было не воспользоваться представившейся возможностью, поскольку Бергер прилетел из далекой и в нашем представлении приклю­ченческой...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов