Viii первая звезда судьба и рок л. Бергера icon

Viii первая звезда судьба и рок л. Бергера



НазваниеViii первая звезда судьба и рок л. Бергера
страница1/2
Дата конвертации17.07.2012
Размер374.87 Kb.
ТипДокументы
  1   2



ГЛАВА VIII


ПЕРВАЯ ЗВЕЗДА


СУДЬБА И РОК Л.БЕРГЕРА


В восьмой день декабря 1989 года мне ни с того ни с сего представилась возможность познакомиться с Леоном Бергером, с певцом, что называется, из другой части света. Об этом я мог только мечтать, так как имя этого неведомо где живущего певца среди звезд московского рока давным-давно преврати­лось в какой-то сплошной рок-н-ролльный миф. Грех было не воспользоваться представившейся возможностью, поскольку Бергер прилетел из далекой и в нашем представлении приклю­ченческой страны Австралии буквально на считанные дни, дабы -украсить своим нездешним пением «Рождественские встречи» по замыслам Театра песни Аллы Пугачевой...

Возможность для знакомства была у меня явно незначитель­ная, однако я решил воспользоваться и ею — при хорошем сте­чении обстоятельств ее обещал помочь реализовать старый зна­комый Александр Буйнов. Надо признаться, я его сильно «на­пряг», когда в назначенное время появился на заднем сиденье буйновской машины не один, а вместе с моим закадычным собе­седником по вопросам искусства, ведущим рубрики «Рок-диа­лог» Андреем Трушкиным из «Комсомолки». Буйнов «покрякал-покрякал», однако делать было нечего, и он — не знаю, какими уж там правдами или неправдами,— но все-таки без предва­рительной договоренности провел нас вопреки всем загради­тельным кордонам за самые кулисы «Рождественских встреч», то есть туда, где судьба обещала мне резко увеличить шансы на знакомство с Бергером. К счастью, Буйнов и оказавшийся тут же Барыкин с совершенно непредполагаемым до этого рве­нием взялись устроить это знакомство наверняка, хотя Барыкин и предупредил: «Леня, конечно, очень нормальный парень, од­нако, сам понимаешь, и у него может быть всякое настроение... Так что, если что — не обессудь! А уж я постараюсь». И, стоит заметить, действительно постарался. После того как Буйнов, уловив удачный момент, обстоятельно и живописно представил Бергеру мою фамилию, Барыкин сделал мне и моей будущей книге такую рекламу, что моему новому, живущему по законам Запада, знакомому ничего не оставалось, как «расклеиться» передо мной и раскрыть все свои карты, сплошь и рядом облеп­ленные самыми невероятными противоречивыми слухами и ми­фами...

После концерта, закрывшись, чтобы никто не мешал, на ключ, мы засели с Бергером в его артистической комнате и, как это говорится по-русски, предались воспоминаниям уже очень далекой юности. Бергер действительно оказался очень простым, можно смело сказать, своим парнем, так что уже че­рез несколько слов стали мы с ним на «ты»: не было никаких


звезд — были только Леня и Коля, да изредка присоединялся к нашему разговору с интересом слушавший нас Андрей.

Чтобы не надоедать своими описаниями, передам-ка я лучше сразу слово самому Бергеру и лишь иногда буду прерывать его рассказ вносящими ясность вопросами. Сказано — сделано.
Читайте наши подлинные воспоминания, которые, если они искренние, всегда интереснее, нежели самый удивительный миф.

— Вот ты мне сказал: «Начни — с чего начнет душа!» И
душа заговорила... Мне по душе, Коля, высказаться тебе так,
как я это сделаю, быть может, в первый раз, ибо в эти дни я
вернулся туда, откуда начиналась жизнь; и... здесь — я, как
бы снова — родился! Все это было уже так давно, что без ли­
рических отступлений мне, как поэтам, не обойтись. Для певца
на Западе невыгодно рассекречивать свой возраст, но тебе пря­
мо скажу, что родился в 1946 году в Москве. Мой папа родился
в Австрии. Его зовут Адольф Иосифович, но настоящее имя,
то есть паспортное — Иосиф Адольфович. Представляешь, как
повезло: Иосиф и Адольф... Такой тандем непобедимых. Мама
моя из России. Маму зовут Римма Абрамовна. Я, естественно,
родился от них, и поэтому — еврей... полуавстрийского-полурус­
ского происхождения. Мой дед по отцу долгое время жил в Аме­
рике, и был он очень музыкальный человек. Это я знаю от своего
папы. И может быть, какими-то генами-хромогенами-хромо­
сомами от него что-то передалось и мне; есть же, по словам уче­
ных, какой-то там генокод...

Нельзя говорить, что я просто обожаю русскую классиче­скую музыку. Надо говорить, что я на ней вырос. Мой самый любимый — вообще из всех — композитор — Мусоргский. Это я говорю всем и везде: «Мой самый любимый композитор — великий русский композитор Мусоргский!» Он единственный «достал» душу человеческую до такой глубины, до которой в литературе, быть может, сумел добраться лишь один Федор Михайлович Достоевский. И поэтому все, кто его любит, думаю, прежде всего любят за выведение их на правильный путь. Почему я так говорю? Я, чьим профилем всегда была «аме-риканщина» и все такое прочее, говорю это потому, чтобы знали, что корни мои очень глубокие, а самое их начало — в России: не крови начало, начало духа! Недаром в Австралии у меня до сих пор находят такой... все пронизывающий сла­вянский колорит. Можно, я первый раз немножко отклонюсь?

  • Ничего страшного! Отклоняйся. Только не уклоняйся!

  • У меня в 1986 году в Австралии был очень серьезный



хит, который дошел до четвертого места. Там это очень-очень-очень сложно сделать, но — сделал! И мне ребята-искус­ствоведы потом объясняли: «Твоя песня тем нравится людям, что в ней есть нечто эйфорическое!» То есть обычно под этим понимается то, что как бы поднимает слушающих от земли... Это в узкоевропейском понимании. Они же имели в виду, что мною впитано нечто старорусское и даже татаро-монгольское, пришедшее во мне в столкновение с Западом; что там, кстати, очень модно, как модны и те, кто это умеет делать.

  • Прошло 17 лет, и в тебе это до сих пор чувствуется?

  • А как же?! А как же?!

  • Постой! Вернемся назад! А чем папа занимался?

  • Папа мой... Подожди! Я сейчас «стрельну» сигарету. Сори! (По-английски — «извиняюсь».) Папа мой был модель­ер... дамского платья и верхней одежды, очень серьезный был модельер. Лауреат многих, многих премий — здесь! Жили мы в Сокольниках, в Черкизове. Там сейчас ничего не осталось — церквушка одна. Точнее, где начинали жить, не помню, но папа мой умудрился каким-то образом купить себе полдомика, тако­го небольшого полдомика. И мы там, что называется, жили: в уборную надо было бегать через улицу и ходить в общую баню. Короче, жили мы нормально, как все...

  • Не бедно?!

  • Не-не! Мой папа был очень хороший мастер своего дела, и деньги у него не переводились. Здесь про него до сих пор го­ворят хорошие слова. Ему уже восемьдесят лет скоро, но люди, которые ему заказывали, когда я к ним приезжаю, помнят его и говорят мне: «Для твоего папы хороших слов нам не жал­ко!» Папа мой в свое время прошел очень серьезную проверку в польской армии. Потом его бросили сюда. Затем Сталин бро­сил всех его друзей назад, на фронт. Всех перебили к черто­вой матери. Он был один из тех счастливейших людей, который выжил потому, что его комитет,— его, не то польского, не то австрийского еврея, которого надо было вообще... в мясорубку прямо сразу,— за его мастерство оставил в Москве. Он обшивал всех так, что они его не только совсем не трогали, но и еще — я, конечно, очень извиняюсь,— взятки ему давали. Надеюсь, ты меня понимаешь правильно.

  • А где же сейчас твой папа?

  • Живет со мной в Австралии. Я забрал его с мамой. Они уже давно на пенсии. Между прочим, он был очень-очень взволнованным, когда узнал, что я сюда еду. Как говорится: «Хороша страна Болгария, но Россия —лучше всех!» Они жи­вут с моей мамой отдельно от меня. В ближайшие дни побегу на Кузнецкий мост — туда, откуда он начинал; потом надо бу-



дет сбегать в место у метро «Кропоткинская», где он напосле­док работал. Хочу все это сфотографировать и даже заснять на камеру, но боюсь, как бы от воспоминаний ему не стало так плохо, что он не выдержит. В таком возрасте нужно быть с ним осторожным.

Папа мой с ужасом дал мне возможность заняться музы­кой в четыре года. Я взял в руки, как ни странно, скрипку. Это было сделано по той простой причине, что папа мой долго думал: если он купит пианино, куда он его поставит? Но, если хотите, дело с музыкой началось у меня гораздо раньше. Это дело началось на Краснопресненской, где жили мои дедушка с ба­бушкой. На Краснопресненской я случайно зашел в гости к до­вольно неплохо проживающим соседям, а у них стояло такое маленькое-маленькое «мини-пьяно». Я никогда в жизни не видел и не знал, что это такое. Мне было тогда три года, но я как сей­час его помню,— я к нему подошел и сделал вот так: пум! И — все! Когда звук раздался оттуда вдруг музыкальный, я еще не понял, откуда он, но во мне как бы кто-то сказал: «Вперед!» И папа мой сразу все понял. И в четыре года «поставил меня на скрипку». Но скрипку я возненавидел — не прошло и трех не­дель. Это было нудно, долго, неинтересно, и душа моя ска­зала: «Забудем ее!» И я ее сломал. Когда я ее сломал, то папа мой — делать было нечего — купил пианино и взял мне преподавателя. Это была отличная русская женщина старого режима по имени Ольга Николаевна. Она со мной мучилась — зверски. Чему бы она меня ни учила, я все хотел сделать по-своему. Она мне говорила: «Играйте, Леня, вот этим пальцем». А я говорил: «А мне этим пальцем не хоцца...» Я уже и тогда был человек скромный, но ведь душа моя мне говорила: «Вот этим пальцем ни в коем случае не делай... и тем более эту ноту!» Вот какие творились мною музыкальные дела. Однако Ольга Николаевна терпеливо обучала меня, и я, в конце концов, за­помнил несколько вальсочков типа «Амурские волны»... на­столько, чтобы уметь их сыграть у тети Фроси на именинах, ког­да все очень сильно «попросют» это сделать. В результате все закончилось тем, что я Ольгу Николаевну значительно ра­зозлил, потому что я не делал, что она хотела, а обязательно делал, что я хотел. И Ольга Николаевна ушла навсегда, перед этим сказав моему папе: «Я больше не могу быть учителем для такого одаренного идиёта, потому что он меня раздражает до той степени, что мне становится вредно работать». В ответ па­па мой только развел руками...

Но как только Ольга Николаевна ушла, меня тут же потя­нуло самостоятельно сочинять какие-нибудь вальсочки. Уж больно хотелось сделать хоть что-нибудь самому.


В силу того, что я очень не терпел заниматься с преподавате­лями, мама меня отдала сначала в школу, но не смогла туда меня долго водить, так как в нашей семье в 1950-м году родился еще один ребенок, моя любимая и единственная сест­ричка Мила. К тому же вышло так, что я и сам туда не рвался. Зато любил дома один «поковыряться» в нашем шикар­ном пианино. С появлением моей родненькой сестрички маме и папе стало как-то не до меня, и они, «бросили» меня в по­кое...

Так я «ковырялся-ковырялся» и «доковырялся» почти до пя­того или шестого класса обычной школы. Да! Краеугольный мо­мент! Кто-то где-то когда-то в те годы «поставил» мне второй концерт Рахманинова. Не помню — где! Не помню — кто! Но! Помню, что это был для меня — второй музыкальный удар... Вот так — пум! И все. Готовый. Это подействовало на меня так сильно, что я воспринял его почти религиозно. И стал какое-то время слушать этот концерт.почти каждый день. Особенно начиная с финала... И я себя очень ругаю, что, когда был в Штатах, не пошел на его могилу; но теперь, я тебе клянусь, если еще мне суждено отправиться в Америку, я обязательно это сделаю. Обязательно! Потому что этот человек своей музыкой перевернул всю мою легкомысленную жизнь. Я благодарен ему, что он ударил меня по мозгам своей колоссальной эмо­циональностью... И все! Я с ходу стал другим человеком. Когда я «попал» на Рахманинова, я тут же понял, что мне надо учиться! Переворот. Понимаешь?! Коля, вот такое у меня было впечатление... Нет! Не впечатление. Какое-то дурацкое слово — говорить здесь «впечатление». Нет! Это было не «впечатление». Это был удар. Полный переворот... А случилось это во втором классе. Я пришел к папе и сказал ему: «Папа! Хочу учиться...» И папа мой сказал мне: «Леня, ты уже начинал два раза. На учебу надо тратить деньги. Ну ладно! Деньги — ерунда. Ты мне скажи: что ты хочешь делать? Ты хочешь этим серьезно заниматься? Или нет? Если — да, то что-то такое выбирай! Я вижу, что ты там в углу «ковыряешься», но никак не могу понять, что ты там делаешь?»

  • А какие у тебя с отцом были отношения? Хорошие?

  • Отношения? Подожди! Я сейчас «стрельну» хоть глоток коньяка у Барыкина... Сори! Послушай, что я тебе скажу. Это будет очень коротко. Папа мой до сих пор говорит по-русски нормально, но — не очень. Он жил всю жизнь в Польше. Точнее, они, Бергеры, жили в городе Станиславе, который в свое время стал Ивано-Франковском. Там жила огромная семья Бергеров, которая во время войны вся погибла. В 39 — 40-м году. Вся. До конца. Отец через Красный Крест



в конце войны искал своих родных пять лет. Безуспешно. Никого. А их было человек десять. У него была своя семья: жена и ребенок. Они все были убиты. Это была его первая семья. Он единственный из всех Бергеров выжил, потому что его взяли в армию. А братья, сестры, мать, отец, жена, ребенок погибли. Поэтому отец всю жизнь был ужасно нервный. Это,сейчас он немножко успокоился. Не то что нервный — озлобленный жизнью был человек. А вообще-то он — хороший семьянин, любящий очень человек. Потом у него еще был один страшный удар — он приехал после войны к себе в Станислав, а там все кладбище срыли и дорогу сделали... Понимаешь?

  • Цивилизованное варварство.

  • Да. Теперь, когда ты знаешь, что было с моим отцом, я скажу тебе понятнее про наши с ним отношения. У меня с ним были такие отношения... Я начал писать музыку, и он меня по­ощрял — за каждую написанную мелодию давал рубль. Вместе с тем, как человек практический, он всегда, говорил: «Ты этим или занимайся, или нет. Одно из двух. Выбирай!» И с неко­торых пор я стал отвечать ему: «Папа, все — занимаюсь». Тогда он на мое «хочу учиться» сказал: «Так. Давай. Посмотрим, что имеется в нашем распоряжении...» И стал очень интересо­ваться — куда можно меня «втолкнуть» учиться. И выяснил, что можно меня «втолкнуть» в школу, которая называется ЦМШ. Была тогда в Москве такая центральная музыкальная школа для одаренных детей... Поэтому в общеобразовательной школе я проучился до шестого класса. Вся жизнь моя детская прошла в Сокольниках и на Арбате. В Сокольниках я жил, а на Арбате учился. Музыкой, надо сказать, я занимался совершенно звер­ски. Однако любопытно вспомнить и мою «учебу» в общеобразо­вательной школе.

Мои школы, если не изменяет память, 388-я и 372-я на Преображенке. Помнится, в любом классе требовалось делать музыкальный монтаж к школьным вечерам. Однажды моя клас­сная руководительница узнала, что я могу петь и играть музыку, и не только сам могу играть и петь, но и еще кое-чему могу научить остальных. С тех пор жизнь моя в школе стала очень легкой. Учителя за меня буквально сражались и перево­дили по блату из одного класса в другой. А я, признаюсь, с удовольствием посвящал себя всем этим культмероприятиям — по принципу: только бы не учиться.

И все-таки у меня были любимые предметы. Самый люби­мый — история, затем — литература и география. У папы моего была колоссальная библиотека, и читал я поэтому очень много. Точнее, и поэтому тоже. Но вот что странно: поэзию я любил, однако не настолько, чтобы сказать, что я от нее «торчал».


«Торчал» я здорово от прозы. Причем проза меня, знаешь, ка­кая интересовала: очень я любил (потом уже) Достоевского почитать, Куприна... Вот Куприна я очень любил. Очень много я читал американской, французской и английской литературы... Дело доходило даже до Шекспира. Детективами и фантасти­кой я как-то не интересовался, хотя, правда, в детстве от корки до корки прочел 20-томную библиотеку приключений. Однако «торчал» от другого. Я «торчал» от тех книг, в которых люди очень сильно давали мысль. Очень сильно я «торчал» на Бальза­ке, на Флобере, на Золя, на Драйзере... Потом очень сильно «заторчал» на О. Генри, потому что это — гениальный человек... На мой взгляд. До сегодняшнего дня. Самые любимые люди — те, которые ведут нас вперед!

Пусть это не покажется удивительным, но читал я и Бернар­да Шоу, и энциклопедические издания, которые любил собирать мой папа. Особо запомнились: «История человека» и «Человек и природа». Многие из этих книг пришли в нашу библиотеку еще из прошлого века. Кстати. Особо ценные книги пришлось оставить здесь, поскольку вывозу за границу они не подлежат. Из-за этого, естественно, папина библиотека многое потеряла. Тут, если хочешь, я расскажу один очень крамольный анекдот на книжную тему...

  • Ну что ж... Давай послушаем.

  • У американского корреспондента спросили: «Могут ли в Америке написать «Войну и мир»?» — «Конечно, могут,— отве­тил он,— но у кого же есть на это время?»

  • Это не крамольный, это горький анекдот, так как в Аме­рике у большинства физически не хватает времени даже для сна, не говоря уже о чтении, которое, к величайшей беде американ­цев, заменило строго запрограммированное «на успех» телеви­дение. Об этом мне рассказали две богатые и знающие жизнь еврейки, которые, прежде чем уехать на Запад, отправились в разведку по наиболее развитым странам, дабы определиться — куда же уехать лучше... И ты знаешь, никуда не уехали, поскольку хотя и порознь, но пришли к одному и тому же выво­ду, а именно: даже в Америке приходится тратить на деньги всю жизнь, в то время как у нас хоть двадцать дней в году, но можно тратить деньги на жизнь! Другими словами, подавляющее боль­шинство там толком не знает, что такое действительно без­заботный отпуск... Впрочем, я тебе рассказываю то, чтс ты и сам не хуже меня знаешь. Поэтому давай лучше перей­дем к тому, как ты запел — на всю Москву.

  • О! Это была во мне, что называется, третья ступень взлета. Мой собственный космос! Подожди! Я сейчас еще хоть глоток коньяка «стрельну» у барыкинского Юрки... Сори!..



Итак — поступил я в ЦМШ. Учился там игре на кларнете, пото­му что в моем возрасте никуда больше поступить нельзя было. Кларнетист из меня был самый безобразный. К счастью, учи­тель по кларнету, Игорь Павлович — фамилии не помню, за что очень извиняюсь,— достаточно понимал, что со мной происхо­дит, и не мучил меня. Он быстро понял, что я не люблю его инст­румент. Напротив, он поощрял меня, приметив, как серьезно я занимаюсь теорией музыки. По теории музыки была прек­раснейшая женщина — сожалею, но не помню ни ее имени, ни фамилии; помню только, что за два года «натаскала» на восемь лет по истории и теории. Видя все, папа мой ей еще доплачивал. Благодаря этому через два года я легко был принят в «Мерз-ляковку», где продолжил учение по истории и теории му­зыки прежде всего у прекраснейшего педагога Дмитрия Алек­сандровича Блюма. Он, оказывается, еще жив, и поэтому я хочу непременно навестить его, чтобы засвидетельствовать не убывающее во мне к нему почтение. Когда я вспоминаю знаменитую «Мерзляковку», пробуждается во мне почтение и к покойной Туманиной, и к уважаемому мною Григорьеву... Их школа позволила мне выглядеть весьма достойно на прием­ных экзаменах в училище Гнесиных, где учился... плохо, точнее неравномерно, поскольку и в жизни был таким. Меня система всю жизнь раздражала и раздражает до сих пор. Вот изучали мы Мусоргского, и был по нему у меня «кол». Понимаешь? Так мы называли тогда в «Мерзляковке» единицу. В конце концов моя учительница Туманина подозвала меня и сказала мне: «Леня, ну какой же ты болван! Уходи от меня, чтоб я тебя больше не видела». И Блюм, поддержав ее, сказал мне то же самое: «Болван — Леня!» Они не понимали, как это можно знать так здорово историю/теорию и гармонию музыки и быть безразличным к Мусоргскому... После этих их очень запоминающихся слов я пришел, помню, домой и решил: «Что это они все о нем говорят, а меня так ругают? А ну-ка... Дай-ка и я его себе «поставлю»!» И... извиняюсь: можно матом?

  • Конечно.

  • ...и — «офигел»! Знаешь, когда меня так обругали, у меня с ним возникли личные счеты — дескать: кто он такой, чтобы из-за него я такое слышал... Однако только начались звуки, как я вздрогнул: «Ой! А шо это? Как? Какой же я болван, что до сих пор не знал, что так можно... Да это же такая музыка, что его портрет должен стоять рядом с иконой!» Так я постиг Муроргского и так его выучил, что когда пришел и показал преподавателям, они сказали: «Ты что?., издевался над нами!» А я и сам не мог ничего даже себе объяснить, потому что



после Мусоргского меня словно подменили: у меня вдруг проя­вился интерес к Дебюсси, к Равелю, к Гершвину... к джазу. О! Это мудрый человек — Мусоргский! Он ко всему открыл мне дороги в музыке. После него я всех других услышал по-иному — по-настоящему! В Равеле, например, я услышал пер­вые приметы нарождающегося европейского интереса к негри­тянской музыке. Через Мусоргского я «вышел» на Гершвина, которого еще больше потянуло на тогда (в его время) только начинавшую прослушиваться «черную» музыку. С Гершвином у меня было очень серьезно — до слез! Хотя в училище говорить об этом было неприлично и даже крамольно. За рассуждения в духе Гершвина можно было, как дважды два, «схлопотать» «пару». Музыка Гершвина в мои времена считалась крамоль­ной, поскольку шла вразрез со всеми нашими канонами; однако шла вразрез только потому, что наши преподаватели лишь лю­били, но не понимали Мусоргского... Я и сам долгое время пре­бывал во «внутренней темноте», такой «глухой темноте», что все еще писал прелюдии «под Шопена»... Шопен гениальный — нет слов! Но Мусоргский, понимаешь, философ, который меня всего «достал»... до самых эдельвейсов. До конца своей жизни буду преклоняться перед Бетховеном, хотя он немец, и я должен бы был его ненавидеть за то, что немцы убили всех наших родных: но, я считаю, настоящие высоты искусства нельзя смешивать со всяким человеческим дерьмом. И вообще: любое человеко­ненавистничество — это историческая мясорубка, не имеющая ничего общего с высотами человеческого духа, какой бы нации он ни принадлежал. Это для меня однозначно!

  • Все правильно, Леня! Вот это по Марксу. Вот это по Ленину. Вот за это я люблю политических классиков. Не любит их лишь тот, кто их не читал. На них сегодня почти все плюют, как в свое время плевали на Христа, но они и сегодня — самые передовые! Для действительно знающих их.

  • Да. О самом главном-то я не сказал. На каком-то собра­нии молодежи у кого-то на .квартире завели «битлов», и я на них сразу «завис» очень серьезно. Сразу! И «висел» так, что, знаешь, спасайся, кто может. К чему я это говорю? А говорю я это к тому, что на одном из таких звездных винно-водочных собраний в году, наверное, 66-м между танцульками и поцелуйчиками я вдруг услышал голос, который меня полностью «уложил». Папа мой потом, на другой день, решил, что меня где-то чем-то отравили так, что я сошел с ума. Это был голос Рэя Чарлза.

  • Все ясно, но прости... Меня, как поэта, написавшего «А я себя чувствую мужем всех женщин Земли...», забеспокоил тут один вопрос, оказавшийся в твоем рассказе о вечеринках на



заднем плане. Меня заинтриговал вопрос: «А любил ли ты де­вочек? Какое у тебя было к ним отношение?»

  • Ты знаешь, я вообще всю жизнь был очень застенчивый человек. Я никогда не был рабом похоти. Я всегда среди женщин искал родственные души. Конечно, и я, как все, смотрел на кого-то, как кобель, но, упаси, боже, я ни на кого не лез просто так: мне всегда хотелось с любимой еще и пообщаться...

  • Стоп. Голос Рэя Чарлза сказал тебе такое, что ты понял, что с этого момента ты должен начать делать нечто сов­сем другое...

  • Стоп. Ты сейчас совершенно точно поймал упущенную мною мысль...

  • Тогда давай — продолжай!

  • Подожди! Я сейчас еще сигарету «стрельну»... Сори! Ког­да я услышал Рэя Чарлза, я вдруг понял, что нашел то, что я должен был найти в жизни. Итак: Рахманинов, потом Мусоргс­кий, потом Равель и Гершвин. Вот эти четыре человека — основные вехи. Они меня научили очень многому. Они были для меня интеллектуалы, то есть они «делали меня» с высоты своего гения, и на них всю жизнь я смотрел вот так — из-под руки, снизу вверх. Но они, сколько бы я к ним ни приближался, как звезды небесные, все равно оставались недосягаемо далеко; поэтому я мог в них только всматриваться. Что же сделал со мной Рэй Чарлз? Он совершенно поломал в моей психике это все потому, что он показал мне, что, оказывается, страсть человечес­кая может быть такой простой и ярко выраженной и идущей не столько из высокопоставленной мозговой материи, гения или таланта, а вот просто — из сердца! Рэй Чарлз поет... Нет. Он не поет, он говорит, кричит... сердцем! Я в его звуках услы­шал откровение угнетенных народов, боль... и надежду на то, что эта боль когда-то отольется великим счастьем.

Когда я услышал Рэя Чарлза, моя жизнь и все, что было, остановилось... В полном смысле слова. Приведу простой при­мер. Папа мой до того испугался за меня... Что? Я все время говорю «мой папа»... Потому, что папа мой был мой... Стой! Я прошу очень — честно! — если твоя книжка выйдет скоро, его не отрывать от меня...

  • Я обязательно о нем напишу... даже если ты очень будешь просить не делать этого.

  • У-у-у ты какой! Тогда ты меня понял, потому что он в моей жизни сыграл исключительно большую роль, хотя мы с ним много ссорились и ругались... Почему же он сильно за меня испугался? Он был человек, крепко пострадавший от жизни, напуганный до предела, чуть было не убитый Гитлером, потом до смерти зашуганный Сталиным. Человек, который попал в среду,



где он толком даже говорить не умел и должен был только учить­ся да переучиваться. Его, одним словом, все в жизни пугало. Не все, но очень многое. Главное, зная жизнь, он очень боялся за нас, за своих детей, поскольку хотел нам только хо­рошего. Он понял, что я занялся совсем не тем, чем нужно было по существовавшим обстоятельствам. Он думал: «Что мой сын делает? Это же хорошо не кончится... Тут люди говорят про «загнивающий капитализм» со словами «мы его, да мы его», и Хрущев стучит там по трибуне Организации Объединенных На­ций каблуком, а в это время мой сын ставит какого-то черного негра и сидит с магнитофоном, с нашим «Днепром-5», по ночам в обнимку и крутит одну и ту же песню пятьдесят раз подряд, тогда как и за один раз, если услышат, нам всем могут снять го­лову...» Мало того,'еще плачет от той песни вот такими вот ог­ромными слезами. Не-е-ет. Тут чего-то не так!» Кстати. Когда я женился, папа мой подарил мне на свадьбу это обручальное кольцо и попросил меня выгравировать на нем свое имя, а я.выг­равировал на кольце «Рэй Чарлз» — видишь? После этого папа мой полгода со мной не разговаривал... Знаешь, чем больше я думаю о том, что такое рок, тем больше присоединяюсь к твоему мнению, что рок — это скорее всего современная форма всеобщего и вечного конфликта, известного всем как пробле­ма «Отцы и Дети».

  • Послушай, Леня! А любил ли ты какие-то наши песни?

  • А как же? А как же? И сейчас, как услышу «Однозвучно звенит колокольчик», так все во мне замирает. Настоящая рус­ская песня аж душу вынимает — выводит ее на простор — гу­ляй, душа!

Что же касается того, что транслировалось тогда по радио, то все, что сохранилось у меня в голове, можно свести к следую­щему: «Товарищи, а теперь послушайте эту же мелодию в испол­нении кларнета...» Понимаешь? То есть это был такой социаль­ный маразм, который меня угнетал с детства. Не знаю — почему? Никто меня этому дома не учил, даже наоборот — мне папа с мамой всегда говорили: «Леня, шо такое? Ты живешь в стране и живи себе...» Я им ничего не отвечал. Просто я знал се­бе, чем я действительно могу наслаждаться.

В Гнесинке после того, как я по-олностью «ударился» в «то­варища Чарлза» — до абсолютно дегенеративных степеней,— я начал очень сильно скучать, и ... меня выгнали. Папа мой на ме­ня очень сильно обиделся. С мамой. Он сказал мне: «Иди от ме­ня — куда хошь, и шо хошь, то и делай... хоть до припадков за­нимайся своей идиотской музыкой, если у тебя не хватает на человеческую...» А я ему: «Папа! Извини! Так и так... ля-ля... Запарился я сильно, но, если хошь, я щас опять туда


поступлю!» Он так удивился: «Да?» Я говорю: «Да!» Тогда он пошел в институт и стал просить, чтобы меня вернули обратно. Ему сказали: «Твой сын — очень плохой студент!» Он очень расстроился и пришел назад. Однако он все-таки «умольнул», чтобы меня просто так не выгоняли, а еще раз прос­лушали... И тогда меня «пропустили» через абсолютно ту же «приемную мясорубку», что и в первый раз, и я ее довольно лег­ко выдержал. И те, кто преподавал мне в Гнесинке эти полгода, сказали: «Ты — засранец и негодяй! Что же нам делать нечего, как смотреть эти твои концерты, на которых ты все время прикидываешься и ведешь себя то дурачком, то гением... Ладно, мы берем тебя еще раз». В ответ им я промолчал: жалко было папу! Так меня взяли обратно ^— на первый курс, но ровно через то же время, ну, может, я проучился на один семестр больше — неожиданно я понял, что все это настолько мне не нужно: не хочу я музыку кому-то преподавать, не хочу, и все, хоть и люблю ее сильно! Выгнали бы меня и во второй раз — как пить дать, выгнали бы, но тут произошло немаловажное для меня событие... Послушай, что было. Это исторический момент для советской рок-музыки! Я встретил одного человека, звали его Коля. Он тоже учился в Гнесинке и тоже очень плохо. Ходил в кепочке. В то время было крамолой ходить в такой кепочке. И он искал людей, которые любили «запад». И был такой момент, что я сел в училище за фоно и запел своим девчонкам «рэй чарлза». Они на меня так смотрели и говорили: «Ну чувак... сте-банулся вобче!» Настолько это было далеко от всех. Я же от «не­го» такой кейф ловил и думал: «Ну как же они не понимают, что этот так красиво?!» А я еще его настолько отработал, что он у меня получался ну очень здорово, очень близко. Короче говоря, этот Коля каким-то образом «попал на меня» в этот мо­мент, послушал, а когда я закончил, вызвал в коридор и сказал: «Мне твоя манера нравится. Хочешь быть со мною вместе? Я «делаю» — только сам — ту же музыку и те же песни...» — «А че,— говорю,— давай попробуем!» Мне стало просто интересно, что появился еще один человек, который тоже что-то в этом понимает, и поэтому я согласился спеть так же, но его собствен­ные песни. Это даже в чем-то выглядело привлекательнее — по­началу. Вскоре вокруг нас возникли еще люди, которых Коля «завербовал», как и меня. Наша «тусовка», как я теперь пони­маю, была одной из самых первых компаний, благодаря которым чуть позже стали складываться самые первые московские рок-группы. С Колей же мы, передав друг другу свои творческие детали, быстро разбежались. Но главный вывод был уже сде­лан: «Значит, не один я такой в Москве свихнувшийся на этом деле. Значит, л кроме меня, есть люди, которые где-то дома, по


своим углам, как и я, ночами уж по три года «пилят» эту сво­дящую с ума музыку... Значит, продолжать стоит. Вперед!» И я пошел «в люди». Первый, кто мне повстречался из ушедших далеко вперед, был товарищ Валерик Шаповалов, с ходу пред­ложивший создать свою группу. Одновременно он взялся вво­дить меня в настоящие рок-круги, среди которых уже числи­лась запомнившаяся мне бит-группа «Миражи». В этих кругах я сошелся с такими людьми, как Саша Гельман и Витя Волков. Шел, кажется, 68-й год...

  • А может быть, все это было гораздо раньше? Скажем, году в 65-м...

  • Знаешь, вполне возможно, что это было году в 66-м и я достаточно серьезно ошибаюсь. Короче говоря, те или иные даты отстаивать не берусь. Лучше обращай внимание на факты, которые мне точнее запомнились. Так вот... В те годы была тен­денция «играть на халтурах» по университетам — в МГУ и в Дружбе народов. Потом пошла мода выступать по кафе. Группы стали обзаводиться венгерской и немецкой усилительной аппа­ратурой. Снимались и продавались штаны и покупались какие-то неимоверно громоздкие микрофоны, которые больше подхо­дили для того, чтобы колоть грецкие орехи, нежели для того, чтобы слышнее петь. И новая музыка закрутилась. А тут Вале­ра: «Ну давай... шо-нибудь сделаем!» — «Не,- говорю,— Вале­ра, я люблю это, но! Это — не моя музыка! Я люблю «черную музыку...» — «Какую?» — переспрашивает Шаповалов... «Чер­ную!» — говорю я. «А шо это?» — говорит он. «Вот поэтому,— говорю я,— я люблю ее и только с ней буду иметь де­ло».

В конце концов, мы (кто «мы» — скажу потом) все-таки решили создать свой оркестр или, как тогда называли, вокаль­но-инструментальный ансамбль, проще говоря, ВИА. Я, конеч­но, в нем почти не играл, а в основном пел. Пела в этом составе — вот сейчас для тебя будет интересно,— в самом-самом первом моем составе пела и моя сестра Мила. У нее был хороший голос и хороший слух. Но потом она от этого дела пол­ностью отошла. Первым человеком в этом моем первом составе был Слава Антонов, ныне он Слава Добрынин. Слава мне очень помог. Слава тоже пел и играл. Он страшно «висел» на «битлах». У нас из-за этого все время шли споры. Он говорил: «Битлы». А я говорил «Рэй Чарлз». Он говорил: «Я сейчас как дам...» А я говорил: «А я назад тебе как дам...» Вместе с тем следует сказать: он больше стоял на земле, чем я; я слишком ле­тал в облаках. Третьим среди нас был Валя Витебский. И назы­вали мы свой оркестр «Орфей». Что мы пели? Наш репертуар представлял из себя сплошную эклектику. Я, естественно, пел


Рэя Чарлза, который в то время и довольно долго потом воспри­нимался всеми достаточно странно. Немножко пели «Битлов». Пару песен пел Слава. Да, пели мы еще вещи «Бич Бойз». И, что важно, уже тогда я начинал «пописывать рок» сам. Но вот что потрясающе странно: меня, бешено увлекавшегося «амери-канщиной» (Рэй Чарлз) и «англичанщиной» («Битлз»), тянуло писать песни только на русском! Я и тексты сам пи­сал...

  • А какие имена тех времен тебе запомнились? Запомни­лись тебе, скажем, Градский, Сережа Грачев, Пугачева, Мака-ревич?

  • Макаревич? Помню! Но очень плохо. Наверное, если я его увижу, я его вспомню... хорошо. Так... Грачев... Подожди-по- дожди-пджди! Грачев — это же басист? Нет?

  • Да нет. Он в основном пел.

  • Пел?!

  • Да. Мне еще Макаревич рассказывал, что вы с Грачевым вроде бы как рок-звезды Москвы с концертами в Ереван ез­дили...

  • А-а-а... Было-было что-то такое. Мне тогда нравились по­добные авантюрные полустуденческие поездочки с выступления­ми по стране. И особенно по горам Осетии и Грузии. Дальше... Имя «Пугачева» в мои времена ничего и никому из рок-музы­кантов не говорило. Никогда о ней до песни «Арлекино» не слы­шал и я.

  • Зато вот про Градского, наверное, мно-ого был наслы­шан?

  • А кто это?

  • Да ты что? Правда его не знаешь? Эдик Касабов мне рас­сказывал, что, когда ты уже «гремел», Градский один к одному под тебя подстраивался и, вскоре после твоего отъезда, быстро стал набирать вес как твой подражатель... тьфу — пардон,— продолжатель!




  • Это какие-то чудеса! Не припоминаю я что-то никакого Градского. Впрочем, быть может, и в этом случае мне изменяет память, хотя... Давай я лучше расскажу о людях, с которыми мы действительно здорово соратничали! Прежде всего — был такой Сережа Дюжиков!

  • Знаю-знаю Сережу. Ныне Дюжиков — уже невидимая суперзвезда русского рока!

  • Вот его я очень хорошо помню. Еще бы! Сережа Дю­жиков — это же имя! А с ним были такие видные тогда люди, как Дегтярев и Валов. Это была чудесная троица. Вот с ними после «Орфея» открылась моя по-настоящему первая рок-страница. Наш «Орфей» по сравнению с этой «троицей»



выглядел какой-то глухой самодеятельностью. Но что удиви­тельно — все это время я продолжал оставаться в Гнесинке... И вот в один из дней моего появления в Гнесинке ни с того ни с сего ко мне подошел человек. Когда я посмотрел ему в глаза, я понял: наступила следующая веха моей жизни. Этот человек был Паша Слободкин! Я его не знал, хотя до этого уже видел, так как он тоже учился в «Мерзляковке», на каком-то старшем курсе, что-то там тоже делал; он тоже был не как все, его тоже все время куда-то заносило. У него был очень сильный папа... Да ты знаешь — известный в мире виолончелист Яков Слободкин. Через папины большие связи в Министерстве куль­туры Паша один из первых в Союзе получил разрешение создать вокально-инструментальный ансамбль самой современ­ной музыки. Я же, в то время оторванный от всей «москонцертовской, росконцертовской и госконцертовской тусовки», был в деловом отношении по сравнению с Пашей — пацан! Собст­венно говоря, только сойдясь с Пашей, я толком узнал, что такое «Поющие гитары» и, разумеется, «Голубые гитары». Па­ша тогда был одним из счастливейших людей — кому было дано согласие дать новую жизнь ностальгическому направлению «Ве­селые ребята», то есть взять «утесовскую славу», взойти на «уте-совский пьедестал» и отправиться, что называется, по проспекту вперед к новым победам... Правда, «без царя в голове» можно зайти не туда и даже скатиться на «нет». Но Паше — в этом отношении — следует отдать должное!

Когда он подошел ко мне, он спросил: «Леня, чем ты зани­маешься?» Я ему все культурно объяснил... Тогда он сказал мне: «А не хочешь заняться настоящим делом?» Я, естественно, отве­тил: «Конечно, хочу».— «Что ж, пожалуйста, приходи ко мне на прослушивание»— были его слова. Это был 69-й год. Я только что женился и собирался прогуляться с молодой женой к ее родственникам в Польшу. Слободкин развел руками: «Какие могут быть разговоры? Приходи после Польши!»

И вот я явился на прослушивание. Оказалось, в зале для прослушивания сидел только Паша, готовый один решить мою судьбу. В зале стоял рояль. «Ну? Что ты умеешь?» — спросил Паша. Я сел за рояль и «сбацал» ему одну песню. «Достаточно!— остановил он.— Ты, паренек, нам подходишь!»

С Пашей у меня с самого начала сложились чуть ли не па­нибратские отношения. Я не знаю, какой он в ваших глазах сегодня, но ко мне Паша всегда хорошо относился. Он всегда оказывал мне такое уважение, что я о нем ничего не могу сказать плохого. Разумеется, как и у каждого из нас, у него были и наверняка есть свои «заносы», однако я все-таки от имени поклонников русского рока поставил бы ему памятник


за то, что он один из первых, кто «пробил» первым звукам этой музыки дорогу в жизнь.

С моим приходом Паша сделал серьезную переформировку всего состава, после чего, на мой взгляд, «Веселые ребята» впервые стали выглядеть достойно. До этого они представляли из себя весьма ширпотребный ансамбль. Я говорю это, не ри­скуя обидеть прежних ребят, знаю, что и Паша с этим согласит­ся. Этот первый достойный уважения состав прославился благо­даря появлению в нем таких основоположников московского ро­ка, как — называю по именам — Валя Витебский, Володя По­лонский, Валера Хабазин, Саша Лерман, который пришел на мое место...

  • А когда ты уехал?

  • Я не сразу уехал... Я сразу ушел — это было в 72-м году. С моим уходом связана одна небольшая история, но... лучше все по порядку. Что меня толкнуло на эмиграцию? За эмиграцию я должен скорее всего сказать спасибо товарищу Лапину, одному из тогдашних министров в области культуры и идеологии. Сейчас он официально зачислен в число людей — организаторов застоя. Почему «спасибо»? Да потому, что он ме­ня «запретил». Дело было так, мне взялся помогать в продви­жении такой старый советский еврей — композитор Фельцман. Он пригласил меня в студию и попросил спеть пару его песен. Так вышла первая пластинка с моим участием. Через время до меня дошло, что товарищ Ла-пин якобы сказал: «Вот это имя, стоящее в самом конце списка, а также Ларису Мондрус, Мул-лермана и Ободзинского я попрошу изъять из мировоззрения советского человека». Ну насчет этих ребят... Муллермана, Ободзинского и Мондрус... было все ясно — они «схиляли», ка­жется, в Израиль; я же был еще никому не известный пацан, хо­тя в «Веселых ребятах» я уже пользовался серьезным уваже­нием, поскольку один из немногих тогда умел делать настоящую «фирму». Когда это случилось, я пошел к Паше и сказал: «Па­ша, все! Я делал, что мог, но мое терпение кончилось. Я уезжаю в Австралию...» К тому времени сестра жены выехала туда из Польши, и таким образом у нас там появились родственники, что давало основания для выезда из СССР... Паша очень расст­роился. Это сулило ему всякие сложности. Я сказал: «Паша, единственное, что я могу для тебя сделать,— это сейчас уйти из ансамбля, а уехать за границу через год».

Сказано — сделано. В 72-м году я ухожу из ансамбля и не работаю целый год... Точнее, работаю, но — певцом в рес­торанном оркестре Виталика Клейнота. Кстати, вот человек, тоже достойный войти в историю московского рока. Он, правда,


больше предпочитал джаз-рок, но все равно очень заметная в московском роке фигура.

Нашей базой было лесное кафе «Лесное». Оно считалось центром столичной «фарцы» и деловых иностранцев. Там тогда творились такие дела! На ночь закрывались все ворота и... охранялись, чтобы туда не мог проникнуть никто случайный. И потом ночь напролет начиналась такая гульба... просто — пол­ный вперед! Я, правда, положа руку на сердце, находился там исключительно из музыкальных интересов и никогда в жизни не связывался ни с «фарцой», ни с валютой, ни с какими-то другими сомнительными делами.. Меня это просто не «грело» — никогда! Просто-напросто. Понимаешь? Естественно, мой про­щальный вечер был в ресторане «Лесной». Очень серьезный был вечер, но я, к сожалению, простите, так тогда «ужрался», что почти ничего не помню. Одно могу сказать: в этом «Лесном» я получил «кейф», который в России, наверное, был для меня са­мым серьезным «кейфом». Какую только музыку мы не играли! Я пел Рэя Чарлза, Тома Джонса, даже начинал петь входив­ших тогда в моду итальянцев... Одним словом, в «Лесном» была полная свобода! Прощальный вечер и — все: соскок!

  • Легко удалось уехать?

  • Очень легко. И знаешь почему? Во-первых, я сделал очень серьезную прическу. Ну это ладно. Во-вторых, у многих тогда Австралия ассоциировалась со страной, где живут сплошные папуасы. Помню, прихожу на соответствующий пункт, а там сидит майор. Сидел он, сидел, смотрел, смотрел, а потом, этак удивленно меня и спрашивает: «Это шо к нам за папуас пришел?» Я, конечно, так скромно и тихо говорю: «Уехать хочу».— «Куда?» — сразу вскинул он на меня взгляд. «В Авст­ралию»,— говорю я, а сам боюсь глаза поднять. Тогда он хлоп по столу: «Так! Ты шо... шутки к нам пришел шутить, гад. Ды я тебя...» Он на полном серьезе подумал, что я к нему «прикалываюсь», поскольку в его понимании что Австралия, что Новая Гвинея... было одно и то же. Но это так — шутливо рассказанные детали. В общем, с выездом все прошло нормаль­но. Мать и папа мой мне сказали: «Хочешь — езжай, но, пожалуйста, сиди там тихо и не хули место, где ты жил. Делай там свое дело, и мы тебя не тронем... Короче, будь здо­ров!»

Приезжаю в Австралию — прямо к родственникам, однако все равно первые шесть месяцев морально оказались для меня невыносимо тяжелыми: с большой и веселой эстрады я попал в маленькое и тоскливое дело — как раб древнего мцра, среди сверкающей и надменной роскоши Запада я должен был, напри-


мер, подобно улыбающейся машине, безропотно и часы напро­лет паковать в магазине рубашки....

Но никогда в жизни я не смотрел назад... Я верил в свое «Я» и готов был на любые трудности, хотя ни языка, ни условий буржуазной жизни я толком не знал. Вскоре я нашел заинтере­совавшегося мною менеджера, который для начала попробовал меня на телевидении. Однако вопреки моим предвкушениям от меня хотели не того, что я мечтал петь, а «Калинку-малинку», «Во саду ли, в огороде...» и даже танцев вприсядку. Ты представляешь мое положение, а тут еще — как издевка — танцы вприсядку! Позже я понял, что я просто попал не в те те­лепередачи, потому что встретился не с тем человеком. Ничего не оставалось, как бросить это дело и пойти петь в ресторан с надеждой быстрее проявить себя через ресторанные под­мостки. И, надо сказать, это мне удалось. Меня довольно скоро там заметили и полюбили за то, что я быстро научился говорить, петь и играть по-ихнему, то есть — не только по-английски. Желая поскорее войти в колею, я начал постоянно слушать радио, а радио там — колоссальное. Слушать радио и параллельно писать и записывать свои вещи. Со временем у меня образовались горы кассет с записями моей музыки. Естественно, большая часть записей делалась на английском языке. Все это позволило мне начать выступления в ночных клубах, где ко мне был проявлен довольно заметный интерес. Нашлись добрые советчики: дескать, сходи в компанию, специ­ализирующуюся на закупке музыкальных материалов, и пред­ложи свои «изобретения». Я так и сделал.

Пришел и встретил там одного хорошего «чувачка», которо­му на ломаном английском языке кое-как объяснил, что около полутора лет назад прибыл из России и хотел бы реализовать музыку, которую пишу сам. Он, недолго думая, согласился по­слушать мои труды. Я поставил. Он прослушал. Понял, что — сырое, но что-то там сильно проглядывает. Дальше он свел меня со своим приятелем, который до сих пор является моим самым близким другом. Он новозеландец, живет в Австралии, много ездил по Америке, по Англии, у него очень серьезный рок — и поп-бизнес, мы с ним основательно «завязались»: фактически вместе стали «крутить» «дело». Он научил меня всему. Он меня одел. Он меня причесал. Он меня побрил. Он меня постриг... А вот насчет еды сказал: «Первым делом, отец, на диету! Если не обретешь нормальную форму, то гуляй». Действительно, я выг­лядел к тому времени каким-то разожравшимся «гавриком». И это было естественно для человека, которому вдруг стала дос­тупна такая жратва, какую он до сих пор мог видеть только в иностранных журналах. Делать было нечего, и я с ходу поху-


дел на 22 килограмма! Ты можешь себе представить, какой это для меня был стимул? Когда я пришел в нормальный вид, мы с ним набрали толковый оркестр.

  • А деньги где взяли?

  • Для этого не нужны были деньги. К нам набрались ребята из целой кучи бродячих музыкантов. Австралия очень молодая страна, и там тоже что-то можно, а чего-то нельзя. Был найден и арендован подходящий клуб, каких там очень много. Мы назвали его «Клуб профессиональных музыкантов». Фак­тически это был первый в Австралии клуб, где постоянно пред­лагалась живьем самая современная музыка. К нам быстро при­шла известность. Большое дело сделала для нас блестящая аку­стика арендованного зала. Сюда стали съезжаться меломаны со всего Сиднея, чтобы послушать, что мы делаем. Мы играли очень прогрессивную музыку... даже для Австралии, потому что у нас подобрались очень сильные музыканты. Параллельно мне повезло и с контрактом, который был подписан со мною на три года благодаря опять-таки моему новому другу. Контракт был подписан финансовым директором Пола Маккартни...

  • Постой! Перебью! У нас тут говорили, дескать, ты почти сразу попал к Харрисону в первое отделение его концерта...

  • Никогда и ничего подобного не было. Это просто какие-то «красивые» слухи, которые, впрочем, сам понимаешь, мне не совсем по душе хотя бы потому, что я при всем моем почтении к «Битлз» не мог бы изменить своей приверженности к Рэю Чарлзу. А вот насчет Маккартни я уже все сказал. Точнее, почти все. Остальное — чуть погодя. А пока вернемся к конт­ракту. Контракт позволил мне выпустить два больших диска. Это, прямо скажу, для эмигранта очень хорошее начало.

Созданный нами оркестр около десяти лет пользовался в Сиднее настоящим авторитетом. Это для Австралии достиже­ние. Разумеется, это принесло мне нормальные деньги, а для тех времен — даже очень... нормальные. И этот бизнес я сделал, практически начиная с нуля. Однако для музыкальной индуст­рии Запада и после двух больших дисков, среди которых встре­чались и «хитовые» вещи, я продолжал оставаться довольно «зеленым» вариантом, хотя и это, честно говоря, далось мне крайне трудно. Для движения вперед требовался громадный рост, на который, скажу, не скрывая, в одиночку я просто не был способен.

Уже то, что я до конца не владел английским языком, создавало огромные проблемы, а если еще учесть, что я попал в самую гущу сленга, то вообще, как говорится, туши свет и ве­шай трубку... А ведь теми, кто говорил на сленге, я должен был руководить... и не просто «рукой водить», а руководить по-нас-


тоящему, конкурентноспособно. Бывали дни, я чувствовал, что уже не выдерживаю окружающего напряжения. В такие часы один друг, словно это было на Родине, говорил мне: «Держись! Ты же — «Чапаев». «А я был «Чапаев», но — тут же надо было не рубиться, а что-то такое сказать каждому музыканту, чтобы он тебя действительно уважал... Не знаю уж, помог ли мне Чапаев, но я выдержал до конца, и меня признали! Видимо, тут помогло мне все вместе, а главное, как говорится, наша советс­кая закалка. На концерты к нам стало не попасть. У нас в одно время были сплошные аншлаги.

За это время я три раза представлял Австралию на междуна­родных конкурсах. За один из них, выигранный в Японии, я по­лучил рояль. Вскоре со мной подписали второй большой, ми­рового значения, контракт, благодаря чему вышли еще две большие пластинки. Именно с этими пластинками связана одна из моих песен, занявших четвертое место, что я считаю са­мым большим успехом, который теперь вряд ли мне суждено превзойти.

  • С кем из мировых звезд тебе приходилось встречаться? Назови особо запомнившиеся встречи!

  • Встреч было очень много. Например, с Бобом Диланом, Элтоном Джоном, Дюреном Дюреном, Стиви Никсом... Но, ко­нечно, главная и самая впечатляющая для меня встреча — это встреча с Рэем Чарлзом... Можно, я о ней расскажу?

  • Еще бы я сказал «нет»...

  • Естественно, перебравшись в Австралию, я мечтал встре­титься с Рэем Чарлзом. Это мне удалось, и неоднократно, однако самым ярким было наше совершенно сумасшедшее зна­комство, оказавшееся лишь еще одним штрихом в его жизни и ставшее целой эпохой для жизни моей. Случилось оно после од­ного из концертов, с которыми Рэй Чарлз прибыл тогда в Сид­ней. Знакомые ребята чудом провели меня к нему за кулисы. Там это сделать не так просто, как здесь. Там стоят вот такие вот и стоят вот так, и, сам понимаешь, никого... кроме строго оговоренных лиц. Короче, попал.я за кулисы вместе с куч­кой привилегированных людей, которые хотели его «потрогать». Когда я его увидел, он пошел... Он слепой... Его, как всегда, вел специальный человек. Он шел к машине. Вышел из дверей, и мы все сразу к нему бросились. Все кричали: «Ты молодец, Рэй! Так и надо, Чарлз!» Я, говорю это честно, очень сдержан­ный человек, но здесь меня словно подменили: не помню, как опередил я всю толпу и оказался лицом к лицу с человеком, которого боготворил всю жизнь. Не помню и того, что я ему ска­зал, но четко помню, что, как только он услышал мои английские слова с русским акцентом, он тут же остановился, получше по-



повернулся ко мне и спросил: «Ты кто?» — «Меня зовут Леон Бергер. Я приехал сюда из Советской России, где впервые чудом услышал и полюбил ваши песни...» — ответил я. Когда он это услышал, на его лице я прочел, знаешь, такое... смятение. Видимо, его на какой-то миг захватили непонятные сильные эмоции. На лице у него были большие очки, но это я увидел сра­зу. Я на секунду запнулся, а он... протянул мне свою огромную и мягкую, как медвежья лапа, руку и произнес: «Благосло­ви тебя Бог!» И... все! Правда, позже я написал ему какое-то громадное и дурацкое письмо, но... И чего только не бы­вает по молодости.

  • А встреча с Маккартни все-таки была?

  • С Маккартни у меня было так... Я был на пресс-конферен­ции в Сиднее. Разговаривать с ним я не разговаривал. Там было так много его поклонников, что для отдельного разговора не существовало никакой возможности. Но я с ним был вот так вот... как все люди. Говорю это не затем, чтобы себя как-то возвеличить, но, в принципе, приятно было осознавать, что ты попал в одну комнату с человеком, который уже на сто процентов вошел в историю, хотя для меня благословение Рэя Чарлза значило намного больше... лично для меня!

С недавних времен музыка стала моим основным бизнесом. Я имею довольно хорошую студию звукозаписи. Активно про­дюсирую. В Австралии я... уже считаюсь человеком, который почти что сделал свое дело.

  • Прошу прощения. Какой у тебя среднегодовой доход, если это не военная тайна?

  • Вот этого не могу сказать. Считай, что это военная тайна.

  • Тогда ты, может быть, что-то скажешь про свой об­щий капитал?

  • Ну ладно. Я дам отчасти представление о моем мате­риальном положении. Я за миллион долларов купил в очень престижном районе Сиднея двухэтажный дом с бассейном. В нем пять комнат. В гостиной площадью 55 квадратных мет­ров есть даже небольшая сцена...

  • Ну этим уже Россию не удивишь: в совхозах Подмос­ковья, например, рабочие сейчас имеют и побольше отдельные дома со всеми городскими удобствами и с хорошими садовыми участками...

  • Постой! Но у меня еще есть ресторан стоимостью около ста тысяч долларов и студия звукозаписи за триста тысяч! Ты не подумай, что я хвастаюсь, но ведь все это — с нуля!

  • Ты уже это говорил.

  • Погоди! Сори! Я сейчас «стрельну» у моего приятеля пос-



  1   2




Похожие:

Viii первая звезда судьба и рок л. Бергера iconIv это мой рок судьба и рок а. Барыкина
...
Viii первая звезда судьба и рок л. Бергера iconВзойдёт звезда, твоя судьба и скажет «В путь!»

Viii первая звезда судьба и рок л. Бергера iconVii дороги, которые рок выбирает судьба и рок а. Козлова
Свобода волос, некогда явно знавших волю беспредельности, ограниче­на короткой стрижкой. Сквозь ироническое выражение лица в какое-то...
Viii первая звезда судьба и рок л. Бергера icon‘Он… рок-звезда?’
Он вытягивает руку и отдает микрофон в первые ряды, близко наклоняясь, прося их крикнуть для него в последний раз
Viii первая звезда судьба и рок л. Бергера iconАнна Яблонская, г. Одесса
...
Viii первая звезда судьба и рок л. Бергера iconЛитературный вечер: «Звезда Марины Цветаевой»
Звучит первая часть (Moderato) Концерта №2 для фортепиано с оркестром С. В. Рахманинова. На фоне музыки слова
Viii первая звезда судьба и рок л. Бергера iconВсе меня знают судьба и рок с. Намина
Друзьями мы не были. Встречались чаще всего по необходи­мости. Правда, когда Стае перевелся из иняза на филфак мгу, виделись почти...
Viii первая звезда судьба и рок л. Бергера iconЗвезда сияет Звезда… шла перед ними
Когда же они вновь оставили за собою все земное, звезда снова явилась им. Она их ждала на чистом небесном своде, и когда их глаза...
Viii первая звезда судьба и рок л. Бергера iconВиа и рок музыка в троицке
Поэтому под словом «рок-группа» здесь следует понимать виа, исполняющие музыку разных стилей и направлений, в основном отходящую...
Viii первая звезда судьба и рок л. Бергера iconЕсли есть надежда – ничего не потеряно судьба и рок в. Малежика
«телезвезда»,— не толь­ко сразу согласился на деловую встречу, но и предложил устро­ить ее тотчас же. Подобный поворот никак не входил...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов