мои университеты icon

мои университеты



Названиемои университеты
Дата конвертации17.07.2012
Размер353.76 Kb.
ТипДокументы

ГЛАВА 1 – МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ

Начало Музыкальная школа • Костя Чепелевский • Алла Пугачева Ресто­ран «Варшава» Первая любовь Ор­кестр Л щи Олаха • Шуроз и Рыкунин Антисоветчик Натан Пинсон • С кем жил Римский-Корсакоз? • Встреча с Ритой • Беседа в «органах».

К моменту моего появления на свет мама с папой были студентами медицинского института, учились на стоматологическом, там они и познакомились. Своей квартиры в Москве мы тогда не имели, жили на де­душкиной даче в Салтыковке.

Утром родители уезжали на занятия в институт, а я оставался с няней. Весь мой дошкольный досуг со­стоял з играх с дворовым псом Джеком. Потом в Салтыковке началась кампания по борьбе с бешен­ством, и Джека пристрелили прямо на улице, пото­му что он бегал без ошейника. Так нелепо я лишил­ся своего лучшего первого друга.

Когда мне исполнилось пять лет, погибла мама. Они с подругой переходили железнодорожное полот­но в Новогиреево. У подруги на стрелке, между рель­сами, застрял каблук. Как нарочно, стремительно при­ближался состав. Не знаю, то ли подруга не могла вытащить ногу, то ли ей жаль было расставаться с туфлей, но она почему-то замешкалась. Мама пыта­лась ее оттащить — не успела. Подруга погибла сра­зу. Маму доставили в Склифосовского, но надежд на спасение не было. И она навсегда осталась в моей памяти молодой и красивой.


Отец вскоре женился, а я попал в дом к бабушке и дедушке, жившим в коммуналке на Калужской пло­щади, как раз напротив гостиницы «Варшава». Ба­бушка вела прямо-таки светскую жизнь, часто быва­ла в театрах, ходила в кино, посещала выставки. Дед старался не отставать от нее, хотя больше помогал отцу в изготовлении зубных коронок и протезов. Отец практически кормил всю семью, хотя и жил отдель­но от нас.

К музыке, не знаю в силу каких причин, я тянул­ся с раннего детства. Отец почувствовал мое влече­ние, и, когда я пошел в первый класс, то есть стал серьезным человеком, он подарил мне немецкий ак­кордеон «Хоннер». Помню своего первого учителя му­зыки — Сергея Рафаиловича Сальникова. Методика его преподавания была предельно проста: играть сле­довало медленно и ритмично. Он научил меня опре­деленным навыкам, которые я потом с успехом исполь­зовал в работе с музыкантами. Сергей Рафаилович, например, мог сказать: «Вот сегодня уже лучше», хо­тя я точно знал, что это не так. Но похвала учите­ля меня вдохновляла. Впоследствии, когда я руково­дил оркестром и к нам приходил новичок, и играть-то толком не умевший, моя оценка «сегодня уже луч­ше» хотя и вызывала у кого-то смешок, тем не ме­нее стимулировала всех, и ребята действительно иг­рали лучше.

Сергей Рафаилович преподавал в музыкальной шко­ле, что находилась на улице Димитрова. Улицу, ка­жется, переименовали, но школа существует там и поныне.
Едва я научился играть на аккордеоне, Сер­гей Рафаилович посоветовал отцу отдать меня в му­зыкальную школу — это, считал он, расширит мое образование, откроет дорогу в мир большой музыки. Беда заключалась в том, что аккордеон считался то-


гда буржуазным инструментом, в школе преподавали только игру на баяне. Пришлось отцу покупать мне и этот инструмент. Поскольку аппликатура левой ру­ки для баяна и аккордеона одинакова, а правую руку я без проблем «перестроил» с клавиш на кнопки, то вступительные экзамены в музыкальную школу № 7 Октябрьского района я сдал успешно.

Музыка в полном смысле слова захватила меня. Учился я хорошо, легко осваивая и сольфеджио, и теорию музыки. Особенно нравилось играть на бая­не русские песни, к которым меня приучил еще Сер­гей Рафаилович. Много я тогда выучил обработок русских песен. Широта их мелодий волнует меня до сих пор.

Был у нас такой преподаватель — Платонов, за­ведующий отделением баяна. Как-то прихожу к не­му в класс сдавать зачет, а он спрашивает:

  • Ну, как твое имя-отчество?

  • Михаил Захарович.

  • А-а, Захарович, и на баяне играешь?

Я никак не мог сообразить, какая существует связь между баяном и моим отчеством. Наверное, если бы я сказал «Михаил Абрамович», подобный выпад был бы более уместным. Видимо, он заготовил свои сло­ва именно на такой случай и ожидал какой-то реак­ции, но ее не было. Дома я рассказал о Платонове бабушке, и она долго возмущалась по его адресу: «Ах, какая сволочь, какой антисемит, а еще препо­даватель».

Честно говоря, в дальнейшей жизни, если не счи­тать государственного антисемитизма, который был неотъемлемой чертой советского режима, с другими проявлениями негативного отношения ко мне по при­чине национальности в России я не сталкивался. Все­му хорошему во мне я, безусловно, обязан простым


русским людям, а от евреев в Советском Союзе, в общем, ничего доброго не помню. Тогда слова Пла­тонова по причине моего малолетства не вызвали во мне острой реакции, хотя и удивили. Я был одержим идеей, что нужно прежде всего научиться хорошо иг­рать. Это потом, с годами, я понял, что, почему и зачем.

До поры до времени мы жили в восьмиметровой комнатенке на Калужской площади, ко вскоре нам дали большую двухкомнатную квартиру на Ленин­ском проспекте, около зоомагазина, и семья ненадол­го объединилась: в одной комнате поселились отец с женой Ниной и их сыном Володей, в другой — ба­бушка и я. Дедушка к тому времени уже умер. Отец купил пианино «Красный Октябрь», и скоро я вы­учился играть и на фортепиано.

В свободные дни мы с пацанами шлялись по Ле­нинскому проспекту. Я уже слыл в округе популяр­ной личностью, потому что умел играть на несколь­ких инструментах. В компаниях это ценилось, и неудивительно, что в меня влюбилась девочка из до­ма № 83. Ее звали Вера Баранова, и она была на год старше меня. Мы с ней ходили на танцы в «крас­ный уголок», размещавшийся в доме № 81. А потом до одури целовались в подъездах. Я приходил домой с искусанными и опухшими губами. Как-то дома мне сказали:

— Где ты по вечерам шатаешься, даже позвонить
не можешь?

Я не выдержал и с гордостью выпалил очередную глупость:

— Ну кто виноват, любит она меня!

Однажды мы с Верой забрели на каток. Вдруг под­ходит ее старший брат и, ни слова не говоря, начи­нает меня метелить. Ребята попытались утихомирить


его, но он был здоровый лоб — отделал так, что ме­ня домой на такси доставили.

Я неделю не показывался на улице, все лицо ук­рашали синяки. Сидел дома, пиликал на баяне, го­товился к экзаменам в музыкальной школе. Вдруг звонок в дверь. Открываю — брат Веры.

  • Поговорить надо. Дома никого не было.

  • Заходи.

  • Это ты играл сейчас?

  • Ну я.

  • Красиво. Сыграй еще. Я насупился, но сыграл.

— Ты извини, я тогда не хотел. Но ты тоже не
прав. Вы собирались с Верой в театр идти. Ты взял
у нее три пятьдесят и не отдал. И до сих пор не от­
даешь. А мы, может, тоже нуждаемся...

Я наконец-то понял, за что меня побили.

— Спасибо за урок.

Больше мы с Верой не встречались.

Чтобы закрыть тему «детских Любовей», упомяну еще об одном случае. Летом я подрабатывал аккор­деонистом в пионерском лагере. Сам уже вышел из пионерского возраста, жил в палате с вожатыми и вообще ощущал себя и в прямом и в переносном смысле на голову выше своих сверстников. Играя на сборах и вечерах, я между делом влюбился в девоч­ку из первого отряда Катю Ржевцеву. После отбоя я прибегал к ее палате, она вылезала через окно, и мы уединялись за территорией лагеря и всласть целова­лись. Однажды нас застукал ее брат, который рабо­тал вожатым в одном из отрядов. Вытащив меня за шкирку, он устроил нешуточный разнос: «Ты знаешь, что я с тобой сделаю?! Ты знаешь, что наш папа в Кремле работает?! Даже думать не смей о Кате! Мы


люди и разных национальностей, и разных положе­ний! Так что лучше навсегда забудь о ней! Преду­преждаю в первый и последний раз!» Я не знаю, что бы мог Юра Ржевцев сделать со мной, но их папа действительно работал в Кремле... портным, он шил ратиновые пальто и креповые костюмы для членов Политбюро.

Когда Юра таким образом «обломал» меня, я ми­гом переключился на другой объект — стал открыто ухаживать за другой девочкой, Инессой Тракслер. Она была немкой по происхождению, училась живописи, прекрасно рисовала шаржи и нравилась мне наравне с Ржевцевой, разве что нежности я получал от нее меньше, чем от Кати.

Вот так я проводил время в пионерских лагерях.

Иногда у нас вспыхивали драки — двор на двор, улица на улицу. Драки большей частью бессмыслен­ные. Ну, пришли с пацанами на танцы в «красный уголок», а он довольно далеко от нашего дома. Кто-то нам сделал замечание, мы ответили. Нас попро­сили удалиться. Вышли, сели на дорожку, где люди прохаживались, играем на аккордеоне и гитаре, це­пляемся к девчонкам — все нормалек. Вдруг из «крас­ного уголка» вываливает кодла. Выхватили наши ин­струменты и начали нас молотить. А мы их. Но нас было меньше. Поэтому и больше досталось.

Я говорю приятелю:

  • Коль, что у тебя под глазом?

  • Пустяки. Пусть не лезут!

Пошли к себе во двор, подняли свою рать. Верну­лись, а танцы уже закончились, все разошлись. С до­сады отлупили других, первых попавшихся. Так то­же бывало.

Жить с нами новая семья отца не очень-то жела­ла. Обострились их отношения с бабушкой. Теперь,


по прошествии многих лет, я понимаю, что не так просто ужиться под одной крышей, но тогда, конечно, я был на бабушкиной стороне полностью. Дело кон­чилось тем, что отец купил однокомнатную коопера­тивную квартиру на улице Удальцова, куда мы с ба­бушкой и переехали. Смешно сейчас вспоминать — эта квартира стоила всего 1400 рублей.

Мои успехи в общеобразовательной школе остав­ляли желать лучшего, кое-как я переползал из клас­са в класс. Особенно не нравились мне точные пред­меты — алгебра и геометрия. Помню, математику у нас преподавала сухая, чопорная особа по имени Ана­стасия Пантелеймоновна. По-моему, ее «любил» весь класс. Мы дали ей прозвище Пантя и сочинили на манер уравнения такой стишок:

Дано: Пантя лезет в окно. Допустим: Мы ее не пустим. Требуется доказать: Как она будет влезать.

В школе производился набор в эстрадный оркестр. Я уже вовсю лабал на аккордеоне и фоно, поэтому меня взяли сразу. Кто-то из музыкантов рассказал обо мне в другой школе, и я стал играть уже в двух оркестрах. Тогда я познакомился с Костей Чепелев-ским, который остается моим другом и по сей день. Костя играл на тромбоне в самодеятельном оркестре клуба фабрики Госзнака, что на Большой Ордынке. Однажды он привел меня туда. Я был долговязым подростком лет тринадцати, во фланелевых шарова­рах, а там — взрослые мужики в модных костюмах и заграничных галстуках. Руководил оркестром Ми­хаил Дубин, тромбонист из Большого театра.

Играли они будь здоров, выдавали такое утесов-скос звучание, что я просто обалдел. Меня взяли на


аккордеон. Два раза в неделю у нас проходили ре­петиции, а под выходные и на праздничных вечерах мы показывали свою программу. Все делалось, ко­нечно, бесплатно: кто тогда думал о деньгах, счасть­ем было просто играть.

Потом из оркестра ушел пианист, и я сел за фор­тепиано. Пришлось основательно заняться и этим ин­струментом. Благодаря абсолютному слуху мне удалось заметно продвинуться в техническом плане. Мы — группа музыкантов, человек семь-восемь,— даже отделились от большого оркестра, создали свой маленький диксиленд, чтобы играть более современ­ную музыку. Выступали в разных местах: в «Аэли­те» на Садовом кольце, в «Синей птице» на улице Чехова...

Рядом с «Метрополем», в Третьяковском проезде, размещалась Мосзстрада. По молодости лет мы не знали, что это за организация, внутрь никогда не за­ходили. Но на улице ежедневно с четырех до шести собирались безработные музыканты, иногда до двух­сот человек приходило. Эта толкучка в народе назы­валась «биржей». Потом появлялись музыканты, име­ющие работу, и производили набор на вечер, выдавая по «десятке» на брата. Там же заключались сделки и на всякие праздничные вечера, обменивались теле­фонами на будущее... Мы тоже иногда находили там халтуру.

Уже с четырнадцати лет я слушал «Голос Амери­ки», где джазовые программы вел знаменитый попу­ляризатор музыки Уиллис Кановер. Люди моего по­коления помнят умопомрачительно красивый баритон, звучавший на фоне блюза: «Зе войс оф Америка. Джаз ауа...» По по «Голосу Америки» передавали так­же новости и политические обзоры. Может, кто по­мнит: «А сейчас у микрофона Авива Ликуч,..»? И ка-


пля по капле шел долбеж тоталитарной системы. Вот где, вероятно, истоки моих антисоветских настроений. Уже тогда я мотал себе на ус: ага, вот, значит, как, а ведь программа «Время» передает совсем иное.

Когда-то музыкантов стращали лозунгом: «Сегодня ты играешь джаз, а завтра Родину продашь!» Слава Богу, в мои времена никто уже не призывал «разо­гнуть саксофоны». Работали прекрасные оркестры Утесова, Рознера, Лундстрема, Людвиковского...

Вадим Людвиковский руководил оркестром Всесо­юзного радио и Центрального телевидения. У него играла целая плеяда знаменитостей: Гаранян, Козлов, Зубов, тромбонист Бахолдин, басист Сатановский, ба­рабанщик Гареткин — мы знали этих музыкантов в лицо и завидовали им белой завистью. Они играли советские песни — другого за редким исключением не разрешалось, но подавали их в современной джа­зовой трактовке. Помню, как меня восхищала у них обработка знаменитых «Подмосковных вечеров»...

У Лундстрема пела Майя Розова — молодая инте­ресная женщина, певица джазового плана. Потом она уехала в Америку вместе с тромбонистом Аликом Ша-башовым.

Эталоном для нас стал Юрий Саульский, органи­зовавший ВИА-66. Вокальная группа у него пела в стиле Рэй Конифф, но с элементами импровизации, поэтому ее творчество выглядело более современным. У Саульского играл мой приятель Толя Соболев, со­листом был Вадим Мулерман. Он зажигательно ис­полнял «Хава нагкла», что было верхом прогресса, ибо еврейская тема негласно запрещалась. Саульско­го уважали все, потому что, помимо прочего, он был джазовым композитором — кто не знает его знаме­нитого «Черного кота». Позже, уже работая с ансамблем «Лейся, песня», я много общался с Юри-


ем Сергеевичем, так как мы тоже играли немного от-джазированную музыку, и у меня подобрались дос­таточно продвинутые в этой области музыканты — саксофонист Сергей Левиновский, барабанщик Во­лодя Заседателев (в будущем муж Надежды Бабки­ной). Иногда Саульский брал ключ от комнаты при­емов в Союзе композиторов, звал меня и показывал какие-то новые свои песни... но это было уже гораз­до позже.

В восьмом классе меня оставили на второй год. Из дневной школы я сразу ушел и поступил в ШРМ — школу рабочей молодежи. Может, рабочая молодежь там училась тоже, но основной контингент составля­ли второгодники, вроде меня, переростки-хулиганы и девицы легкого поведения. Чтобы поступить в ШРМ, формально требовалась справка с места работы. Отец взял меня к себе в поликлинику учеником зубного техника. Я немножко покопался там с воском, это дело мне, что называется, не повкусилось, но справ­ку получить удалось.

В вечерней школе я сразу же организовал эстрад­ный оркестр, и мы бесплатно играли на всех торже­ственных мероприятиях и вечерах отдыха. За это мне прощались все прогулы. Получив свидетельство об окончании восьмилетки, я почувствовал себя вполне образованным человеком, а потому не остановился на достигнутом.

Появилось желание всерьез заняться музыкой. В музыкальной школе мне привили какие-то азы, нау­чили разбираться в сольфеджио, но я оставался ди­летантом, которого выручали в основном способно­сти, а не глубокое знаняе предмета.

Случайно попалось на глаза объявление о приеме на подготовительные курсы музыкального училища


имени Ипполитова-Иванова. В принципе, мне было безразлично, на каком отделении учиться, лишь бы получить систематическую профессиональную подго­товку. Меня взяли на дирижерско-хоровое, потому что там оставалось несколько свободных мест.

Прозанимавшись полгода на курсах, я сдал на от­лично вступительные экзамены по специальности (об­щеобразовательные — на тройки) и стал студентом.

Меня увлекало всё: и хоровая музыка, и дирижи­рование, и инструментоведение, и аранжировка. К та­кой учебе я чувствовал вкус. Но некоторые дисцип­лины раздражали своей бесполезностью, и на первом месте здесь стояла политэкономия, по которой я сда­вал зачеты с превеликим трудом. Нынешнему поколе­нию учащихся можно только позавидовать: они и по­нятия не имеют об этом уникальном по нелепости и никчемности предмете, слава Богу, канувшем в Лету.

Многому из того, что я знаю и умею, я обязан преподавательнице гармонии Нине Борисовне Андри­ановой — молодой красивой женщине, в которую я тайно влюбился. Она научила меня по-настоящему разбираться в музыке, привила еще большую любовь к джазу.

В то время мы организовали небольшой джазовый состав из студентов училища: фортепиано — Михаил Шуфутинский, контрабас — Анатолий Соболев (сей­час он профессор института Гнесиных), ударные — Леонид Рубец (ныне преподаватель Гнесинского учи­лища).

Однажды в Большом зале училища состоялся кон­церт студенческой самодеятельности. Присутствовали какие-то важные персоны из райкома партии, упра-Мсния культуры, районо. Программа была солидная: ■ыступали струнные квартеты, пели дуэты, звучали фортепианные сонаты. Вдруг выходим мы. Нас пред-


ставили как трио современной музыки от класса Ан­дриановой. И как начали мы шпарить джаз... Пер­вую пьесу сыграли, директор училища Гедеванова в обмороке — ей стало дурно от нашей музыки. Вто­рую пьесу нам сыграть так и не дали, дружинники заставили покинуть сцену. Мы ушли с чувством глу­бокого разочарования и с еще большим желанием продолжать начатое дело.

Поскольку я рос практически один, мне рано при­шлось привыкнуть к самостоятельной жизни, к фи­нансовой независимости от кого бы то ни было. Бу­дучи студентом, я играл на вечерах и в ресторанах, писал оркестровки и знал, как выбить из этого ко-.пейку. По своему положению я казался немного стар­ше своих сверстников — маминых и папиных сын­ков, поэтому ко мне тянулись, вокруг меня собирались компании. Я мог рассказать ребятам что-то интерес­ное, иногда сводить в кафе и, главное, завоевал авторитет как музыкант.

В «Молодежном» на улице Горького (где сейчас дискотека «Карусель») играл ансамбль Алексея Коз­лова: джазовый пианист Игорь Бриль, саксофонист Алексей Зубов и другие. Когда у маститых был вы­ходной, нам, неоперившимся юнцам, разрешали по­играть по четыре-пять номеров. Я был на верху бла­женства.

В «Молодежное» ходили «центровые» — спекулян­ты, фарцовщики, тунеядцы с деньгами и примкнувшая к ним золотая молодежь Москвы. Там я познакомил­ся с Женькой Болдиным, который уже тогда выделялся среди всех своей яркой внешностью и был интересным собеседником. Мы с ним подружились. К музыке он отношения не имел, но постоянно ошивался в нашей тусовке. Потом Добрынин рассказывал, что Болдин познакомился с Левой Лещенко, стал работать у Ле-


ны администратором — договаривался о концертах, организовывал поездки, пока в этой эстрадной суете не встретился с Аллой Пугачевой. И на каких-то га­стролях возник их роман, продолжавшийся больше десяти лет,— с бурными сценами, взаимной ревно­стью и изменами, клятвами в вечной любви и новы­ми разрывами... Сам я никогда не был свидетелем этих сцен, но об этом шепталась вся Москва. В 1996 году Болдин привозил в Москву знаменитого Стин-га. Я думаю, что он еще не раз порадует Москву мировыми звездами.

С Аллой Пугачевой мы знакомы с того давнего вре­мени, когда ей исполнилось лет шестнадцать-семна-дцать. Она училась вместе со мной, тоже на дири-жерско-хоровом, только курсом старше. У нее была хорошая стройная фигура, ножки такие девичьи, ли­цо в веснушках и копна рыжих волос, чуть ли не до пояса. Одевалась она очень эффектно, и мальчишки новею за ней ухлестывали.

Алла часто бывала у нас дома, и бабушка каждый раз укоряла ее за длину юбки: «Как можно ходить В таком виде?! Нельзя же так коротко!» — ка что я с видом знатока отвечал: «Бабуля, ну если есть что показать — почему не показать».

Наша директриса Гедеванова слыла отпетой ретро­градкой не только в музыке, но и в том, что каса­лось одежды учащихся: у кого из девчонок юбка чуть ныше колена — могла не пустить на занятия или ныгнать с урока, о джинсах вообще разговоров быть не могло. Пугачевой доставалось больше всех.

Иногда мы с Аллой прогуливали занятия. Особен­но не хотелось идти на академический хор. Занятия начинались в девять утра, а нас клонило ко сну. По­тому после первого часа мы обычно сбегали. Шли


или ко мне или к ней, она жила на Крестьянке, за сотым универмагом, почти у самого училища. Час­тенько, прогуливая занятия, спускались в подвал учи­лища, там располагались классы для индивидуальных уроков. Просили кого-нибудь из отличников взять ключ на свою фамилию — отказать никто не мог, потому что я был авторитетом,— и начинали там джазовать. Я садился за рояль, кто-то приносил кон­трабас, Алла пела. Причем пела так же хорошо, как поет сейчас. Но тогда она исполняла песни на ка­ком-то немыслимом пол у болгарском, полуюгославском языке и по ходу придумывала такие словосочетания и приемы, которых никто из нас, включая ее саму, не знал. Однако получалось очень лихо, в такой ульт­расовременной манере, к которой в Европе певицы пришли лет через десять. Мне страшно нравилось ее пение.

Вообще студенты училища негласно делились на «правых» и «левых». «Правые» безропотно подчиня­лись всем установленным здесь правилам, участвова­ли в так называемой общественной жизни училища, пресмыкались перед начальством и, наверное, стуча­ли друг на друга. Мы с Аллой относились к другой категории: вели себя достаточно независимо, иногда даже дерзко, могли пропустить те предметы, на ко­торые не считали нужным тратить время. Тем не ме­нее благодаря каким-то своим способностям и неудер­жимой энергии мы прорывались сквозь зачеты и экзамены, и каждый из нас, пусть с трудом, но по­лучил свой диплом. В конечном счете выяснилось, что несколько человек из нашей кодлы даже оказа­лись лучшими студентами, и Алла в том числе.

Основная моя халтура в годы учебы — ресторан «Варшава». Там полагалось работать шесть дней в


неделю, но я мог приходить только три раза, осталь­ные дни играл мой приятель Миша Окунь — джазо­вый музыкант. Руководил оркестром Александр Ер-молаевич Стрелец — пожилой представительный еврей. Я думаю, что по отчеству он был никак не Ермолаевич, а скорее, какой-нибудь Шмольевич, но поскольку Стрельца избрали в партком Московского объединения музыкальных ансамблей, то для более удобного произношения его имени другими членами парткома пришлось нашему руководителю несколько «обруситься». Он был высоким красивым мужчиной, имел некоторую слабость к женскому полу и очень здорово и смешно играл на кларнете. Когда начина­ли сыпаться заказы от публики, Александр Ермола-свич, чтобы не запятнать честь члена парткома, бы­стренько упаковывал свой инструмент и говорил нам торопливо:

— Так, я сейчас ушел, ничего не знаю, ничего не
слышал, вы играли без моего разрешения.

Кто-то бросал вслед:

— «Я ушел» — музыка Цфасмана.

Пыла у музыкантов такая поговорка, возникшая из Песенки «Неудачное свидание».

Однако когда делили чаевые, Александр Ермолае-нич принимал в этом активное участие. Ко мне он относился хорошо, позволял приходить через день, Котя временная работа запрещалась.

Основная наша публика — завсегдатаи бильярдной, СС в шутку называли «академией», которая находи­лись рядом с рестораном,— «академики». К вечеру ♦нкадемики» заканчивали игру и перемещались в «Нлршаву», где для них заблаговременно накрывались полы. Иногда ресторан вообще закрывался, никого и i посторонних не пускали, и мы играли только для них. Они заказывали популярные тогда «Хава наги-


лу», «Семь сорок», «Купите папиросы», «Сулико», «Лезгинку», бабаджаняновские песни. «Академики» нас очень уважали и платили хорошие чаевые.

В восемнадцать лет — возраст вполне солидный — я страстно влюбился в Таню Ростову, симпатичную студентку нашего училища. Она ответила взаимно­стью, и наши товарищеские отношения естественным образом перешли в отнюдь не товарищеские. Хоро­шо, если бы так оно и осталось, но мы почему-то считали, что обязательно должны пожениться. Осо­бенно на этом настаивал я.

Мой отец был категорически против, ее родители тоже возражали: «Девочка должна прежде всего по­лучить образование, а уж потом...» Но мы настояли, и нам даже сыграли свадьбу в «стекляшке» напротив метро «Парк культуры». Свадьба получилась шумной, веселой. Александр Ермолаевич Стрелец шутил по поводу таких мероприятий: «Свадьба была — винег­рету, бля, двадцать буханок хлеба!»

Непонятно, зачем нам все это понадобилось. У нас была своя компания, мы могли и так заниматься лю­бовью когда хотели.

Жить переехали к Тане на дачу. С отцом я не об­щался, с бабушкой тоже возникали бесконечные про­блемы, и прежде всего из-за моей женитьбы. Толь­ко чудом мне удавалось учиться и при этом еще немного подрабатывать.

Наступило лето, и наш скоропалительно созданный союз так же стремительно и распался. Когда мы на­ходились на положении жениха и невесты или лю­бовников, нам все нравилось — интриговала сама не­легальность наших отношений. Став мужем и женой, мы и не предполагали, что взвалили на собственные плечи огромный груз ответственности. К сожалению, испытания не выдержали ни она, ни я. Пошли ка-


кие-то упреки, ссоры, скандалы. Уже на втором ме­сяце нашей супружеской жизни мы начали возею из­менять друг другу. Я уехал на пару недель на ка­кую-то халтуру и там дал жару... Она оставалась одна и тоже, думаю, не упустила своего. Как это бы-иаст в порыве страсти, мы еще до женитьбы поведа­ли друг другу о наших предыдущих похождениях, по­этому она хорошо знала всех моих девчат, а я — всех ее парней. Таня была интересной девушкой, и отбоя от кавалеров у нее не наблюдалось, да и я был не промах, так что в этом деле мы преуспели оба.

Потом был суд, развод, нам давали две недели от­срочки: «Может, передумаете?» Но мы не передумали.

Спустя десять лет, будучи уже женатым на всю ос-ташиуюся жизнь, я вместе с семьей отдыхал в Сочи. Мы купались, я стоял по колено в воде и вдруг ус­лышал женский голос:

— Миша, Миша...

Оглянулся — это была она, моя первая жена. Я подошел, перекинулись парой слов.

  • Как ты живешь?

  • Ничего, нормально.

  • Женат?

  • Да, вот сын...

Больше мы с ней не встречались. Она не пришла ни на один мой концерт. И ни разу не позвонила. Может быть, ее нет в стране. Но, скорее всего, Та­им просто не хочет. Не все наши ровесницы выглядят достаточно хорошо, чтобы через двадцать пять — три­дцать лет вновь напомнить о себе... Возможно, это одна из причин, но все-таки жаль...

Мало-помалу я приобщался к эстрадной жизни. Во ирс-мя очередных каникул я узнал, что на ВДНХ от-


крывается новая площадка и там собирается играть оркестр Лаци Олаха.

Лаци Олах — джазмен, барабанщик из Чехослова­кии. Это был полный, но элегантный, стильный муж­чина и всегда при бабочке. Олах мастерски манипу­лировал барабанными палочками, подбрасывал их — они кувыркались в воздухе,— потом небрежно ловил и продолжал барабанить как ни в чем не бывало. Его оркестр работал по кинотеатрам и был очень извес­тен в Москве.

Мне сказали:

— У Олаха заболел пианист, есть возможность по­работать. Ничего страшного. Поставят ноты — бу­дешь играть.

Я рванул на ВДНХ. Приезжаю в страшном волне­нии, они уже репетируют. Сел за фоно. Получил ноты, которые довольно легко прочитал. У меня все-таки имелся уже опыт работы с подобным репертуа­ром — ив «Варшаве», и немножко в «Метрополе», где был большой оркестр под управлением саксофо­ниста Владимира Смагина. Как раз попались вещи, которые я прилично знал,— фрагменты из «Серена­ды Солнечной долины», композиции Каунта Бейси, несколько чач и боссанов — в основном инструмен­тальная музыка коммерческого плана. Эти аранжи­ровки привозились из-за границы, переписывались му­зыкантами друг у друга, поэтому один оркестр был похож на другой, и все всё знали.

Я успешно сыграл у Лаци Олаха на открытии, он потом похлопал меня по плечу и с забавным акцен­том похвалил: «Оченно хорошо». Мне даже вручили десять рублей.

Летом подрабатывал я и в Москонцерте. В частно­сти, довелось аккомпанировать вокально-комедийно­му дуэту Шурова и Рыкунина. Были такие два со-


вершенно разных — и по облику и по характеру — человека. Рыкунин — высокий, статный, интеллигент­ный, с красиво уложенной прической. В нем угады­вались осанка и манера бывшего балетного танцора. Шуров — маленького росточка, толстенький, кучеря­вый, с еврейскими залысинами и короткими пальчи­ками-сосисками. Все их сценические отношения тоже строились на противоречиях, противопоставлениях. Если Рыкунин говорит «белое», то Шуров обязатель­но — «черное», и наоборот. Они пели частушки, ку­плеты, вели смешные диалоги, а мне нужно было за ними поспевать, ибо каждый раз все происходило по-другому, в зависимости от настроения и вдохновения, как у всех творческих людей. И каждый раз у меня возникали определенные сложности, потому что нот они не знали. Нужно было все подбирать на слух, запоминать, что совершенно не удавалась,— Шуров и Рыкунин начинали петь в разных темпах, не до­жидаясь моего вступления. При этом друг друга пе­ребивали, пауз никаких не соблюдали. Приходилось постоянно «ловить» их.

Шуров показывал мне какие-то свои заготовки, объ­яснял, как играть. Но едва он начинал, обязательно заходил Рыкунин и с легкой иронией говорил:

— Шура, вы думаете, этот прекрасный музыкант будет играть с ваших рук? Он не будет играть с ва­ших рук, потому что он лучше вас знает, как это надо делать.

Намучился я с ними порядочно, потому что они работали так, будто меня не существовало. Но люди смеялись, принимали их очень хорошо. Шуров и Ры­кунин были настоящими мастерами своего жанра.

Идеологом и главным выразителем наших антисо­ветских настроений в училище стал Натан Пинсон.


Он был старше меня на два года, но в училище по­ступил немного позднее. Занимался на отделении кон­трабаса. Натан обожал играть на этом инструменте, хота техника исполнения его порой подводила. Пре­подавал у них в классе потрясающий музыкант, ны­не покойный, профессор Михаил Семенович Фокин, игравший когда-то в оркестре Кусевицкого. Старый интеллигент с артистической внешностью, он всегда носил большие бабочки и жабо. Я иногда просился посидеть у него на занятиях, послушать лекции по симфонической музыке.

Помню, однажды на уроке Натан играл Фокину «Лебедя» Сен-Санса. И, как всегда, вкладывая душу в произведение, он допускал грубые технические ошибки. Ну, Натан играет, Михаил Семенович си­дит, слушает, потом достанет флягу из шкафчика, отглотнет коньячку — опять слушает. А Натан все водит смычком туда-сюда. Михаил Семенович еще прикладывается к коньячку. Потом наклоняется ко мне и вздыхает:

— Ты понимаешь, я же ему объяснял: «Лебедь — она ведь женщина!»

«Она ведь женщина!» — так это комично звучало.

Натан имел комнату в коммуналке у метро «Спор­тивная», где мы изрядно покуролесили за годы сов­местной учебы. Соседом у него был здоровый седой амбал, кэгэбэшник на пенсии. Натан называл его «па­вианом», потому что тот был похож на обезьяну, веч­но скандалил и доводил нас до исступления своими разговорами. Кэгэбэшник писал на него жалобы (на­верное, и на меня тоже, поскольку я там торчал все время) и орал в коридоре, что Пинсон — израиль­ский лазутчик, агент Моссада.

С Натаном мы дружили крепко. Человек он был, безусловно, интересный, мог поругаться со мной по


пустяку и месяц не разговаривать, а потом вдруг по­дойти, обнять и сказать:

— Знаешь, что — забыли. Забыли!

Я нот так не могу поступить, а он мог. Это боль­шое искусство.

У Натана тоже был большой роман с девушкой из нашего училища — Людой Шлепаковой. Они долго и упорно скрывали свои отношения. Натан даже хо­тел на ней жениться, а она боялась его домой при­гласить. Отец у нее был военным и имел специфи­ческий взгляд на представителей еврейской национальности. Однажды Натан все-таки попал к ним домой, и у отца даже в глазах потемнело, ко­гда он увидел, кого привела дочь.

Пинсон откровенно ненавидел советскую власть и многое на эту тему говорил с таким энтузиазмом и так аргументированно, что я невольно заражался его мыслями. Особенно он любил злить преподаватель­ницу политэкономии. Когда она с упоением развива­ла на лекции марксистскую теорию о прибавочной стоимости, Натан обязательно задавал какой-нибудь провокационный вопрос. Например, он спрашивал: «А правда ли, что Бисмарк говорил о Марксе: "С этим бухгалтером еще наплачется вся Европа"?» Препода­вательница останавливалась как вкопанная и потом сразу ударялась в истерический крик: «Вы жрете рус­ское сало, хлеб, а пытаетесь тут испоганить...» Она даже не могла сразу подобрать названия тому, что собирался «испоганить» Натан Пинсон. Или боялась произнести это вслух. Я думаю, она исправно дава­ла на Натана информацию куда следует.

С ним попадал во всякие истории и я. Однажды все та же преподавательница политэкономии приго­товила такой лозунг: «У коммунистов нет интересов, кроме интересов народа. Ленин» (за точность не ру-


чаюсь, старые партийцы меня поправят). Она сама писала эти лозунги, под трафарет. Что сделал На­тан? Он забелил вторую часть высказывания вождя мирового пролетариата. Начинается занятие. Препо­давательница поворачивается к доске, и лицо ее на­чинает багроветь. Она видит надпись: «У коммуни­стов нет интересов... Ленин». В результате последовала истерика, занятия были сорваны. Это произошло в мое дежурство. Нас вызвали в деканат на проработку. Припугнули, что отчислят. Но так как я заканчивал уже четвертый курс, посчитали, что в этом нет особой необходимости. А может, и побоя­лись выносить сор из избы. Поступили проще: мне досрочно поставили зачет по политэкономии, и я боль­ше не ходил на эти занятия.

Натан тоже закончил училище. Его взяли контра­басистом в оркестр Вероники Дударовой, но он уже твердо решил бежать из Союза.

В 1971 году я уехал из столицы и потерял с Пин-соном всякую связь. Много позже я узнал, что его посадили. И не удивился: было бы странно, если бы этого не произошло вообще. Он каким-то образом пе­решел границу и очутился в Финляндии. Пошел в израильское посольство: так, мол, и так, хочу жить на своей исконной родине. Натану разъяснили, что его нельзя вывезти из Финляндии, потому что меж­ду Союзом и этой страной существует договор, по которому беженцы возвращаются назад. Тогда он че­рез то же «окно» вернулся в Союз. Поехал на юг и в районе Черновиц попытался снова перейти грани­цу, теперь уже советско-румынскую. Румыния нала­дила очень хорошие отношения с Израилем, заклю­чив большой контракт на разработку асбестового месторождения. Натану дали точный маршрут, и он переходил границу совершенно спокойно.


Все было бы хорошо, если бы пограничник не вы­шел справить малую нужду. Увидев Натана, насто­рожился:

  • Ты куда это идешь, парень?

  • В Израиль,— не моргнув глазом ответил Натан.

  • А-а, в Израиль,— пограничник успокоился.— Так там не Израиль, а Румыния.

  • Я сначала в Румынию, а оттуда в Израиль.

  • Понятно, документы есть?

Натану припаяли «измену Родине». Когда его по­садили, уже начинался период смягчения в вопросах эмиграции. Через два года Натан досрочно освобо­дился, и его выдворили из страны. В Тель-Авиве он получил звание Почетного гражданина Израиля за то, что пострадал при переходе советской границы.

Натан мне оттуда писал. Но я уже жил в Мага­дане, а моя бабушка, боявшаяся как огня советской власти, не пересылала мне его писем. Я их нашел спустя несколько лет после смерти бабушки. Натан писал, что устроился в ресторанный оркестр, потом ресторан прогорел, он метался по стройкам и прочим местам, пока его не завлекли в свои сети ортодок­сы. Пинсон увлекся иудаизмом, закончил какие-то курсы, где его научили понимать и писать торы — священные древнееврейские тексты, и стал ходить в черной шляпе с этими штучками на висках — пей­сами.

На решение стать религиозным ортодоксом сильно повлияла будущая жена Натана — еврейская девуш­ка из Бостона. Она приехала в Израиль работать в киббуце. Киббуц — это нечто вроде советского кол-Коаа на израильский манер: бесплатная работа, сов­местный сбор урожая, изучение древнееврейских язы­ков. Там и произошло их знакомство. Они поженились и создали образцовую ортодоксальную семью, что,


впрочем, не помешало им нарожать кучу детей, а впоследствии разойтись.

Однажды — я уже жил в Нью-Йорке — Натан вдруг позвонил мне. Я встретил его на собственной машине. Конечно, меня сильно удивили перемены, происшедшие в нем. Кто бы мог подумать, что На­тан Пинсон — жизнелюб, Бесельчак, гуляка — ста­нет таким набожным.

Когда подъехали к моему дому, он спросил:

  • Мы будем кушать?

  • Разумеется.

  • Тогда давай зайдем в магазин.

Оказалось, что по их законам он не мог прини­мать пищу из моих рук, потому что я хоть и еврей, но неверующий, и тем более из рух моей жены, рус­ской. Как Натан мне объяснил, посуда тоже должна быть отдельной и стерильно чистой. Я едва скрыл улыбку.

Мы купили ему бумажные тарелки, стаканы, от­дельную еду.

За ужином Натан начал меня воспитывать:

— Миша, посмотри, на кого ты стал похож. Име­
ешь квартиру, машину, пластинки выпускаешь, в ре­
сторане работаешь. Как голливудская звезда стал! Но
ты же — еврей! Ты — человек другого мира. Не­
ужели ты не понимаешь, что мы — люди, выделен­
ные Богом? Бог всех убьет на земле и оставит толь­
ко нас.

Пинсон мне наговорил столько всякого, что я на­долго с ним расстался, слишком неприемлемыми ока­зались для меня его взгляды. Оправдываться в чем-то я не стал, хотя мог бы сказать, что за квартиру, которую на несколько месяцев предоставило мне го­сударство, я плачу всего одну треть, подержанную машину купил за четыреста с небольшим долларов,


пластинку выпустил в долг, в ресторане получаю ко­пейки — вот такая, с позволения сказать, «голливуд­ская звезда».

Позже мы неоднократно встречались с Натаном, он намного смягчился и стал по-другому смотреть на ок­ружающий мир. Очевидно, понял, что, кроме орто­доксальных идей, существует еще и реальная жизнь, которая не очень-то соответствует его взглядам.

Сейчас Натан Пинсон живет в Балтиморе, снима­ет комнату почти на чердаке, как раз напротив квар­тиры, которую занимают его бывшая жена и дети. Синагога дает Натану заказы, он пишет новые то­ры, за счет этого и кормится. Я слышал, что он со­бирается приехать в Россию читать лекции. Что ж, у него светлая голова — дай Бог ему успехов в этом Двле и во всех остальных тоже.

...Выпускные экзамены в училище у меня прини-m.i'i покойный Александр Александрович Юрлов, де­кам дирижерско-хорового факультета. Очевидно, я так адорово сдавал, что он обратил на меня особое вни­мание:

  • А что вы, юноша, собираетесь дальше делать?

  • Хочу в консерваторию поступить.

У меня действительно уже созрела мысль попробовать продолжить свое образование в Москов-й консерватории.

— Да? Приходите лучше к нам в Гнесикский.
Он как-то очень убедительно предложил это, и я

подумал: а не попробовать ли вправду туда посту­пи и,?

Отдал документы в Гнесинский институт. Конкурс большой, мест на дирижерском факультете мало. Еще до экзамена по специальности надо было пройти кол-ММиум. Прихожу на собеседование — сидят члены


комиссии во главе с Юрловым. Показываю несколь­ко произведений — что буду дирижировать. И вдруг вопрос Юрлова:

— Скажите, юноша, с кем жил Римский-Корсаков?
Чувствую какой-то подвох. Лихорадочно вспоми­
наю самые невероятные вещи.

— С женой Льва Толстого,— отвечаю.— Я читал
об этом то ли в неопубликованных дневниках Ста­
сова, то ли еще где-то.

Юрлов с завидным спокойствием уточняет:

— Я имею в виду мужчину.

Это окончательно сбивает меня с толку.

  • С мужчиной?

  • Да, да, с мужчиной.

  • Простите, в таком аспекте я не готовился.

  • Ну что вы, я имею в виду — с кем Римский-Корсаков жил в одной комнате?

  • А, понял. С Мусоргским. «Могучая кучка».

  • Так, а какие еврейские хоры Мусоргский на­писал?

Кроме «Иисус Навин», я ничего припомнить не мог.

  • Ну как же? Вам это надо знать.

  • Разве я должен это знать?

Я так и не понял, почему Юрлов решил спросить меня о еврейских хорах. Ну, собирался я дирижиро­вать «Благословляю вас, леса...». Но ведь в советской музыкальной школе произведения с еврейской тема­тикой не изучались, да их и не так много в русской хоровой классической музыке. Просто некоторые ав­торы иногда обращались к этой теме, используя ка­кие-то краски.

В общем, меня «зарезали», и это как-то сразу от­било желание продолжать учебу. Свой кусок хлеба я зарабатывал, хватало и на масло, но меня одолева­ли всякие идеи. Было, например, желание создать


джазовый квартет, чтобы играть музыку для себя, для души, и заодно выступать на всяких джем-сейшенах. Толик Соболев привел меня как-то к Козлову. По­говорили втроем, стали репетировать. В день следующей репетиции у Козлова плохое настроение. Он пришел сумрачный:

— Знаете, сегодня умер Весе Монтгомери — зна­
менитый американский гитарист...

Поиграли немного и договорились, что позовем еще Володю Яковлева по прозвищу Мышь. Тогда в Мо­скве было три классных гитариста: Леша Кузнецов из оркестра Гараняна, Саша Бухгольц, работавший у Людвиковского, а до того — у Лундстрема, и Воло­дя Яковлев. Это джазовые музыканты, на которых мы ориентировались в поисках собственного направ­ления.

С Козловым, однако, ничего не получилось — у него и помимо музыки дел было невпроворот: по об­разованию он архитектор, работал на ВДНХ, препо­давал что-то по специальности, так что наш квартет Не состоялся.

Позже я не раз встречался с Козловым. Он создал джазовый оркестр «Арсенал» — очень популярный в определенных кругах. Правда, у «Арсенала» не было таких широких гастролей, как у «Лейся, песня», и обычная публика на них не ходила, потому что они Играли специфическую музыку. Джаз у нас еще Ма­ли культивировался, хотя интерес к нему уже про­дался.

...Наш барабанщик из «Варшавы» Леня Лобковский имрсчался с одной девушкой. Однажды он мне го-Юрит:

— У моей чувихи есть подружка. Хочешь позна­
комиться? Что ты завтра делаешь?



  • В принципе, свободен.

  • В кино утром пойдем?

  • Можно.

Договорились встретиться в воскресенье в одинна­дцать утра — вечером мы работали — на станции «Рязанский проспект». Прихожу аккуратненько, вовремя, стою. Вижу, какая-то девушка тоже в ожи­дании. Может, она? Присмотрелся: симпатичная ху­денькая блондинка — в моем вкусе, каракулевая шуб­ка, мохеровый шарф, замшевые сапожки — одета по моде. Я не подхожу — может, она, а может, и нет.

Пришел Леня, стоим вдвоем. Он, оказывается, под­ругу тоже никогда ке видел. Наконец появилась Ле­нина девушка, и все сразу познакомились.

Пошли в кино. Я взял свою подружку за руку, по­пытался обнять — у меня, конечно, и мысли такой не мелькало, что Рита — так ее звали — через год с небольшим станет моей женой на всю жизнь. Я за­помнил день нашей первой встречи — 15 октября 1970 года.

После фильма мы купили вина, зашли домой к Ле­ниной знакомой. Посидели, потанцевали. Рита не пи­ла. Потом выяснилось, что ока вообще не пьет. К четырем Рите надо было на работу, она заторопи­лась, а я чувствовал, что понравился ей тоже, и очень переживал, потому что сразу хотел получить все. Пришлось отложить это мероприятие на неопределен­ное время.

Мы оставили Леню, я поймал тачку и повез Риту в Кузьминки, в парикмахерскую, где она работала дамским мастером.

  • Когда мы увидимся? — Я не выпускал ее теп­лой руки и почему-то подумал, что с ходу овладеть ею мне не удастся.

  • А ты хочешь?




  • Да.

  • Пока не знаю.

  • Дай мне телефон, я позвоню.

  • Нет, не могу. Давай через подругу.

  • А почему?

  • Родители строгие, не любят, когда мне не по делу звонят.

— Тогда ты мне позвони. Когда будет настроение.
Я попытался ее поцеловать, но она увернулась, по­
мп хала рукой и впорхнула в подъезд.

Я вернулся к друзьям, они поджидали меня доволь­ные и умиротворенные — наверное, хорошо посиде-ми. Мы допили портвейн и поехали с Лобховским на раоту, в родную «Варшаву».

Встречались мы с Ритой нечасто, днем она в па­рикмахерской, а вечером я занят. Кроме того, я под­рабатывал на разных халтурах — играл в кафе джаз, участвовал в джем-сейшнах. Но чем больше я узна­вал Риту, тем больше она мне нравилась. Она не на­доедала, была кроткой и нежной и умела слушать — В ото великое искусство. И еще она была на ред-к(>1 п. стеснительной. Я сразу усек, что никаких рез­ких движений с Ритой допускать нельзя. Я дорожил • поим отношением к ней и не хотел, чтобы у нас вот так вдруг все обломалось из-за моего нетерпения. В |Лучае какой-то острой необходимости я мог гульнуть На стороне, позвонить одной из моих прежних пас­ти и снять проблему.

Даже целоваться мы с Ритой начали где-то неде-чн через три. Нам нравилось бродить по Москве, наш 1мый маршрут пролегал от Октябрьской площа­ди до Ленинских гор. Рита обожала музыку, театр, и туг паши вкусы сходились. Я не считал себя ка-Гиниой душой и все-таки числился по цеху музыкан-iiiti профессионалов, а в ресторанах играл лишь по-


стольку, поскольку мне нужно было зарабатывать на хлеб, и вовсе не культивировал эту полублатную ро­мантику. Наоборот, я был заражен классической му­зыкой, любил Рахманинова, Шостаковича, Прокофь­ева. Еще студентом бегал в консерваторию, знал там все ходы и выходы. Я видел, как дирижировали Кон-драшин, Рождественский, Светланов... И часто я брал с собой Риту.

Пройдет десять лет, и мы с ней окажемся в Нью-Йорке, где наша театрально-музыкальная «болезнь» будет прогрессировать с утроенной силой. Мы пере­бываем во всех бродвейских театрах и театриках, пе­ресмотрим все нашумевшие постановки: «Фантом опе­ры», «Пение в дожде», «Кошки», «Ла каш э фол»... Но все это в будущем, а пока мы ходили в Большой и консерваторию, слушали Рихтера и Ростроповича.

С интимными встречами были сложности: у меня постоянно дома бабушка, у нее — кто-то из родных. А точнее, таких встреч долго и не было. Рита страш­но боялась «этого». Но однажды в отсутствие роди­телей мы оказались у нее дома, я был напорист, стра­стен, и она наконец сдалась. В дальнейшем «это» случалось у нас считанные разы — где-то, у кого-то и всегда украдкой. Только в далеком Магадане мы по-настоящему почувствовали себя мужчиной и жен­щиной...

К этому времени у меня созрело решение сменить обстановку. Почему я решил уехать из Москвы? Пер­вой побудительной причиной явился вызов в район­ное отделение милиции. До этого я успел съездить на гастроли в качестве музыкального руководителя группы Лолы Хомянц — была такая прекрасная джа­зовая певица армянка. Приезжаю, получаю повестку в казенный дом — прибыть к стольким-то часам, ка-


бинет такой-то. Теряюсь в догадках — что бы это иычило? Натан Пинсон? Вроде, последнее время мы i > виделись. А больше никакого «криминала» за МНОЙ не числится.

Ммяяюсь. В кабинете двое: один в милицейской фор­ме, другой — в военной, кэгэбэшник, как потом вы-Книлось, приехал специально для встречи со мной, i ичиг, делает вид, что читает «Правду».

Милиционер забрал мою повестку.

- Шуфутинский? Садись. Есть разговор.
Понятно, наверное, начнут прорабатывать. Так ека­
нии., профилактическая работа. Кое-кого из моих при-

й раньше вызывали на такие «беседы».

- Ходить вокруг да около не будем. У нас вот
тут. - он постучал по тоненькой серо-желтой пап-
ке,— все про вас имеется.

Интересно было бы взглянуть, чьи доносы там хра-ч.

— Не совсем понимаю, что «все»?

- Не прикидывайся. Думаешь, что все забыли о tun них «выступлениях» с Пинсоном, по нему давно тюрьма плачет. Ты, вроде, серьезной музыкой увле­каешься, а что у тебя за окружение? Какие-то кри­минальные элементы: один у нас скоро на лесопова­ле ударным трудом займется, другой на заметке, тоже и огнем играет.

Военный отложил газету и с ходу включился в раз-' пр:

— По нашим сведениям, вы собираетесь участво-|| 11 ь со студентами консерватории — мы их всех уже 1НЯСМ — в незаконной демонстрации во время визи-1н Никсона.

Действительно, какой-то разговор с кем-то был, но

же не мог вспомнить, когда и с кем. Все проис-

ИОДИЛо на уровне обычного трепа. Конечно, никаким


диссидентом я не был, но, если честно, советской вла­сти никогда не сочувствовал.

  • Не знаю, о чем вы.

  • Короче, Шуфутинский, не лучше ли вам уехать из Москвы? На некоторое время. Вы получили дири­жерский диплом?

  • Да.

  • Мы поможем найти работу.

  • И где именно?

  • В Красноярском музыкальном театре нужен по­мощник дирижера.

Я сразу представил, что это за работа: сидеть и переписывать ноты, потом раздавать их музыкантам...

  • Спасибо, у меня уже есть работа.

  • Это в «Варшаве», что ли? — скривился мили­ционер.— Та еще шарага.

  • Нет, ты серьезно подумай над нашим предло­жением,— кэгзбзшник, не церемонясь, перешел на «ты».— Вот тебе телефон. Через две недели позво­ни, сообщи, что ты решил.

Звонить я не стал. Для себя же извлек из «бесе­ды» один урок: из Москвы надо линять. Да и в сто­лице ничто меня особенно не удерживало. В Гнесин-ский я провалился. Рита? Ну, если у нас отношения и дальше будут развиваться, то ее можно уговорить поехать со мной. Вопрос — куда ехать?

Как только я свыкся с мыслью об отъезде и окон­чательно «созрел», первое, что мне пришло на ум,— сбежать в Магадан. Гарик Логачев с кем-то оттуда переписывался и несколько раз говорил, что есть воз­можность устроиться. Это отложилось в памяти. Но Рита?

Надо же было такому случиться, что мы с ней пос­сорились. Одна из «доброжелательниц» накапала мне, что Рита помимо меня встречается еще с кем-то. Я,


конечно, сильно приревновал, обиделся, а Рита по складу своего характера не могла и не хотела ниче-фовергать и доказывать. Поругались мы сильно. Потом я узнал, что она даже заболела — так тяже­ло переживала нашу ссору, ведь мои подозрения бы­ли 'абсолютно нелепы, она любила меня.

Сборы в дальнюю дорогу на время отвлекли от сер­дечных проблем. Покупали аппаратуру, инструменты, рилеты на самолет — на все нужно было найти день­ги. Одолжил мой дядя Владимир Подольский, и мы с ребятами приобрели «Регент-60» — лучшее, что предлагалось тогда на советском рынке. Будто мы со­бирались ехать не к черту на кулички, а, по мень­шей мере, в одну из братских стран.

Перед отъездом я не выдержал и позвонил Рите:

  • Давай встретимся.

  • Не могу, я болею.

  • Я завтра улетаю в Магадан.

  • Куда?!

—- В Магадан. На Север.

  • Ну, приедешь, тогда и встретимся.

  • Я приеду только через три года. Она помолчала, потом спросила:

  • Когда у тебя самолет?

— Завтра, в двадцать часов, рейс шестьдесят
мерный.

— Я приеду в аэропорт.

И она приехала в Домодедово даже раньше меня. Только поговорить серьезно нам так и не удалось. Hi я эта сутолока с регистрацией, упаковкой и оформ­лением багажа, которого оказалось слишком много, i;i» все наше время. Я успел только чмокнуть ее и сказать, что мой адрес — «главпочтамт, до востребования


Я пишу эту главу весной 97-го. Рита наклоняется через плечо и, пробежав глазами по строчкам, улы­баясь, говорит мне: «Нет, ты напиши, что я тебя очень любила тогда и продолжаю так же любить и

сейчас».

Что я и делаю.




Похожие:

мои университеты iconCv шавшуков Вячеслав Михайлович
Учился в хорошей школе, хорошем вузе. Мои университеты учили быть Человеком для Общества. Санкт-Петербургский университет стал колыбелью...
мои университеты iconП. А. Флоренский
Голубчик мои, дорогой мои, милый мои! люблю тебя искренно, — ото всей души. Навеки люблю тебя, что бы ни случилось
мои университеты iconДокументы
1. /Мои документы/Статьи и книги/Мои статьи/ЭФР.doc
мои университеты iconЧлен творческого объединения женщин-художников "Ирида"
Во многих домах дети смотрят мои книжки-картинки, на стенах висят мои рисунки и, надеюсь, делают жизнь их владельцев теплее, светлее...
мои университеты iconС. Соловейчик пояснительная записка
Ведь если, выйдя из школы, мои питомцы не смогут отличить бело от черного, золото от мишуры, добра от зла, да и просто настоящее...
мои университеты iconДокументы
1. /Мои документы/Статьи и книги/Мои статьи/Законченные статьи/Управленческий учет и функциональная...
мои университеты iconПоложение о районном Фестивале педагогического мастерства «Мои инновации в образовании»
Фестиваль «Мои инновации в образовании» проводится управлением образования администрации Саянского района с целью привлечения педагогов...
мои университеты iconОтзыв ученицы 5 «А» класса моу сош №5 на экскурсию в деревню «Атамань»
Мои предки по линии мамы были казаками. Я никогда не задумывалась о том, как и где жили мои предки. Но вот нашему классу предложили...
мои университеты iconДокументы
1. /Мои лабы/Лаб1.doc
2. /Мои лабы/Лаб2.doc
мои университеты iconЗадача : Задача: оказание помощи родителям усиление ответственности родителей за
Пропаганда психолого-педагогических знаний по вопросам профессиональной ориентации лекции, беседы, родительские конференции; встречи...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов