Лежал на пути магадан icon

Лежал на пути магадан



НазваниеЛежал на пути магадан
Дата конвертации17.07.2012
Размер376.34 Kb.
ТипДокументы



ЛЕЖАЛ НА ПУТИ МАГАДАН


Уважаемые пассажиры! Экипаж и командир ко­рабля приветствуют вас на борту самолета Ил-18, следующего по маршруту Москва — Красноярск — Магадан. Время в пути тринадцать часов...»

Публика в салоне начинает рассупониваться — сни­мает кожанки, дубленки, овчинные полушубки, нор-коиые и песцовые шапки. «Специфическая» для мар­та одежда по сравнению с нашими демисезонными пальто. Хотя я все время забываю, куда мы летим. Мы — это я, Гарик Логачев, барабанщик Леня Лоб-|0Вский, саксофонист Валерик Кацнельсон и певец Коля Касьянов. Весь наш маленький оркестрик, со-бр.-шшийся лететь в неведомую страну под названи­ем Колыма.

Словно в такт моим мыслям, какой-то малыш го­лосисто декламирует:

Ч

Колыма, Колыма, чудная планета — Двенадцать месяцев зима, а остальное — лето.

Самолет тяжело выруливает на взлетную полосу, нанимает исходную позицию и словно начинает пы­житься и наливаться кровью. Потом, будто нехотя, устремляется вперед. Быстрей, быстрей, и вот земля


обрывается под нами, и мы взмываем в темное мос­ковское небо. Небольшой наклон крыла — внизу вы­свечивается пунктир какого-то шоссе с крошечными огоньками машин,— и опять темень. Все! Столичная жизнь позади, начинается новый отсчет времени. Я перевожу стрелки своих «Командирских» на восемь часов вперед и отстегиваю ремень.

Через час почти весь салон в отключке, мои «ар­тисты» тоже кемарят, а я в самолете спать не могу, поэтому просто сосредотачиваюсь на своих мыслях, хотя и мыслей-то особых нет.

Ну, то, что мне вежливо намекнули убраться из Москвы,— это понятно. Но почему именно Магадан? Почему не Сочи?

Конечно, чего скрывать, мы едем не «за туманом и не за запахом тайги», как пелось в одной попу­лярной бардовской песне тех лет, а зашибать бабки. Может, действительно было бы лучше мотнуть в Со­чи, но меня привлекал Магадан. Своей тайной, сво­ей космической удаленностью. Многим я казался че­ловеком, безразличным ко всему нематериальному, но внутри я всегда оставался романтиком, а в юности подобные вещи привлекали меня особенно.

Мой приятель Игорь Кохановский еще в середине 60-х уехал в Магадан, работал там в молодежной га­зете. В 1968 году к нему туда прилетал Владимир Высоцкий (они дружили). Под впечатлением этой по­ездки он написал несколько песен, которые и мы пе­ли в ресторанах по заказам приезжавших в отпуск северян. Помните:

Однажды я уехал в Магадан —

Я от себя бежал, как от чахотки.

Я сразу там напился вдрабодан

Водки!

Но я видел Нагаевскую бухту


Да тракты —

Улетел я туда не с бухты-барахты...

Или другая, написанная Володей, может быть, чуть раньше:

Мой друг уехал в Магадан — Не по этапу, не по этапу.
Уехал сам, уехал сам — Снимите шляпу, снимите шляпу!

Для меня это важный момент. Я летел не «по дол­гу сердца», не «по зову партии», но и не «по эта­пу», хотя ни для кого не секрет, кем осваивался се­веро-восток нашей Родины в 30-е и 40-е годы. Колыма была той странно-манящей «черной дырой», которая влекла к себе и искателей приключений, и самоот­верженных первооткрывателей, но в ее леденящей бездне сгинули и миллионы заключенных, то есть те, кого потом советские историки называли «комсомоль­цами-добровольцами».

Криминогенный шарм этих мест также был для ме­ня пугающе привлекателен. Тот же Высоцкий в од­ной из ранних песен писал:

До Воркуты идут посылки долго,

До Магадана — несколько скорей,

Но там ведь все, ко там ведь все —

Такие падлы, суки, волки,

Мне передач не видеть как своих ушей.

Я сомневаюсь, что посылки до Магадана шли «не­сколько скорей», Воркута намного ближе к Москве, а «столицу Колымского края» от центра отделяют как-никак восемь часовых поясов — пропасть про­странства и времени. Наверное, это больше для риф-


мы, для образа. Но в то, что там «все — такие пад­лы, суки, волки», я верил почти на все сто, хотя и Гарик Логачев и Валерик Кацнельсон, бывавшие на Крайнем Севере, говорили, что все это ерунда, там живут такие же нормальные люди, в конце концов, все они попали туда из центральных районов страны.

«Уважаемые пассажиры, через пять минут вам бу­дет предложен горячий ужин. Просим всех пригото­вить свои столики...»

В салоне прибавляют свет, народ оживляется. Свои маленькие радости есть и на воздушном транспорте. Конечно, аэрофлотовская курица — это не «окороч-ка» и не «ножки Буша», но все-таки. К тому же она еще и с гарнирчиком: отварной рис, ломтик огурчика. А еще вареное яйцо, кусочек сырокопченой колбасы, конфитюр в пакетике, горчица, чай, соль, влажная салфетка. Нет, жить можно.

Касьянов, наш Карузо-Высоцкий, достает бутылку «Столичной», и мы втихаря отмечаем начало новой жизни.

После ужина свет меркнет, и салон вновь погру­жается в сон. А мысли опять не дают мне покоя. По­мимо песен Высоцкого в моей душа жила, быть мо­жет, самая знаменитая лагерная песня о Колыме — «Я помню тот Ванинский порт...», которую я потом десятки, если не сотни, раз пел в Магадане для под­выпивших старателей. Она оставила яркий след в мо­ем сердце. Я услышал ее еще в детстве от своего от­ца. Он часто напевал ее, аккомпанируя себе на гитаре. Лишь много лет спустя я узнал, что Ванино — это порт на Дальнем Востоке, где концентрировались за­ключенные для отправки на Колыму. «Романтика» Колымы, самой крупной провинции ГУЛАГа, хорошо описана известными политзаключенными — Варла-мом Шаламовым, Евгенией Гинзбург, Анатолием Жи­гулиным. Воспета Колыма, как никакие другие лаге-


ря, и множеством безымянных лагерных песен, сре­ди которых «Я помню тот Ванинский порт...» зани­мает, без сомнения, ведущее место. Она была созда­на, очевидно, в конце 30-х годов, когда этапы на Колыму были особенно большими. Сейчас песня ос­новательно подзабыта, и я не уверен, знает ли ее да­же то поколение, которое, по идее Хрущева, уже должно было бы жить при коммунизме, а что уж го­ворить о молодых. В печати я ее тоже нигде не встре­чал, поэтому на всякий случай приведу слова, мо­жет, еще доведется когда-либо спеть:

Я помню тот Ванинский порт И вид парохода угрюмый, Как шли мы по трапу на борт В холодные мрачные трюмы.

На море сгущался туман, Ревела стихия морская, Лежал на пути Магадан, Столица Колымского края.

Не песня, а жалобный крик Из каждой груди вырывался. «Прощай навсегда, материк!» — Хрипел пароход, надрывался.

От качки стонали зэка, Обнявшись, как родные братья, И только порой с языка Срывались глухие проклятья:

«Будь проклята ты, Колыма, Что названа чудной планетой. Сойдешь поневоле с ума — Оттуда возврата уж нету.


Пятьсот километров — тайга, Где нет ни жилья, ни селений, Машины не ходят туда, Бредут, спотыкаясь, олени.

Там смерть подружилась с цингой, Набиты битком лазареты. Напрасно и зтой весной Я жду от любимой ответа.

Не пишет она и не ждет, И в светлые двери вокзала — Я знаю — встречать не придет, Как это она обещала!

Прощай, моя мать и жена! Прощайте вы, милые дети. Знать, горькую чашу до дка Придется мне выпить на свете!»

Садимся для дозаправки в Красноярске и почти час слоняемся по сонным аэропортовским коридорам. Хо­лодно, пусто, грязно. Хмель почти выветрился, на­строение паршивое. Что же будет дальше? Может, плюнуть и повернуть назад? Нет-нет, мосты сожже­ны. Я даже вздрогнул: откуда эти сомнения? Уж ес­ли я чего решил...

И снова за иллюминатором ровный гул двигателей. На востоке, прямо по курсу, яркая оранжевая поло­са, там начинается день. Самолет будто повис в без­молвном пространстве, под крылом — так и хочется сказать: «о чем-то поет зеленое море тайги»,— но нет, только бесконечная белая равнина. Боже, как далеко мы забрались, а еще лететь и лететь.

Что мне еще известно о Магадане? Пожалуй, кро­ме того, что это Мекка уголовного мира, ничего. Нет, упустил один очень важный факт. В этом городе жи­вет Вадим Козин — легенда советской эстрады, гро-


за администраторов и кумир публики 30-х годов. В Москве один довольно известный артист — в его ис­полнении в 50-е годы была популярна песенка «Ба­бочка» — много рассказывал мне о Козине, о его не­счастной любви к Марине Расковой, на которую «положил глаз» Берия, и неизвестно, что бы про­изошло дальше, если бы отважная красавица-летчи­ца не погибла. Якобы именно по этой причине Ко­зин и переключился на мужской пол. Подозреваю, что и исполнитель «Бабочки» входил в тот тайный молодежный кружок, услугами которого пользовался знаменитый певец. Тот же артист говорил мне, что в ЦК без конца шли письма от «доброжелателей», пожелавших остаться неизвестными, что Козин раз­вращает советскую молодежь, соблазняет молодень­ких студентов. До поры до времени певца не трога­ли, потому что его любил сам Сталин. Но это продолжалось недолго. Козина арестовали по знаме­нитой 58-й статье, инкриминировав ему то ли анти­советские высказывания, то ли попытку удрать за границу, вероятно, присовокупив и обвинения в сов­ращении малолетних,— точно не знаю. И певец, ко­торый, говорят, выступал перед «большой тройкой» (Сталиным, Черчиллем и Рузвельтом) в Тегеране, за­гремел на Колыму. Увидеть такого человека я, ко­нечно, почитал за счастье.

Слышу, как меняется режим работы двигателей, са­молет начинает снижение. Глиссандо довольно чув­ствительное, даже закладывает уши. Пассажиры про­сыпаются, начинается ходьба в туалеты, облачение в одежды.

Выпущены шасси. В иллюминаторы все отчетливей виден безрадостный колымский пейзаж: сопки, по­крытые снегом, редкие лиственницы.

«Да, весной тут, кажется, и не пахнет»,— замеча­ет Касьянов.


Я подумал, что хорошо бы сейчас иметь хотя бы заячий тулупчик, наподобие того, что Петруша Гри­нев одолжил Пугачеву.

И вот уже посадочная полоса. Первый удар шас­си... Реверс... Голос стюардессы:

«Наш самолет совершил посадку в аэропорту го­рода Магадана. Температура воздуха -17°С. До горо­да вы можете добраться рейсовыми автобусами и та­кси, отправляющимися с площади перед зданием аэровокзала...»

Нас встречал некто Володя — администратор рес­торана «Северный», где мы должны были играть. Погрузили аппаратуру в «рафик» и тронулись в путь.

  • Далеко ли до города? — спросил я.

  • Пятьдесят шесть кэмэ.

Володя оказался словоохотливым и весьма осведо­мленным по части краеведения, потом выяснилось, летом он действительно подрабатывал гидом в ред­ких здесь туристических группах.

Минут через десять Володя кивнул в окно на уто­павший в сугробах поселок.

  • Уптар. Между прочим, здесь есть заброшенный аэродром, на который в войну приземлялся амери­канский вице-президент Уоллес. Смотрел, есть ли у СССР золото, чтобы платить за помощь.

  • Ну и как?

  • Да золота полно было. Повезли его на один об­разцово-показательный полигон. А там лагерь. На приисках везде лагеря были. К его приезду вышки убрали, столбы спилили, заключенным выдали ци­вильные костюмы, в столовой скатерти постелили, ва­зы с яблоками поставили. В общем, такой понт на­вели — ему понравилось... Вон труба дымит, видите? Тоже, между прочим, лагерь. Действующий. Для ре­цидивистов и особо опасных.



Мы напрягли зрение, но, кроме одиноко торчавшей поверх крыш черной трубы, ничего не разглядели — расстояние до места не столь отдаленного было до-иольно приличное.

  • Туда лучше не попадать.

  • Почему? — прозвучал чей-то глупый вопрос.

  • Они на каменоломнях вкалывают. Летом — жа­ра, комарье заживо сжирает, зимой — морозы. Если В самом городе двадцать градусов, то здесь сорок— пятьдесят. Потом это же зона, баб нету, могут сра­зу и оприходовать.

  • А ты сам бывал здесь?

  • Я — нет, но другие рассказывали.

«Рафик» миновал мостик через скованную льдом речушку и помчался по бетонке, проложенной меж­ду сопок.

  • Дорога хорошая.

  • Не везде. Только начали бетон класть. В год по чайной ложке. Но вообще эта дорога построена на костях заключенных, тут могилы кругом были, толь­ко памятников не ставили. Некоторых «саботажни-коп» для назидания расстреливали прямо у обочины.

  • Эффективное средство для повышения произво­дительности труда.

  • Да уж. Между прочим, про нее песня есть — «Колымская трасса», знаете?

  • Не слыхали.

  • Советую разучить. Местная шоферня ее страш­но любит.

Начало клонить ко сну, сказывались бессонная ночь и разница во времени. А Володя продолжал нас про-с подать:

— Вот сейчас развилку будем проезжать. Вон на­
лево, смотрите, на сопке, башня с тарелкой. Это «Ор­
бита», благодаря ей две программы из Москвы смо-


трим. А направо дорога на Солнечную долину. Наш курорт.

Он на мгновение отвлекся от баранки и хитро под­мигнул нам:

  • «Серенаду Солнечной долины» видели? Это про нас. Шикарное местечко, скажу я вам. Сейчас как раз самое время загорать там. Мы с ребятами каж­дый выходной ездим. Там, кстати, и дача Шайдуро-ва находится. Первого секретаря обкома. С сауной и массажным кабинетом. Бабник тот еще.

  • А кто не бабник?

  • Оно, конечно. Но так откровенно? Завел роман с женой одного врача. Тот умирает, дома лежит, встать не может, а он порется с ней. Мой приятель возит ее то на дачу к нему, то на хату, которую да­ли ей по блату. Она лет ка двадцать пять моложе. Но он, говорят, на хорошем счету у Леонида Ильи­ча. Наверное, икру особого посола возит генсеку да норковые шубы для жены. Недавно область даже ка­кой-то орден получила.

И в зтом забытом Богом месте такая же показу­ха, как и везде, подумалось мне. Впрочем, таком ли уж забытом? Самолеты летают каждый день, по три рейса, два московских телеканала, люди одеты без­вкусно, но с шиком. В аэропорту полно «частников», народ с машинами, ведет себя раскованно, никакого подобострастия. С женщинами здесь, судя по симпа­тичным особам в зале ожидания, тоже, кажется, все в порядке.

  • А как у вас с продуктами?

  • Практически все есть. Цены, правда, немножеч­ко другие. Мы с женой отовариваемся иа рынке, там овощи, фрукты — все свежее, но дорого. Грузины привозят апельсины, хурму, виноград, персики. Свой винно-водочный завод. Работает без перебоев. Мага­данское пиво — лучшее в Союзе.




  • Так уж?

  • Сами убедитесь. Нет, жить можно, если голову иметь... А вот сейчас посмотрите налево, проезжаем 13-й километр — аэропорт «малой авиации».

За голыми лиственницами просматривалось неболь­шое летное поле с ангарами, диспетчерской вышкой, несколькими вертолетами. Покачивая крыльями, шла На посадку красная пожарная «аннушка».

  • До открытия аэропорта на 5б-м километре здесь садились и йлы-14-е. Ох, и гробились тут. В Охот-ске принимают сообщение — погода хорошая, а по­ка долетят, она десять раз переменится. Основная бе­да — частые туманы. С моря наползают. Тут на сопках долго лежали обломки самолетов. Это уже ко­гда дорогу начали бетонировать — убрали. Теперь тут «аннушки» молоко возят из близлежащих совхо­зов... А вон в том домике ресторан «Пилот», но на­роду мало. Когда отсюда на Москву летали, от кли­ентов отбоя не было. Летом столы даже на улице ставили. Золотые времена были...

  • А теперь?

  • Теперь тут таксисты иногда обедают да редкие пассажиры... Посмотрите направо. Проезжаем знаме­нитый совхоз «Дукча», который кормит город и ка­пустой, и картошкой, и молоком, и яйцами.

  • Что-то леса настоящего нигде не видно. Летом тут собирают что-нибудь — ягоды, грибы?

  • Ягод полно: брусника, жимолость, морошка, го­лубика, шикша, смородина. Грибы тоже всякие, да сами увидите, если лета дождетесь. Но самое попу­лярное занятие здесь — рыбалка.

  • На море?

  • Да нет. Ну, там есть, конечно, любители весь день зимой у лунки сидеть, корюшку или навагу вы­уживать. Я о речной рыбалке. В конце июля — на­чале августа, когда кета и горбуша на нерест идут,


вот тут начинается. Чуть ли не весь город устрем­ляется на Тауй, через переправу,— там заповедные места. Вода бурлит от рыбы. В некоторых местах можно просто руками брать и выбрасывать на берег. Браконьеры икру бочками заготавливают.

  • И так просто разрешают вывозить?

  • Нет, конечно. Лицензию дают на пять рыбин. Выставляют на переправе милицию, дружинников, рыбинспекцию. Ну и что? Такой поток машин. Всех не проверишь. Это же надо каждую просмотреть. Кто-то попадается, но многие провозят. Заранее запаса­ются разными справками, что для детсада или гео­логической партии, много «блатных», которых вообще не проверяют,— обком, горком, та же милиция, во­яки, профкомы, исполкомы, прокуратура, КГБ — всех не перечислишь. А у кого блата нет, тот просто взят­ку дает.

На этом экономический обзор края закончился. «Ра­фик» выскочил на вершину сопки, и у обочины до­роги мы увидели огромную металлическую стелу с гербом города: желтый олень на красном фоне высе­кает копытом золотые слитки, что-то наподобие «зо­лотой антилопы». Голубая волнистая линия внизу оли­цетворяла, вероятно, море. И чтобы не было сомнений в том, чей именно это герб, по стеле сверху вниз шли метровые выпуклые буквы: «МАГАДАН».

С сопки открывалась величественная панорама сто­лицы Колымского края. Просматриваясь сквозь сизую дымку тумана, город возникал, словно мираж, слов­но сказочно-зимний град Китеж. Светло-радостный колорит домов, никаких ассоциаций с трагическим прошлым. Дорога лентой спускалась вниз, прорезала весь город напополам и снова поднималась вверх, упираясь в ажурную телевышку, очень смахивающую на Эйфелеву башню. Там, очевидно, и заканчивалась самая длинная в мире трасса. До вышки мы не до-


ехали. Проскочив за две-три минуты центр города, «рафик» остановился напротив одноэтажного деревян­ного дома, побеленного и наполовину выкрашенного В ядовито-бордовый цвет. На крыше два человека монтировали неоновую вывеску с витиеватой надпи-СЬЮ — «Северный».

— Вот моя деревня, вот мой дом родной. Володя распахнул дверцы.

— Прибыли. Ресторан «Северный». Прошу.

Выгрузили аппаратуру, сложили в подсобке. Воло­дя проводил нас к директрисе. Она светилась раду­шием, встретила как старых знакомых:

— А, ребята, вы как раз вовремя. Мы вчера толь­
ко открылись после ремонта. Ну что, завтра можете
ныходить на работу, сцена в вашем распоряжении.
Зарплата — сто тридцать плюс коэффициент один и
семь, каждые полгода надбавка десять процентов. Ос­
тальное зависит от вас. Сейчас вас покормят и от­
лезут на квартиру, мы сняли ее на месяц. За это
время подыщете себе жилье. У меня все. Вопросы
есть?

Вопросов не было. От усталости мы валились с ног.

Так начался мой первый месяц в Магадане.

Наша музыка вначале никому в «Северном» не по­нравилась. Да мы и сами понимали, что делаем что-то не в дугу. Директриса послушала нас, потом и го-Юрит:

— Вы бы, ребята, сходили в выходной день в дру­
гой ресторан, что ли, послушали, что там играют и
ноют. А то так всю клиентуру распугаете.

В свободный день мы двинули в «Приморский» — спмый популярный среди горожан ресторан. Вообще и Магадане ресторанов было больше чем достаточно. «Магадан» и «Березка» — при гостиницах, там обыч­но неселятся приезжие. «Северный» избрали своей яв­кой таксисты, артельщики, рыбаки. «Приморский»

оккупировала молодежь. «Вечерний» работал в основ­ном по заказам. Те, кто никуда не попадал, шли в «Астру», находившуюся на отшибе. Было еще не­сколько кафе, почти ничем не отличавшихся от ре­сторанов,— та же выпивка, те же закуски, те же цены, те же официантки, только без «живых» орке­стров — музыка подавалась с магнитофона. И везде было битком, ежевечерне шла гульба, музыканты и обслуживающий персонал работали буквально на из­нос.

В «Приморском» я познакомился с Вадиком Коси-новым, который лихо наяривал на барабанах и пел самую, пожалуй, известную и любимую песню мага-данцев:

Поспели вишни в саду у дяди Вани, Поспели вишни, поспели вишни. А дядя Ваня с тетей Груней нынче в бане, А мы с друзьями погулять немного вышли.

А ты, Григорий, не ругайся,

А ты, Петька, не кричи,

Эй, там с кошелками, не лезь поперед всех.

Поспели вишни в саду у дяди Вани,

А вместо вишен теперь веселый смех.

Пусть дядя Ваня купает тетю Груню В колхозной бане на Марчеханг. Мы скажем дружно: «Спасибо, тетя Труня И дядя Ваня, и дядя Ваня».

А ты, Григорий, не ругайся,

А ты, Петька, не кричи,

Эй, там с кошелками, не лезь поперед всех.

Поспели вишни в саду у дяди Вани,

А вместо вишен теперь веселый смех.


Марчекан, упоминаемый в песне,— это поселок на берегу Охотского моря, пригород Магадана. Интерес­но, что этот неизвестно кем придуманный шлягер по­том попал на «материк», его стали петь в кабаках Москвы и Сочи. Но тамошние певцы, не зная ма­гаданской топологии и переписывая слова с пленок на слух, вместо «на Марчекане» поют «навар счита­ют» — так им, видимо, кажется лучше. Я слушал Вадика Косинова, не зная, какую важную роль си сыграет в моей жизни ровно через десять лет. Но об этом позже.

Мы быстро сообразили, что за репертуар от нас требуется. Поскольку большинство заказываемых по­сетителями песен нам было неизвестно, я принялся активно переписывать слова и ноты. Благо, музыкан­ты отнеслись к нам с пониманием и считали своим долгом помочь коллегам из столицы. И сегодня в мо­ем лос-анджелесском доме хранится где-то тетрадь с магаданскими песнями.

Деньги потекли рекой. Мне еще в Москве говори­ли, что в Магадане хорошие чаевые, но, приехав, я просто обалдел — с какой быстротой мы набивали свои карманы. Причем давали их где попало — со всех сторон сцены, в фойе, когда перекуривали, и даже в туалете. Подходит пьяный рыбак, одной ру­кой застегивает ширинку, другой сует червонец: «За­пиши "Моряк вразвалочку" для моего друга Толя-на». Мы не успевали распихивать деньги по карманам.

Стали приходить на работу вообще с пустыми кар­манами, чтобы было больше места. Брали «чай» все, мы доверяли друг другу. Потом решили: чтобы не возникало никаких вариантов — ставить около сак­софониста коробку, пусть туда бросают. Саксофонист меньше других был занят, руки свободны, он вел учет заказов. И всех, кто подходил к оркестру, мы напра­вляли к нему. Братва совала мятые купюры, что-то


спьяну просила — он должен был разобрать и запи­сать.

Происходил такой диалог.

  • Давай, мужики, «Корабли постоят». И чтоб пер­вой была!

  • Первой не могу, у меня два заказа уже есть.

  • Если не будет первой, тогда вообще не надо.

  • Ну, не надо так не надо.

  • Ладно, сколько? Плачу в два раза больше.

  • От кого заказ?

  • Вот мы тут написали.

Разобрав каракули, саксофонист объявлял:

— Большой морозильный траулер «Анадырь» пере­
дает среднему рыболовному траулеру «Чавыча» му­
зыкальный привет — «Корабли постоят».

И начинался очередной полупьяный шабаш...

— Для наших гостей из Сусумана звучит песня
«Трасса, Колымская трасса...».

В Москве я, как и другие музыканты, считал петь западло, но когда тут пошли такие чаевые, понево­ле запоешь. У нас в оркестре пели все, даже те, у кого голоса не было.

Заказывали, конечно, не только местную темати­ку. Просили часто Вертинского, Лещенко, всевозмож­ные хулиганские и блатные песни, тот же «Ванин-ский порт». А «Поспели вишни» даже если и не заказывали, мы все равно исполняли — публику ве­селить надо было. Эти «Поспели вишни» я спел, на­верное, раз пятьсот, если не больше.

Разумеется, не все так отчетливо запечатлелось в памяти из той далекой магаданской жизни, как пер­вый день. Но несколько любопытных случаев, свя­занных как раз с заказами, я помню.

Очень любили выходить на сцену моряки. Если обычный заказ стоил от трех до пяти рублей, то они всегда давали десять.


Подходит ко мне моряк-рыбак в легком подпитии:

— Хочу спеть песню.

И сует в руку, как положено, червонец.

  • Что будешь петь?

  • «Журавли» буду петь.

  • Какие «Журавли»?

  • Ну эти, как их?

  • «Здесь под небом чужим...»?

  • Не-е.

  • «Летит, летит по небу клин усталый...»?

  • Да не-е.

  • Ну а какие?

Выясняется, что он хочет спеть песню с такими словами: «Лишь оставила стая средь бурь и метель одного с перебитым крылом журавля...» Кое-как со­образили мелодию, и вот этот здоровенный лоб, под два метра ростом, берет у меня микрофон и начина­ет петь. Петь — это сильно сказано, ну не важно — люди танцуют. И вдруг, дойдя до слов «с перебитым крылом», наш певец падает как подкошенный навз­ничь. Совершенно отрубился. Как труп. Мы перепу­гались, в зале легкая паника. Что?! Как?! А он уже ожил, подносит, лежа, ко рту микрофон и говорит:

— Это я показал, как «с перебитым крылом».
Другой оригинал забрался на сцену, дал «краснень­
кую» и приказным тоном объявил:

— Я должен спеть «Маму».

Тут тоже много вариантов. Самой излюбленной «Мамой», особенно у старателей, была песня, начи­навшаяся словами: «Помнишь, мама моя, как девчон­ку чужую я привел к тебе в дом, у тебя не спросив. Строго глянула ты на жену молодую и заплакала Вдруг, нас поздравить забыв...»

  • Нет, не эту.— Он качает головой.

  • Какую же «Маму»?


Кто-то из музыкантов подсказывает:

— Может быть, «сын мой родной, дорогой... Сын
мой вернулся домой...»?

— Вы не знаете. Играйте танго.
И предлагает какую-то раскладку гармонии: ре-ми

нор там, ля-мажор...

— Танго играйте!
Играем. Парень на взводе. Берет микрофон и на

чинает, как заправский трагик, мелодекламацию — полная импровизация:

— Мама, выслушай меня. Я здесь пропадаю в этой
дыре! Я качусь по наклонной плоскости. Я связался
с бичами и стал пить водку, мама! Я больше не мо­
гу так! Вышли мне сто пятьдесят на дорогу, мама,
иначе я тут загнусь...

И все на полном серьезе. Зал просто замер. Рядом стояла метрдотель Валентина Павловна, ее этот монолог начал раздражать, она приказывает нам:

— Все, кончайте, кончайте!
А певец с пафосом отвечает:

— Кончать не будем! — и продолжает свой дра­
матический монолог.

Погулять в «Северный» приходили разные люди, но имелась и своя постоянная клиентура. Например, знаменитый «золотишник» Володя Дураков. Закончив старательский сезон и отправляясь на «материк», он на денечек заезжал из аэропорта в Магадан и... ос­тавался там до следующего сезона, пуская в разгул заработанные потом восемь-десять тысяч рублей, сум­му по тем временам немалую. Начинал Володя с «Се­верного» и любил, чтобы еще при входе его встре­чали официантки шампанским. Он брал бутылки под мышки и шел по залу к сцене, поливая шампанским все вокруг. А мы в это время должны были привет­ствовать его песней: «К нам приехал наш любимый, наш Володя Дураков».


Познакомился я с местными авторитетами. Первым среди них был Леша Окурок —- широкоскулый мор­доворот, его до сих пор помнят многие магаданцы. Карманник и картежник. В картах — настоящий про­фессионал. В Магадане он обычно «отдыхал», а «ра­ботал» по всему побережью, gt Анадыря до Влади­востока. Когда я уехал на несколько месяцев на Камчатку, первым, кого я встретил в петропавлов­ском ресторане, был Окурок, он там наводил свой Шмон. Заходил иногда и ко мне. А у меня музыкан­ты собирались, так они все порывались с ним в кар­ты сыграть. Окурок скромно отнекивался, манера у него была такая заводить. Я предупреждал ребят: «И не думайте, он вас обчешет, как детей». Бесполезно! Они липли как пчелы на мед. Играли до утра, про­саживали по пять-десять тысяч. Играли в «храп», «оч­ко», «стос»: «Бита — есть, бита — есть... Утром вста­нешь — нечего есть».

Как-то в Магадане объявилась вызывающе сексу­альная красотка по имени Света. Рослая, с мощны­ми бедрами и пухлыми чувственными губами. Она искала место официантки, поэтому стала захаживать и в «Северный». Мужики просто столбенели от нее. Обычно Света сидела за столиком для официантов, изображая из себя ангельскую невинность. У нас с ней наметилась какая-то симпатия друг к другу, и мы постоянно играли в «гляделки». Как влюбленные. Конечно, это всё было в шутку. На Колыме женщи­ны, в том числе и официантки, как можно скорее пытались устроить свою судьбу. Женщине одной тру­дно в таких условиях, и, если в ее жизни появлял­ся мужчина, она всячески старалась удержать его. Для такой роли я Светке не подходил, как, впрочем, и она мне. Но однажды ее увидел Окурок. И смер­тельно влюбился. Принудил ли он ее к сожительст­ву или она сама решила извлечь из этого какую-то


выгоду — не знаю, но Света стала его женой. На меня Леша смотрел косо и как-то решил разобраться: Ну, давай говори честно, было у тебя что-ни­
будь с ней? Или ты просто хлестанулся кому-то?

  • У меня ничего с ней не было, и никому нико гда я не хлестал.

— Ладно, я тебе верю, потому что знаю тебя.
Но я запомнил тогда, какой недобрый огонек мельк­
нул в его глазах.

Говорят, что потом Окурок пристрастился к нар­котикам, попал в тюрьму, отсидел срок, опять вы­шел и принялся за старое. По последним сведениям, он умер (другая версия: его убили на какой-то раз-

Подружился я еще с двумя магаданскими знамени­тостями — Жорой Карауловым и Валерой Коробко-вым, ныне, к сожалению, покойными. Жора Карау­лов, в отличие от Окурка, избегавшего «светиться» где попало, числился в городе как бы «вторым мэ­ром»'и мог появиться где угодно. Вырос Жора в при­личной семье (мать — заслуженная учительница), но пошел, как говорится, по другой дорожке. Стал бан­дитом. Отбыл срок, со старыми делами вроде бы за­вязал, но привычка к рукоприкладству по поводу и без повода у него осталась. К музыкантам Жора от­носился очень дружелюбно.

Валера Коробков, несмотря на молодость, сидел по двести шестой раз пять или шесть. Видимо, ему это тоже порядком надоело, и он решил наслаждаться свободой. Родители оставили Валере квартиру в доме номер семь по проспекту Ленина — центральной ули­це Магадана. И я некоторое время жил у него. Ко­робков увлекался музыкой, имел западногерманский магнитофон, коллекцию новейших записей, сам иг­рал на гитаре. А в большой комнате у него стояло пианино «Красный Октябрь», на котором я частень-

ко играл. Там у него был настоящий сходняк. Тан­цевали, веселились, занимались любовью.

Иногда с первого этажа приходил «половой гигант» Костя Воловик, маленький, толстенький, по прозви­щу Балык, и его приятель — непризнанный гений местной журналистики Борис Савенко. Выяснив, нель­зя ли у нас поживиться свежими кадрами, они тут же исчезали.

Там у них на первом этаже была своя «малина», похлеще нашей. Квартира принадлежала известному в городе адвокату Арнольду Воловику, отцу Кости. Вскоре Арнольд оставил адвокатское кресло, пере­бравшись на более хлебную должность — заместите­ля начальника УРСа области. Через его руки шла вся техника для старателей, мебель, радиоаппарату­ра и прочие товары из Японии, не говоря уже о про­дуктах. Такие деликатесы, как черная и красная ик­ра, языки, сухая колбаса, копченая рыба, импортные коньяки, там, наверное, никогда не переводились. На кухне у Арнольда стоял большой холодильник, кото­рый он всегда запирал на ключ, чтобы Костя не раз­базаривал добро «на девушек».

Сам Арнольд, несмотря на невысокий рост, поль­зовался завидным успехом у женщин — орлиный про­филь и завораживающий взгляд синих глаз делали его неотразимым. Он был женат на красивой женщи­не и при этом любил гульнуть где-нибудь на сторо­не. Иногда Арнольд появлялся в «Северном» и каж­дый раз, окинув взглядом зал, обращал внимание на Светку. Она ему очень нравилась. «Кто это? — до­пытывался он у меня.— Кто такая? Почему не знаю?» Светка была на две головы выше его, но кумекала, что к чему. Пару раз она заходила к Воловикам, но было ли что там и у кого, я не знаю. Костя по пьян­ке как-то похвастался, что Светка за пятьдесят руб-


лей обещала ему. Это дошло потом до Окурка, и тот набил Балыку морду, как он сказал, «за вранье».

Б Магадане возникло громкое «дело УРСа». «Де­ло»' было связано со злоупотреблением служебным по­ложением, спекуляцией в особо крупных размерах и незаконной коммерческой деятельностью — в общем, со всем тем, что сегодня только приветствуется. Го­ворили, что верхушка УРСа получала из Японии те­ле- и радиоаппаратуру, а взамен отправляла какую-то ерунду в ящиках, сколоченных... золотыми гвоздями. Не знаю, насколько это правдоподобно. Лич­но я сомневаюсь, что в те годы это было возможно. Но посадили начальника УРСа Летягина, начальни­ка промтоварной базы Шнеерсона. У Шнеерсона, кстати, была огромная коллекция изделий из моржо­вого клыка. Ему их привозили со всей области, в том числе из Уэлена, где находилась знаменитая косто­резная мастерская. Шнеерсон мне все время говорил: «Ты собирай эти вещи, пока не поздно». Но я тогда этим не занимался, может быть, просто недопонимал чего-то. Некоторые экземпляры из коллекции Шне­ерсона — большие бивни с вырезанными внутри со­бачьими упряжками — числились даже в художест­венных каталогах. Когда его арестовали, коллекцию конфисковали. Где сейчас все это? Наверное, где-ни­будь в квартирах бывших следователей и прокуро­ров. Находись в заключении в Сусуманском районе, бывшем Севлаге, Шнеерсон заведовал баней. Умер он внезапно, от инсульта.

Я слышал, что в Москве Арнольд благодаря зара­нее налаженным связям стал директором аттракцио­нов в Центральном парке имени Горького. Казалось бы, сел на скромную зарплату — ну что можно вы­жать из этих каруселей, самолетов, «чертова колеса» и т. д. Воловик доказал, что можно, и немало. Дело вышло проще пареной репы. По указанию Арнольда


входные билеты разрезались на четыре части, и ка­ждый такой клочок продавался по цене целого биле­та. Только за один год Воловик положил в карман около двухсот тысяч рублей — несметные для 70-х годов деньги. Сегодня на такую чепуху никто не обратил бы внимания.

Ему дали двенадцать лет строгого режима, а вся эта история с аттракционами была описана в «Прав­де» в фельетоне «Гонки по вертикали».

Арнольд вышел на свободу, когда я уже эмигриро­вал из страны. А тогда, спасаясь от возможного пре­следования, он оставил магаданскую квартиру своему неразумному отпрыску. И Костя с Борисом Савенко развернулись вовсю. Девиз девятнадцатой квартиры на первом этаже гласил: «Всех впускать, никого не выпускать». Это относилось, разумеется, только к осо­бам женского пола. Сколько их там перебывало — толстых и худых, красивых и дурнушек, чистюль и грязнуль, утонченных и примитивных,— одному Бо­гу известно.

Основные мероприятия начинались вечером. Денег у этой пары — Кости и Бориса — катастрофически не хватало, поэтому они показывались в «Северном» обычно ближе к закрытию и начинали отлавливать «тозар» уже в фойе.

Как-то у Балыка поселился артельщик по имени Саша, простой мужик, но с большими деньгами, толь­ко что с прииска. «Ребята, я женщин не видел пол­года,— доверительно сообщил он и вытащил внуши­тельную пачку денег.— Организуйте что-нибудь, с ума схожу». Под Сашины бабки Костя с Борисом пе­ретрахали всех незамужних официанток ресторана «Магадан», который находился рядом с Костиным до­мом. Ужины доставлялись прямо на квартиру. Это надо было видеть, как грудастые, с необъятными бед­рами официантки в коротких юбочках выносили за-


крытые блюда с бифштексами и лангетами, салата­ми и заливными и — цок-цок — по морозу спеши­ли в подъезд дома номер семь. Причем в ресторане была даже своего рода борьба за очередь: кому не­сти еду утром, кому — в обед, кому — вечером. У Кости тоже имелось пианино, и я иногда «по прось­бе трудящихся» ублажал компанию блатным репер­туаром:

У меня было сорок фамилий, У меня было семь паспортов, Меня семьдесят женщин любили, У меня было двести врагов...

Золотые времена. Где вы сейчас, милые спутники моей беспутной молодости?..

Месяца через три я уже капитально освоился на новом месте и чувствовал себя так, будто всю жизнь прожил в этом городе. Вдруг приглашает меня ди­ректриса в кабинет:

— Тут звонили товарищи из органов, просили вас
срочно связаться с ними.

Дает мне бумажку с телефоном. У меня сразу за­ныло сердце. Опять?!

Звоню по указанному номеру.

ч' >7 Г Л

— А, Михаил Захарович,— чей-то подозрительно
добродушный голос,— никак не можем до вас дозво­
ниться. Не могли бы вы подойти к нам?

  • Ну, скажем, для беседы.

  • Хорошо. А куда?

  • Дзержинского, один. У дежурного будет пропуск
    на вас.

Что еще за «беседа» предстоит? Перебираю имена приятелей: Коробков, Жора Караулов, Окурок, Воло-

вики... «Криминальных» знакомств хоть отбавляй. А может, в ресторане что? Зачем же тогда так откро­венно директрису просить — топорная работа. А, черт, не все ли равно...

В назначенное время прихожу на Дзержинского, один. Белый строгий дом с колоннами. Красная вы­веска с гербом СССР. Читаю: «Управление Комите­та государственной безопасности по Магаданской об­ласти». Кругом чистенько, ни соринки — не то что у других домов. У центрального входа черная «Вол­га». Интересно, кого она ждет? Куда тут вообще мож­но ездить? И какие здесь могут быть шпионы? Вот сейчас войду в эти темные двери и вдруг больше не выйду. Как Мейерхольд.

Дежурный провожает меня в кабинет. Коридор длинный, ковровая дорожка и — ни души. Как буд­то никто тут и не работает.

Захожу в кабинет.

  • Можно?

  • Заходи.

Кабинет — копия московского: т-образный стол, стулья, сейф, на столе графин с водой, на стене порт­рет того, у кого холодная голова, горячее сердце и чистые руки. Двое в штатском. Один — грузный, ту­поватого вида, со следами пьянок на лице, я вспом­нил, что несколько раз видел его в нашем рестора­не. Другой — поменьше ростом, интеллигентная внешность, почему-то перебирает четки — иезуити-кус советикус.

Грузный встает из-за стола, пожимает мне руку как старому знакомому:

— Селянинов. Садись, Миша. В ногах правды нет.

Звучит фальшиво. Тоже мне «друзья». Как гово­рится, избави нас, Боже, от таких друзей, а от вра­гов мы и сами избавимся. Но тогда избавиться от этих «друзей» было просто невозможно.


  • Ну как тебе Магадан?

- Ничего, жить можно.

- А где живешь?

  • Снимаю комнату.

  • Это у Коробкова, что ли?

Где-то я уже слышал похожую интонацию. Вспом­нил — в райотделе милиции в Москве: «Это в "Вар­шаве", что ли?» Всё один к одному: и кабинет, и «подход», и интонации, и даже то, что двое со мной «беседуют», а не один.

  • ...Дружка Караулова?

  • А что такого?

  • Да нет, ничего. Но можно было бы и получше
    друзей найти.

  • Вот у вас в ресторане драки участились,— подал голос иезуитикус советикус,— ты не знаешь?

  • Я не в курсе.

  • Что значит «не в курсе»? Не видел, не слышал?

  • Я музыкант. Меня пригласили знакомые. Я при­ехал к ним работать.

  • Да, да, конечно.

  • Рядом с вашим рестораном парк, там централь­ная аллея с портретами членов Политбюро. Ты ничего не слышал про порчу портретов?

  • Нет.

Об этом я действительно ничего не знал. Потом мне рассказали, что кто-то регулярно «реставриро­вал» эти портреты, и больше всех доставалось Бреж­неву: то глаза проколют, то усы подрисуют. Позже, проходя по этой аллее, я каждый раз замечал, что на скамейке, недалеко от «вернисажа», сидели двое молодых людей, вроде бы болтали, но украдкой цеп­ко осматривали прохожих — искали, видимо, «ху­дожников». Нет, топорная работа. Я посмотрел на портрет Дзержинского на стене и совершенно некстати вспомнил анекдот, который на-


кануне рассказал Караулов: Ленин на балконе две­надцатого этажа разговаривает с Дзержинским. «Фе­ликс Эдмундович, а ради победы революции вы могли бы сигануть вниз?» — «Конечно, Владимир Ильич».— «А слабо сейчас?» — «Нет, не слабо»,— сказал ры­царь революции и — полетел вниз. Шмяк — ив ле­пешку! Ленин был разочарован: «А еще говорили: "железный Феликс". Размазня!»

  • А чего улыбаешься?

  • Да нет, я просто.

  • Ты в армию-то вообще собираешься?

  • Ах, вот оно в чем дело. Мне стукнуло уже два­
    дцать четыре года, ко я имел отсрочку от службы по
    состоянию здоровья — болели суставы, полиартрит.
    Отсрочка кончалась, и мои «друзья», по-видимому,
    знали об этом.

  • Как родина прикажет,— без энтузиазма отве­
    тил я.

  • Ну ладно. Иди пока, пой свои песни. Но если
    что понадобится — спросим тебя, хорошо?

  • А чего меня спрашивать? Я никуда не лезу. Мое
    дело — ноты, я музыкой занимаюсь.

  • Ладно, ладно, Шопен. Смотри не хулигань, а
    то мы тебя знаем. И о нашем разговоре — молчок,
    понял?

Я понял, но при чем тут Шопен? Стало ясно, что я могу загреметь в армию в любой момент. Тем бо­лее что после этого разговора меня начал дергать во­енкомат, присылая повестки на медкомиссию. Тебе мягко намекнули на «сотрудничество», а ты гордо от­казался — теперь выкручивайся сам.

От армии я отмазался, как ни странно, довольно легко, это мероприятие стоило мне лишь бутылки шампанского и коробки конфет. Через знакомых я нашел сердобольную врачиху, которая вдруг обнару­жила, что полиартрит у меня продолжается, даже обо-


стрился, и в армию мне никак нельзя. От меня от­стали.

К этому времени созрело и другое важное реше­ние: я понял, что пора обзаводиться семьей. Гулян­ки гулянками, а сердце мое осталось в Москве. Я то­сковал без Риты, и меня еще больше потянуло к этой простой и чистой девушке с открытым и добрым ли­цом. Как ни удивительно, но Коробков уловил мои переживания.

— Миша, да что ты все мучаешься? Давай я сей­
час позвоню ей и объясню.

Я не стал упрямиться и дал ему домашний теле­фон Риты.

Коробков крутит диск, у него что-то срывается, он матерится, опять крутит... Длинные гудки, и — о, чудо! — она сама берет трубку:

  • Алло!

  • Рита, здравствуй. Это друг Миши — Валера.

  • .Здравствуйте. Вы откуда звоните?

  • Из Магадана. Сейчас передам трубку Мише, но
    прежде хочу сказать: он тебя очень любит. Он жи­
    вет у меня, и я вижу, как он извелся. Короче, бро­
    сай все и приезжай к нему.

  • А почему он сам об этом не скажет?

  • Скажет, скажет.

Не без волнения я взял трубку и, запинаясь, по­вторил все то, что успел сказать за меня Коробков. К моей радости, Рита не привередничала.

  • Я приеду. Только что мне сказать родителям?
    Они не пустят, если узнают, что я собралась в Ма­
    гадан.

  • А ты скажи, что едешь в Сочи.

  • Попробую. Но врать ведь нехорошо.

  • Это ложь во спасение.

  • Чье спасение?



— Наше с тобой.

На другой день я послал ей вызов и занялся по­исками новой квартиры. Жить с ней в шалмане Ко-робкова — совершенно исключалось. Прошлое нуж­но было отсечь намертво.

Среди людей, с которыми я сталкивался по пово­ду жилья, попадались уникальные личности, в том числе вчерашние зэки, отбывшие большие сроки за­ключения. Например, мне посоветовали обратиться за помощью к человеку по прозвищу Куриный Бульон. Это был старик весьма интеллигентного вида, с аб­солютно лысым черепом, в пенсне, с маленькими бе-риевскими усиками. Он работал дворником и подме­тал тротуар на отрезке от «Северного» до здания телецентра, это около ста метров. Когда в двенад­цать дня открывался ресторан, его приглашали по­есть. И он всегда просил куриный бульон. О себе ни­когда ничего не рассказывал, но кто-то сообщил нам, что он был адъютантом у Троцкого.

Потом я смотрел комнату у одного мужчины — хо­зяина огромного красавца-дога. Из окна ресторана я часто видел, как он прогуливал в парке своего цар­ственного вида пса. Однажды он пригласил меня к себе, в двухкомнатную квартиру, где жил отшельни­ком в окружении книг. Выяснилось, что когда-то он был резидентом одновременно трех разведок: англий­ской, немецкой и советской. Отсидел положенное и теперь безвыездно доживал свой земной век. Я слу­шал хозяина, всматривался в его красивое лицо и никак не мог поверить, что передо мной — супер­шпион. Но на постой к нему идти все-таки не риск­нул.

В конце концов комнату мне сдала официантка из «Северного» Тамара Леонова, пусть ей земля будет пухом. Она же и прописала нас с Ритой. Тогда вре­менную прописку отменили, а без постоянной не при-


нимали на работу. В принципе, меня в течение трех дней могли выгнать из города. Пришлось выписать­ся из Москвы (по закону в течение пяти лет можно было вернуться назад) и прописаться в Магадане.

Рита прилетела в самые лютые морозы. Я даже по­баивался, как бы через неделю она не собрала чемо­дан и не укатила обратно. Но отдаю должное ее му­жеству — качеству, быть может, отнюдь не женскому, однако просто необходимому в той суровой обстанов­ке. Она достойно вынесла все тяготы нашей колым­ской жизни, и никогда я не слышал от нее жалоб.

В новогоднюю ночь мы работали в «Северном», а второго января днем у Тамары Леоновой сыграли на­шу свадьбу. Пригласили человек двадцать друзей, на­тащили еды из ресторана. Рита сама сшила себе пла­тье, фату — все импровизированно, из каких-то случайных материалов, ничего ведь достать нельзя было. Посидели скромно, много не пили, потому что вечером надо было опять играть в «Северном».

Рита г. в Магадане устроилась в парикмахерскую, но через полгода ушла, у нее появилась аллергия на волосы — моя жена была беременна.

29 августа 1972 года у нас родился Дэвид. Роды принимала доктор Ася Борисовна — жена того са­мого Шнеерсона, который потом проходил по «делу УРСа». Когда я подошел к роддому, Рита высуну­лась из окна на третьем этаже и прокричала: «Сей­час я тебе его покажу, он такой красавец, такой кра­савец». Она подняла ребенка, и я с трудом разглядел сморщенный красный комочек. Меня постигло разо­чарование. Конечно, я не имел в этом плане нужно­го опыта и не мог понять, почему они все там счи­тают малыша красивым. Лишь спустя почти два десятка лет я убедился в правоте его матери.

От Тамары Леоновой мы ушли, сняв комнату в об­щей квартире на улице Парковой. Там были еще две


комнаты, которые занимали соседи — Вася и Галя Тертышные, хохлы, приехавшие из Минусинска. Они очень гордились этим: «Мы из Минусинска, где от­бывал ссылку Владимир Ильич».— «Так он, вроде, в Шушенском сидел»,— уточнял я. «И в Минусинске тоже»,— говорила Галя. Я не спорил, мне было на­плевать, где вождь пролетариата поправлял свое здо­ровье.

Вася, степенный мужик, любил хорошо поесть. «Га­ля, давай щи»,— командовал он. Галя ставила на стол таз с борщом. Вася отлавливал себе самый боль­шой кусок мяса, после чего все семейство — у них было еще двое маленьких детей — начинало шумно хлебать ложками.

Галя трудилась уборщицей в школе, еще где-то прирабатывала и очень следила за чистотой дома. Бы­вало, намоет-надраит пол, все блестит, а ее пацан прибежит с улицы, наследит — она ему выговарива­ет: «Нечего здесь грязным ногам пол топтать!» Не «ногами», а «ногам».

В нашем оркестре произошли кое-какие перемены. Гарик Логачев стал крепко попивать. В Москве у не­го болела мать, и он в конце концов уехал к ней. Я вызвал Костю Чепелевского, который не поступил в консерваторию и маялся без дела. Наш штатный пе­вец Коля Касьянов тоже ушел, основная вокальная нагрузка легла на меня. Пришлось расширить репер­туар. Помог Вадик Косинов из «Приморского» — об­ладатель большого количества песен. Он собирал их годами, записывал в тетради и не просто гордился своей коллекцией, но и щедро делился своим богат­ством с теми, кто в этом нуждался. Тогда в моем ре­пертуаре появилась песня, которую я и сейчас люб­лю. Но в Магадане я пел всего четыре куплета. Уже


в Нью-Йорке крестный отец Евсей Агрон дал мне точные слова этой песни, и я записал ее на кассету:

На Колыме, где тундра и тайга кругом, Среди замерзших елей и болот, Тебя я встретил с твоей подругою, Сидевших у костра вдвоем.

Шел крупный снег и падал на ресницы вам, Вы северным сияньем увлеклись, Я подошел к вам и руку подал, Вы встрепенулись, поднялись.

И я заметил блеск твоих прекрасных глаз И руку подал, предложил дружить. Дала ты слово — быть моею, Навеки верность сохранить.

В любви и ласках время незаметно шло, Пришла весна, и кончился твой срок, Я провожал тебя тогда на пристань — Мелькнул твой беленький платок.

С твоим отъездом началась болезнь моя, Вначале я не спал и все страдал, Я проклинаю тот день разлуки, Когда на пристани стоял.

А годы шли, тоской себя замучил я, Я встречи ждал с тобой, любовь моя. По актировке — врачей путевке — Я покидаю лагеря.

И вот я покидаю свой суровый край, А поезд все быстрее мчит на юг. И всю дорогу молю я Бога — Приди встречать меня, мой друг.


Огни Ростова поезд захватил в пути, Вагон к перрону тихо подходил. Тебя, больную, совсем седую, Наш сын к вагону подводил.

Так здравствуй, поседевшая любовь моя, Пусть кружится и падает снежок На берег Дона, на ветку клена, На твой заплаканный платок.

Песня драматически очень сильная, цепляющая за сердце. Ее очень часто заказывали в магаданских ре­сторанах. Впрочем, чего там только не заказывали.

Зарабатывали мы хорошо. В среднем выходило от 1200 до 1500 рублей в месяц. Очень большие день­ги. Но много и тратили. Квартира обходилась нам в семьдесят рублей в месяц. Овощи, фрукты, мясо бра­ли на рынке, а там цены в пять раз дороже. Так что особенно я не откладывал.

Особых требований по части художественного уров­ня к нам не предъявлялось. Администрация «Север­ного», наоборот, была очень довольна: ресторан ка­ждый вечер забит до предела, клиенты делают солидные заказы, много едят и пьют, навар хороший, чего же еще. И я давно забыл, что петь «западло», и как раз считал, что петь — это замечательно, ибо песня выражает самое сокровенное в тебе.

Магаданский трест столовых и ресторанов устраи­вал всякие дурацкие конкурсы типа «Лучший ресто­ран города», «Лучший ансамбль города», с вручени­ем переходящих вымпелов. Я шутя предлагал ввести дополнительную статью в положение о конкурсе: кто больше всех получает чаевых — награждать перехо­дящим знаменем.

Первых мест в конкурсах мы не занимали. В го­роде были музыканты, которые прожили там дольше


нас, и они, видимо, больше нравились начальнику треста Сидорову, во всяком случае, к ним он ходил чаще, чем к нам.

Зато у нас чаще дрались. Мелкие драки случались чуть ли не каждый день, крупные — по выходным, это когда, например, корабль на корабль и так, что бутылки и стулья летели через сцену. Тут уж доста­валось и нам.

Однажды и меня спровоцировали на драку. В «Се­верном», как и в прочих ресторанах, с трех до пяти всегда был перерыв. В это время я обычно занимал­ся подготовкой аппаратуры к вечерней работе.

Поднялся на сцену, стал проверять звук. А в зале еще с обеда досиживали моряки — три человека, ко­торых мой шум потревожил. Слышу, один из них на­рочито громко говорит:

— А, пидор, на музыке играет, нам есть не дает.

Мне это очень не понравилось. Может, я бы и стер­пел, если бы в данный момент был один, но рядом находилась жена, которая наверняка тоже услышала его слова. Не заметить происшедшего было просто нельзя.

— Заткнись, козел,— тихо, но отчетливо произ­
нес я.

Они поначалу опешили — не показалось ли им это? Потом все трое с интересом уставились на ме­ня. Кажется, у них зачесались руки.

— Ты кому, пидор чернявый, говоришь?

Слово за слово, средь бела дня ни с того ни с се­го начался жестокий кулачный бой. Их было трое, я один. Они принялись мордовать меня не на шутку. Мне удалось схватить микрофонную стойку, которую я обрушил на голову одному из нападавших. Моя же­на била кого-то сзади сумочкой, и это меня вдохно­вляло больше всего. Весь в подтеках, я рванул на кухню, схватил большой нож-хлеборезку и готов был


броситься в битву снова, но кто-то преградил мне до­рогу. Меня увели в кабинет шеф-повара и там за­перли. Морячки в это время ползали по полу и соби­рали пуговицы, потому что — если придешь на корабль без пуговиц — могут даже списать на берег.

Рита позвонила Коробкову и Караулову. Они мгно­венно примчались и хотели поубивать этих моряков, но тут как раз и милиция подъехала.

В тот же день я лечил в поликлинике побои. Так меня научили. Ведь милиция считала, что я явился организатором драки. Здесь же установили, что я был жестоко избит, и корабль моих обидчиков задержали в порту. Запахло уголовщиной. Эти ребята с сейне­ра снова пришли ко мне.

  • Может, дадим бочку икры и разойдемся полю­
    бовно?

  • А если б мне глаз выбили, бочка икры помог­
    ла бы, что ли?

  • Но ты что, не выбили же. Ты пойми, он наш
    старпом, его же под суд отдадут...

В общем, они принялись улещивать Караулова и, по-моему, о чем-то договорились. Он явился ко мне уже в роли их адвоката:

— Мишаня, надо отпустить ребят, они уже и так
прочувствовали и извинились.

Я забрал свое заявление, корабль благополучно от­плыл.

Интересно, что, когда я работал в ресторане на Камчатке, ко мне как-то подвалил один моряк, с ви­ду знакомый:

  • Ты помнишь, драка была в «Северном»?
    А с того времени прошло 2 года.

  • Ну?

— Так это я с тобой дрался. Пострадал я тогда
сильно: меня лишили старшего помощника, стал ря­
довым рыбаком. Конечно, мы виноваты были.


Я узнал его. Сначала заволновался. Ну, думаю, сейчас начнет выяснять отношения. Обошлось.

Вот такая история. А мог бы остаться калекой или сесть в тюрьму.

Прошел я через все. По улицам гулял с молотком в петле. Во внутреннем кармане пальто пришивали петлю и в нее вставляли молоток. С ножом ходить не будешь — холодное оружие, статья. А с молотка­ми мы не расставались. Потому что запросто могли напороться на «перо», хотя нас все знали.

Меня все-таки уважали. Я соблюдал правила игры и знал, как вести себя. Не выступать, когда не спра­шивают. Не садиться за стол, когда не приглашают, даже если это твои знакомые. Не слушать то, что тебе не надо слышать. И вообще не лезть на рожон. Ничего специально изучать не надо, это приходит са­мо. И ты уже чувствуешь, как нужно поступить. Си­туации ведь бывали разные. Иногда и на допросы вызывали: у вас была драка, того-то били, вы сиде­ли, играли — видели? Ничего не видел, ничего не знаю, я 'не пел, я в этот день болел и так далее...




Похожие:

Лежал на пути магадан iconКонтрольная работа №1 по теме:«Механическое движение. Плотность вещества.»
Определите среднюю скорость автобуса на всем пути, если первые 7,5 км пути он проехал за 10 мин, а следующие 10,5 км пути – за 15...
Лежал на пути магадан iconИзнеможение и наказание русской земли. Киево-Печерская община. Ее умаление
Кор 7). И вот Господь умаляет Свою благодать (это совершается и на пути отдельного христианина, и на пути вселенской Церкви, и на...
Лежал на пути магадан iconШкольная олимпиада по физике 7 класс 1
Треть пути тело двигалось со скоростью 36 км/ч, остальную часть пути (300 м) оно прошло за 60 с. Определите среднюю скорость движения...
Лежал на пути магадан iconКрюков валентин Викторович
Оперативный. Работать с таким интересно». В начале 1970-х годов руководил экипажем траулера «Магадан», добиваясь высоких уловов в...
Лежал на пути магадан icon9 30 пути поезд проехал со скоростью 30 км/ч, а оставшуюся часть пути — со скоростью 70 км/ч. Найдите среднюю скорость поезда на всем пути. 1
Обозначим весь путь км и найдем среднюю скорость V поезда по формуле где t — время, за которое поезд проехал весь путь. Из условия...
Лежал на пути магадан iconЛовушки на пути поиска знания
В ней упоминается о тех вещах, приверженность которым может увести учащегося мусульманина от пути истины и стать началом отклонения....
Лежал на пути магадан iconБесменная вахта
Дикая зубная боль разрывала пространство комнаты где лежал бедняга, его жена сидя на коленях рядом с постелью больного причитала...
Лежал на пути магадан iconИнструкция по сигнализации на ж д. Российской Федерации п 14. Состав оборудования автоблокировки
Блок-участок (БУ) – изолированный участок рельсового пути, оборудованный автоматической блокировкой. Длина участка должна быть не...
Лежал на пути магадан iconРоссия на перепутье. Онтология добра и зла (о четырёх законах общественного развития)
Спасение страны, по мнению авторов, состоит в том, чтобы направить её историческое развитие не по пути Западной цивилизации, несущей...
Лежал на пути магадан iconЗадача №1 «Санки» (10 баллов)
Санки некоторой массы начали съезжать с горки высотой м, имеющей угол при основании с нулевой начальной скоростью. В середине пути...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов