Генералиссимус русской эстрады icon

Генералиссимус русской эстрады



НазваниеГенералиссимус русской эстрады
Дата конвертации17.07.2012
Размер234.85 Kb.
ТипДокументы

ГЕНЕРАЛИССИМУС РУССКОЙ ЭСТРАДЫ


Вечерами шесть раз в неделю, кроме понедельни­ка, мы играли в «Северном», поэтому так называе­мой культурной жизни для нас как бы не существо­вало: ни театров, ни филармонии, ни другого досуга. Даже в кино сходить или с девушкой встретиться (я не о себе) — только в первой половине дня. Тако­ва уж специфика работы музыкантов. Мы сами яв­лялись частью чьего-то культурного времяпрепрово­ждения. Но один раз, причем в свое «рабочее время», я все-таки попал в театр. Случай был экстраорди­нарный.

Возвращаясь как-то с рынка и проходя мимо об­ластного театра, я обратил внимание на афишу: «Ва­дим Козин. Творческий вечер "Я люблю эту зем­лю...". У рояля Борис Тернер. Участвуют...»

Господи, я уже и думать о Козине забыл в этой круговерти, будто жил он вовсе не в Магадане, а за тридевять земель. А он, оказывается, тихо-мирно по­живает здесь, мы дышим одним воздухом. Но ведь никакой рекламы ему не делали, и песен его не слыш­но ни по радио, ни по ТВ, о чем говорить? Какое-то официальное забвение. И все же, как мне сказа­ли, раз в год Козин давал концерт в театре. И вот — пожалуйста. Очередное явление Мессии. Такой воз-


можности упускать было нельзя. Ведь ему уже под семьдесят, кто знает, может, это последнее выступ­ление. Потом выяснилось, что это было действитель­но одно из последних выступлений Козина. Хотя, сла­ва Богу, он прожил еще долгих двадцать три года и вторично ощутил тепло всенародной любви к себе, и даже слегка погрелся в лучах официального призна­ния.

Через знакомого музыканта из театра я достал при­гласительный билет и договорился с ребятами, что в этот вечер они поработают в ресторане без меня. Этот музыкант рассказал мне несколько любопытных ис­торий о Козине.

В 40-х годах артист находился в заключении. Был какой-то торжественный вечер, один из тех, что уст­раивались в театре по большим праздникам. В дире­кторской ложе восседал сам генерал Никишов — на­чальник Дальстроя, ставленник Лаврентия Берии. Ложа была значительно выше партера, поэтому из зала не разглядишь, что там происходит, но говори­ли, что перед генералом стоял столик с коньяком и фруктами и во время представления он частенько прикладывался к рюмке, А также потчевал шампан­ским свою молоденькую грудастую подружку Сашу Гридасову, которую подцепил на одном из приисков. Он перевел ее в Магадан и сделал начальницей всех лагерей, расположенных вокруг города. Гридасова обо­жала искусство, опекала артистов и, в общем, несмо­тря на свою грозную должность, чувствовала себя ме­ценаткой, вроде небезызвестной — правда, уже из другой эпохи — первой леди Раисы Максимовны.

В тот вечер, как всегда, они ловили кайф в ложе, лишь изредка бросая начальственный взгляд в зри­тельный зал, где собралась расфранченная публика, энкавэдэшники, военные... Концерт давался в основ-


ном силами заключенных.
Артистический мир как-то не стремился добровольно попасть на Колыму, а за­ключенных-артистов было хоть отбавляй: Козин, Жженов, Демич, Розенштраух, Рознер...

Постановщик программы — бывший научный сек­ретарь Мейерхольда, тоже заключенный, Л. Варпа-ховский — решил отойти от шаблона и начать кон­церт не с ура-патриотических песен, а с выступления Козина.

Когда раскрылся занавес, перед зрителями предста­ло эффектное зрелище: вся сцена утопала в цветах (разумеется, искусственных), а у рояля стоял эле­гантный Вадим Козин. В партере невольно зааплоди­ровали. Чей-то пьяный голос вдруг выкрикнул; «Ура Козину!» И в разных концах зала, не разобрав, что к чему, раздались возгласы: «Ура!», «Слава!», «Ура!..»

В ложе поднимается разъяренный, побагровевший генерал Никишов и, перекрывая шум аплодисментов, орет:

— Вы кому кричите «ура»?!

В зале мигом установилась тишина,

  • Вы кому «ура» кричите, спрашиваю?! Педера­
    сту?! Только правительству можно кричать «ура»! Уб­
    рать дурака из зала! А ты вон со сцены!

  • Кто? Я? — спросил побледневший артист.

  • Ты, ты!

И Козина убрали. Гридасова, правда, бросилась за сцену спасать своего кумира от расправы. Козина спешно отправили на «инвалидку» на 23-й километр, где он месяц отсиживался, пока не утих генераль­ский гнев.

  • А это правда, что он сидел за педерастию? —
    спросил я.

Наверное,— музыкант усмехнулся.— Его же в
60-м году опять посадили. Он выехал на гастроли по


Союзу, триумфально везде выступил: и на Урале, и на Волге, и на Кавказе, только в Москве и Питере были закрытые концерты. А когда уже возвращался назад, его якобы застукали в Хабаровске в номере с одним студентом техникума.

  • Могли подставить.

  • Скорее всего, что так. Чтобы с Колымы не вы­
    пустить. дрло вообще темное. Ничего, кажется, не
    доказали. Он отсидел меньше года и вышел. Гово­
    рят, ему органы же и помогли. За то, что он актив­
    но сотрудничал с ними и помогал разоблачать идей­
    ных врагов. Он и Варпаховского «заложил», и того
    второй раз посадили, когда конец первого срока вы­
    шел...

Вот такими новостями я обзавелся перед концер­том любимого певца наших бабушек и дедушек.

Зал был набит битком, сидели даже на принесен­ных из буфета стульях, стояли вдоль стен в прохо­дах. Ажиотаж в городе царил невероятный. В дире­кторской ложе си^ел новый бог Колымы — первый секретарь обкома Шайдуров.

Конферансье представил певца, как говорится, про­сто и со вкусом:

— Вадим Козин!

Зал взорвался аплодисментами. Атмосфера была предельно наэлектризована. Пожалуй, никогда позже, ни в совке, ни за границей, я не наблюдал такого возбужденного состояния публики еще до начала кон­церта.

На сцену даже не вышел, а стремительно выкатил­ся невысокий упитанный лысоватый человек, на вид лет шестидесяти, и сразу, без всяких предисловий, запел что-то о магаданской сторонке. У Козина был целый цикл песен о Колыме, все больше вальсы, но


одна вещь показалась мне странной и нехарактерной для него — этакая эпическая сага «Я люблю эту зе­млю...», которой и завершалось первое отделение. Почти каждый номер бисировался, но особый восторг публики вызвал шлягер «Магаданский ветерок». В за­ле творилось что-то невообразимое, мне казалось, что стены театра не выдержат и вот-вот рухнут от ова­ций и криков «Браво!». Эту песенку иногда заказы­вали в магаданских ресторанах, и я тоже знал ее, хотя никогда и не пел по причине «чужой» тональ­ности:

Я живу на улице Портовой В городе — столице колымчан, Где под солнцем северным суровым Стоит красавец-город Магадан.

Он под снегами не сутулится,

Пролег, наряден и широк,

И метет, метет по улицам

Наш магаданский, магаданский ветерок.

Знаю я, что здесь под каждой крышей Расцветает юность с каждым днем, Голоса девчонок и мальчишек Часто слышу я под своим окном.

И за девчонками, и за мальчишками

Спешит, как будто на урок,

Бежит по улице сторонкою

Наш магаданский, магаданский ветерок.


Подрастут и разлетятся дети,

Но среди других земель и стран

Будет им дороже всех на свете

Их родной далекий Магадан.


И то, что сердце заприметило,

Я в своей песенке берег,

И пусть ее подхватит весело

Наш магаданский, магаданский ветерок.

Козин был, конечно» выдающимся певцом и мас­терски владел площадкой — он делал с публикой все, что хотел, заставляя ее попеременно то плакать, то смеяться, и даже пробуждал в людях какие-то воз­вышенные патриотические чувства. Певец не был ли­шен кокетства, вел себя с залом запанибрата, но, когда требовалось, мгновенно устанавливал опреде­ленную дистанцию и делался поистине недосягаем для публики.

Во втором отделении он исполнял свои коронные романсы — все те вещи, которые люди помнили еще с довоенной эпохи: «Прощальное танго», «Осень», «Дружбу», «Калитку», «Пару гнедых», «Нищую», «Ко­робейников», «Журавлей»... Это было просто гени­ально: при минимуме вокала — максимум чувств. На­стоящий триумф артиста!

После концерта во мне еще более укрепилась мысль: при первом же удобном случае навестить певца. Та­кая возможность вскоре представилась, и моим бла­годетелем в этом деле неожиданно стал Жорж Кара­улов.

  • Как попасть к Козину? — искренне удивился
    он.— Да нет ничего проще. Я могу тебя сводить.

  • Серьезно?

  • Ну да. Заодно и оприходовать можем.

  • Кого? — не понял я.

  • Вадима! — И Караулов, довольный своей шуткой,
    заржал.

  • А я думал, он мальчиков трахает.

  • Он — пассивный... Ладно, шучу. Когда надума­
    ешь идти — скажи. Будет сделано.,




  • Да вот хотя бы в следующий понедельник. Ре­
    бята, наверное, тоже захотят его увидеть.

  • Считай, что договорились.

Караулов сдержал свое слово, хотя именно по от­ношению к нему верна поговорка: обещанного три года ждут. Он позвонил Вадиму Алексеевичу по ка­кому-то секретному номеру, которого не было в те­лефонном справочнике, и сказал, что московские му­зыканты жаждут засвидетельствовать свое почтение великому артисту.

В выходной, купив цветы и полдюжины шампан­ского, мы небольшой компанией заявились к маэст­ро в гости.

«Я живу на улице Портовой...»,— пел Вадим Ко­зин, но к этому времени он уже переехал в Школь­ный переулок — это в самом центре, рядом с обла­стным театром. Артист поселился в пятиэтажном доме, построенном на месте снесенного никишовского особ­няка, и очень удачно вставил новый адрес в «Мага­данский ветерок», который стал начинаться по-дру­гому: «Я живу в квартире номер девять, Школьный переулок, дом один...»

Мы поднялись на четвертый этаж и позвонили в дверь с медной табличкой «Вадим Алексеевич Козин».

— Щас, иду... — раздалось за дверью.— А, черт,
наставлено тут.

Загремел то ли упавший таз, то ли ведро. Хозяин открыл дверь и сразу прищурился: •— Ну, кто тут? Караулов вышел вперед.

  • Вадим Алексеевич, мы к вам.

  • А, ну проходите. Раздевайтесь. Только осторож­
    нее. Не наступите на моих кошек. Такая теснотища.
    Черт бы побрал этих архитекторов. Это же надо —



строить людям такие конуры. Неужели и в Москве такие строят?

: Строят, Вадим Алексеевич.

В комнате действительно было тесно, но главным образом из-за множества книг, которые не только за­нимали полки по всем стенам, но и кипами лежали на полу, на фортепиано, телевизоре. Этакий художе­ственный беспорядок. В комнате царил теплый полу­мрак. Лампа под желтым абажуром освещала лишь круглый стол, заваленный вырезками из газет, вскры­тыми конвертами, открытками. С потолка свисали на нитях десятки маленьких деревянных и пластмассо­вых кошечек, а в разных местах комнаты, в каких-то специально устроенных нишах, отдыхали живые кошки, которые при нашем появлении оживились и стали подозрительно обнюхивать незваных гостей.

  • Ну, рассказывайте, кто вы, откуда,— доброже­
    лательно предложил хозяин, когда вся компания с
    трудом разместилась вокруг стола. Сам Козин сел на
    круглую вращающуюся табуретку и мог при жела­
    нии, не поднимаясь из-за стола, повернуться к фор­
    тепиано.

  • А что рассказывать, Вадим Алексеевич,— отве­
    тил за всех Караулов.— Ребята приехали из Моск­
    вы, хотят немножко заработать. Играют в кабаке, в
    «Северном».

  • Ничего зазорного в этом не вижу. Я сам в мо­
    лодости много пел в ресторанах. А до революции во­
    обще вся эстрада начиналась в ресторанах. Оттуда
    она, собственно, и пошла: от «Яра» — в Москве, от
    Контана — в Петербурге.

Выпили шампанского, разговор оживился, но рас­сказывал в основном хозяин, а мы больше слушали.

  • Сейчас чай поставим, мне тут из Москвы при­
    слали. Каких-то «Три слона». Говорят, хороший. А



что, в Москве помнят Козина? Или думают: скорей бы сдох, старый хрыч?

  • Помнят, Вадим Алексеевич, помнят. В рестора­
    нах вашу «Осень» часто заказывают. И «Дружбу» то­
    же. Да и в кинотеатрах перед сеансами играют.

  • Играют, только автора не объявляют. Ничего, я
    фурцевой по телефону дал обещание дожить до
    двухтысячного года, а там поглядим, кто чего стоит.
    Сволочи! До войны ни у кого столько пластинок соль­
    ных не было — ни у Козловского, ни у Лемешева.
    Эта «Мелодия», мать ее ети, делает вид, что Кози­
    на в природе нет.

  • Придет время, Вадим Алексеевич, все вернется
    на круги своя.

  • Да, вернется, ждите,— передразнил он.— «Жаль
    только — жить в эту пору прекрасную уж не, при­
    дется — ни мне, ни тебе...»

  • Ну вы же дали обещание Фурцевой, надо до­
    жить.

Он вдруг сменил тему разговора.

— Я вот сейчас пишу песню про Ленина.

Мы чуть не поперхнулись шампанским. Ну ладно там, про колымскую землю, «в броню ледяную оде­тую», а то про вождя пролетарской революции — ни­чего не скажешь, удивил старик.

  • Вы серьезно, Вадим Алексеевич?

  • Да, да, про Ленина,— упрямо подтвердил он.—
    Хотите послушать?

И не дожидаясь чьего-либо согласия, повернулся к пианино. Сделав небольшую паузу, Вадим Алексее­вич с силой ударил по клавишам и заиграл нечто державное, этакую оду «Восшествие на престол...». Помнится, там были слова: «Родной, любимый Мага­дан, тебя мой Ленин не забудет, та-та-та-та, и на-


ше солнце вечно будет...». Как все это было не по­хоже на того Козина, которого я слышал в театре.

Мне рассказывали, что он никогда не сочинял ни­каких пропагандистских или конъюнктурных песен. Даже отказался написать о Сталине, когда об этом его попросил Берия. За что, вполне допустимо, тоже мог навлечь на себя высочайший гнев. Но вот на об­разе Ленина Козин, видимо, зациклился. Одна из пер­вых его песен на стихи Демьяна Бедного была по­священа творцу октябрьского переворота. Теперь мы наблюдали рождение другой песни из того же жан­ра. Какая странная смесь возвышенного и низменно­го, поэтически-утонченного и официально-шаблонно­го бурлила в нем. Козин был продуктом советской лагерной системы, и в этом была не вина его, а беда.

Вадим Алексеевич чутко уловил, что его новое тво­рение не произвело должного впечатления. Он мах­нул рукой:

— А, ладно. Еще надо поработать. У меня вот тут
есть адмиральский ликер,— он полез под стол и вы­
тянул оттуда бутылку зеленого стекла,— для почет­
ных гостей. Попробуйте. Много не дам.

С величайшей осторожностью Козин налил нам в рюмки по нескольку капель.

Попробовали. То ли Вадим Алексеевич дал нам слишком маленькие дозы, то ли у нас вкус приту­пился от ресторанных возлияний, но особого — «ад­миральского» — привкуса мы не ощутили, обычный алкоголь.

— Я уже почти десять лет его держу, добавляю
только по нескольку грамм от того, что гости при­
носят.

  • Ералаш! — догадался Караулов.
    Козин скромно потупился.

А в шахматы из вас кто-нибудь играет?


В шахматы мы не играли. Выручил тот же Кара­улов:

— Только одну партию, Вадим Алексеевич.
Караулов был, видимо, еще тот игрок, если ферзя

называл королевой, а ладью — турой, правильные названия фигур даже я знал. Расставили фигуры.

— А вот я сейчас вам вдую,— говорит вдруг Ко­
зин, двигая пешку.

Ничего себе заявочка, думаю, ассоциация весьма однозначная.

  • Это как же вы вдуете? — понимая шутку, улы­
    бается Караулов.

  • А мы знаем как,— на полном серьезе отвечает
    Козин.

Диалог шел почти по Гоголю, только с оттенком колымской специфики. Мы с интересом наблюдали за поединком двух бывших зэков, старого и молодого.

— А вот и вдули! — наконец изрек хозяин дома
и объявил Караулову мат.

Потом мы смотрели программу «Время» и пили ко-зинский чай с вареньем. Вадим Алексеевич коммен­тировал новости. Как я понял, он вообще вниматель­но следил за жизнью страны и, что называется, держал руку на пульсе эпохи. И песни в этот период начал писать, откликаясь на то или иное тронувшее его со­бытие.

В программе возникла пауза, появилось озабочен­ное лицо Игоря Кириллова: «От Центрального Коми­тета Коммунистической партии Советского Союза и Совета Министров СССР... После продолжительной... Маршал Советского Союза, трижды Герой Советско­го Союза Семен Михайлович Буденный...»

Козин проявил к сообщению живейший интерес. Он достал с полки толстую тетрадь и немедленно сделал какую-то запись. Потом пояснил нам:


— В этой тетради имена всех, кто умер за пос­
ледние двенадцать- лет.

Я полистал тетрадь: она была сплошь заполнена вырезанными из газет некрологами и испещрена его собственными пометками.

Мы просто оторопели, от этого перечня смертей в душе остался неприятный осадок. Какой смысл вес­ти такой учет, кому это нужно? Мы уже собирались откланяться, как Козин сказал:

  • Ну ладно, гости дорогие, что вам спеть?

  • Да мы не знаем, Вадим Алексеевич. Спойте что
    хотите. На ваш вкус.

Козин легко повернулся к пианино и открыл крыш­ку. Пальцы элегантно пробежали по клавиатуре. Он немного помузицировал таким манером и вдруг буд­то состарился лет на десять. Я почувствовал, что он «ушел в образ».

Надо мной в глубине синевы —

Кличи давние,

Кличи знакомые...

Ну, куда отлетаете вы?..

Остаюсь опечаленный дома я.

Что так часто? Зачем, для чего?.. Мне все волосы вы заморозили. Сколько лет и тепла моего Унесли вы и за морем бросили!

За волнами и скалами вновь

Лето ждет вас, о чем вам заботиться?..

А вот годы

Из дальних краев

Уж ко мне никогда не воротятся.

Это было впечатляюще и незабываемо. Казалось,

из прошлого пришел тот Козин, тот великий артист,


который одной только песенной фразой мог заставить зрительный зал плакать. Да и мы сдерживались с трудом.

В конце марта 1993 года я находился на гастро­лях в Магадане. Козину исполнилось 90 лет! На его юбилей прилетела целая бригада артистов из Моск­вы: Иосиф Кобзон, Белла Руденко, Капитолина Ла-заренко, Светлана Тома... Кобзон подарил полмилли­она: Козину, театру, мэрии.

По старой памяти и я навестил Вадима Алексее­вича. Он жил в той же крохотной квартирке — «Школьный переулок, дом один» — на четвертом эта­же. Правда, в качестве музыкального салона ему от­вели еще смежную двухкомнатную квартиру. Мне ска­зали, что в ней раньше жил сотрудник КГБ, поэ'гому все разговоры, происходившие у артиста в (течение двух десятков лет, регулярно прослушивались (веро­ятно, органы имели полное представление и о нашем визите).

Козин заметно сдал, высох, но хорохорился и, что неприятно поразило, частенько прикладывался к рюм­ке. Но стоит ли его осуждать за это? В девяносто лет, наверное, все можно.

Имя Вадима Козина увековечено на так называе­мой «площади звезд», напротив киноконцертного за­ла в Зарядье. Сначала там «впечатали^ в асфальт пять-шесть действительно выдающихся имен русской эстрады, теперь собираются добавить длинный спи­сок новоиспеченных «звезд» — лауреатов «Овации». Не утратит ли после этого задуманное свою значи­мость?

А вот звания «народного» Козину так и не дали — где-то наверху упорно не забывают о его «грехах мо­лодости». СССР уже нет и в помине, а «чуткая» за­бота о моральном облике «советского человека» ос-


талась. Это звание Козину в конце концов и не бы­ло нужно. Вот Юрьевой присвоили его аж в 93 го­да. А зачем ей оно? Они и так поистине народные артисты — к Изабелла Юрьева, и Вадим Козин.

Вадим Алексеевич ушел из жизни 19 декабря 1994 года, к сожалению, так и не выполнив обещания, данного когда-то Фурцевой,— дожить до двухтысяч­ного года. Но теперь это не имеет значения, он остал­ся в наших сердцах навсегда. И, дай Бог, нам до­жить до начала третьего тысячелетия...

Если читатель помнит, старатель Володя Дураков и Саша-артельщик, собираясь в отпуск на «материк», дальше Магадана уехать не могли — один пропивал все в ресторане, другой просаживал деньги в компа­нии Воловика-младшего. Но в наш «Северный» заплы­вала и более крупная «рыба» — председатели стара­тельских артелей Юрий Налетов, Мирза Кантемиров, Вадим Туманов, известный сейчас больше своей деятельностью по ремонту автодорог да рассказам по ТВ о дружбе с Высоцким. Более тесно я познакомил­ся с другой незаурядной личностью — человеком со странной фамилией Совмен. Советский мен, что ли? У него было трудно запоминаемое имя Хазрет Мед-жидович, но мы его называли просто Сашей. Сейчас Хазрет Меджидович возглавляет в Красноярске фир­му по изготовлению сантехники, а тогда был пред­седателем богатейшей старательской артели «Колы­ма». Мне рассказывали, что они намывали за сезон по две-три тонны золота, в то время как другие ар­тели не могли собрать и пятисот килограммов. Ко­нечно, наш годовой ресторанный навар ни в какое сравнение не шел с тем, что получали люди Совме-на по окончании промывочного сезона.

Потянуло вдруг и меня на подвиги- Здесь смеша­лось все: и романтика неизведанного, и легкая за-


висть к старателям, и желание понять, как зараба­тываются большие деньги, и некоторая усталость от ресторанного бытия. Словом, я решил посмотреть настоящую Колыму. Совмен меня с собой не взял, но сосватал к не менее удачливому Мирзе Кантеми-рову, сменившему в свое время халат хирурга на ро­бу старателя. Весь ресторанный мир знал его только по имени — Мирза. Высокий, с интересным, восточ­ного типа, лицом, в плиточках-очках, он был любим­цем женщин, много погулял и в конце концов же­нился на красивой, вдвое моложе его, девушке из Магаданского пединститута.

Мирза не очень-то верил, что я смогу пробыть в артели целый сезон, и в этом он оказался прав. Се­зон — это как минимум четыре месяца тяжелого на­пряженного труда, без выходных, без женщин, без алкоголя и вообще без нормальных бытовых условий. Жизнь в палатках или бараках, летом — пыль и грязь по колено, осенью — собачий холод, по утрам, говорят, волосы надо отдирать от подушки. Я клял­ся и божился, что мне все нипочем, очень уж хотелось увидеть всё самому.

Мы выехали с Мирзой на «Уральце», и, пока до­бирались до Сусумана — это 650 километров пути,— я воочию ознакомился со знаменитой Колымской трас­сой. Сколько раз я пел в «Северном»: «Трасса, Ко­лымская трасса — Магадана душа...», абсолютно не представляя того, о чем говорилось в песне. И вот наконец я видел эту дорогу, построенную, как утвер­ждал администратор Володя, на костях заключенных.

Примет того страшного времени практически не ос­талось. Дорога как дорога. До 56-го километра, то есть до аэропорта «Сокол», уложена бетонка, даль­ше шло прилично укатанное полотно, на некоторых участках — битумное покрытие. Аккуратные кило-


метровые столбики вели отсчет пройденного машиной пути. Никаких безымянных или братских могил по обочинам. Не видно нигде и заброшенных стороже­вых вышек и оград из колючей проволоки. Напро­тив, попадались агитплакаты и транспаранты: «Гор­няки! Выше знамя социалистического соревнования!», «Дадим Родине сверхплановый металл!», «Выше тем­пы добычи золота!»

Я сразу понял, что промывка — дело серьезное. На центральном полигоне, где мы остановились, во­всю кипела работа: один бульдозер вел «вскрышу тор­фов», то есть снимал верхний слой дерна и обнажал «пески», другой — подгребал породу к бункеру пром-прибора, где орудовали несколько человек.

Технология извлечения из «кладовых недр» благо­родного металла предельно проста и основана на том, что золото — один из самых тяжелых элементов таб­лицы Менделеева. В приключенческих фильмах час­то показывают, как герои легко таскают по полмешка золота. Между прочим, бутылка из-под шампанско­го, заполненная золотым песком, весит больше пуда.

В бункере промприбора порода размывается мощ­ной струей воды, и крупицы золота вместе с други­ми тяжелыми частицами оседают в «матах» — рези­новых ковриках с ячейками, покрытых к тому же специальным деревянным решетом. Заключительная операция — «съем» золота. Коврики осторожно изы­маются из колоды, их содержимое промывается на лотке наиболее опытным старателем, а потом просу­шивается и продувается на металлических противнях.

Я мог бы остаться и работать в артели, но бульдо­зером я управлять не умел, о «съеме» металла и го­ворить нечего, поэтому мне бы достался монитор — пушка, бьющая мощной струей воды. Штука, доло­жу вам, не из приятных, требует и физической си-


лы и определенного навыка, сноровки. Мирза предупредил меня, что если неделю я поуправляю монитором, то по ночам у меня начнут дрожать ру­ки. Я прикинул, что месяц такой работы — и на му­зыке придется поставить крест. В общем, я сдался, решив, что романтики хлебнул предостаточно, а мил­лионов мне таким адским трудом все равно не зара­ботать. Да я и не стремился. Зато на всю жизнь за­помнил, как работали люди из разных городов, с разными характерами и привычками, как бы объеди­нившиеся в одно целое, слившиеся в один стройный, мощный механизм, способный побороть стихию. Этакий живой молот, соединивший всех главной иде­ей — достать золото из земли.

Я вернулся в Магадан. Однако эта поездка в Су-суманский район каким-то образом нарушила при­вычное течение моей жизни. Меня одолела, если хо­тите, охота к перемене мест. Оркестр в «Северном» лишился еще одного моего приятеля — Валеры Кац-нельсона. Приехавшая к нему девушка не смогла адаптироваться к магаданскому климату, и они уле­тели в Москву. И тут весьма кстати я познакомил­ся с музыкантами с Камчатки. Они совершали нечто вроде круиза по Охотскому морю на сейнере «Рыбо­лов» и, сделав остановку в Магадане, посетили «Се­верный». Оказалось, слухи о нашем оркестре — что мы хорошо играем и много зарабатываем — докати­лись до Петропавловска-Камчатского.

Мы попели, они послушали. За бутылкой разгово­рились. Быстро выяснили, что заработки у них вдвое выше наших. Если они не врали, конечно. Начали меня уговаривать ехать с ними. Я подумал: ну, раз чаевые больше и климат мягче, почему не попробо­вать. Отправил жену с Дэвидом в Москву — тогда


еще были живы ее мама и моя бабушка,— а сам ре­шил податься в Петропавловск.

В Магадане мы пробыли около трех лет. Я нико­гда не считал и не считаю сейчас, что это потерян­ное время. Колыма дала мне очень много в плане понимания людей. Точно так же, как и в Америке, здесь бурлила пестрая смесь разных национальностей. В Магадан стремились люди со всех уголков огром­ной многонациональной страны под названием СССР. Одни приезжали туда, потому что по каким-то при­чинам не могли находиться в местах, где проживали постоянно, другие оставляли свои города и деревни в погоне за длинным рублем. По-разному. Но все ва­рились в одном котле. Кто-то выживал в этих усло­виях, кто-то не выдерживал и возвращался домой, а кто-то и погибал.

Я узнал, что есть совершенно другая жизнь, в кор­не отличная от материковой, с другими интересами, другими ценностями. Даже в изгоях общества, быв­ших уголовниках, отпетых рецидивистах, с которыми мне приходилось общаться и которые по-своему ува­жали меня, я находил много человеческого, теплого, сердечного — чего в обычных людях не всегда и встретишь. Если бы они сами не предупреждали ме­ня о своей судимости и не рассказывали о том, кто за что «сидел», я никогда бы не заподозрил их в ка­ких-то криминальных наклонностях. Нормальные, хо­рошие люди. Ситуация представлялась мне так: жи­вет себе человек по привычным канонам, но в какой-то момент в его психике происходит надлом, вызванный внешними обстоятельствами, и он совершает престу­пление, иной раз совершенно бессмысленное, ненуж­ное, глупое. Что оказывает на психику такое давле­ние? Трудно сказать. Может быть, сложности жизни, а может быть, государственная система в целом.


В Магадане я научился разговаривать с людьми на их языке. Перекинувшись с человеком парой фраз и получив о нем заранее минимум информации, я уже отчетливо представлял, какими категориями он мыс­лит, какими моральными ценностями руководствует­ся, и это позволяло мне легко устанавливать контакт с людьми. Одно время я даже тренировал в себе эту способность, то есть старался переходить на позицию моего собеседника, чувствовать себя его сторонником, а не противником. Это мне очень помогало в даль­нейшем, и этому я научился на Колыме.

В Петропавловск я летел по чужому документу. Камчатка относилась к пограничной зоне, попасть ту­да оказалось сложнее, чем в Магадан. Было значи­тельно строже с вызовом, с оформлением докумен­тов. Поэтому мы поступили проще. Саксофонист Тема Бельфор, один из тех музыкантов, на чьи уговоры я поддался, прислал мне свой паспорт. На фото он был бородат, к тому времени успел отрастить бороду и я — это, пожалуй, единственное, что делало нас похожи­ми друг на друга. Но я страшно переживал, пока ле­тел,— удастся ли пройти паспортный контроль? А то ведь могут и назад отправить. Это в лучшем случае. А в худшем — привлечь к ответственности.

«Главное — не мандражировать,— успокаивал я себя, когда самолет уже скользил по бетонной поло­се,— на лице должно быть полнейшее равнодушие и безразличие к каким-либо проверкам».

Томительное ожидание все равно действует на нервы.

Появляются молоденькие розовощекие погранцы в шинелях.

— Граждане пассажиры, пограничный наряд. Про­сим приготовить документы.


Идут медленно. Лица сосредоточены, взгляд подо­зрителен. Может, боятся пропустить «учебного» или настоящего шпиона? Я думаю, что у шпионов с про­пиской все в порядке. А вот такую «рыбу», как я, выловить нетрудно.

Берут у меня ксиву Бельфора. Листают. Сравни-вают: там борода и тут борода, все совпадает. Сво­боден!

Меня поджидают музыканты из «Океана»: Валера Лаптев — басист, Боря Масленников — барабанщик из Москвы, Семен Мокшанов, певец, с которым мы потом будем работать на Брайтоне, к сожалению, не­давно умерший, ну и, конечно, Тема Бельфор.

Масленников расплылся в широкой улыбке и при­ветствовал: «Вэлкам ту Камчатка!»

Встретили меня ребята красиво: все на машинах, повезли в город, показали бухту, Авачинский вулкан, который, как по заказу, слегка курился. Зрелище бы­ло редкое и эффектное. Курился, как позже выясни­лось, не к добру.

Ресторан «Океан», расположенный между торговым и рыболовецким портами, по деньгам считался самой ударной точкой не только в Дальневосточном регио­не, но и, наверное, во всем Советском Союзе. Я до­вольно легко включился в работу, потому что в хо­ду здесь был тот же репертуар, что и в «Северном», один к одному, разве только «морские» песни зака­зывали чаще. Зашибать бабок я стал и вправду на­много больше, чем в Магадане, но, к сожалению, ор­кестр в «Океане» уже распадался. Музыканты — в основном харьковчане — решили вдруг, что пора сва­ливать с Камчатки, мол, те же деньги, тем более с моими аранжировками и репертуаром, можно зарабо­тать и в Сочи. Дескать, будет тот же кайф, но в Со­чи. Ну, я легкий на подъем. Сочи так Сочи.


Просыпаюсь однажды от сильного удара по крова­ти. Спросонья ничего не могу понять: падают полки с книгами, опрокидывается тумбочка, бьется посуда. Потом сообразил — землетрясение! Вот почему ды­мился кратер Авачинской сопки. Первое в моей жиз­ни землетрясение. Позже были и другие, но уже в Америке. И всегда они приходили неожиданно и по­чему-то обязательно ночью, заставая врасплох.

Я кое-как натянул на себя штаны, накинул паль­то и с пятого этажа помчался вниз. Выскочил из подъезда. Земля гудела. Из здания больницы, что на­против моего дома, люди прыгали в снег с верхних этажей, ломали ноги. Некоторые выскакивали на ули­цу босиком или в одних сорочках. Суровая была сти­хия! Не меньшую опасность представляли собой снеж­ные ураганы, налетавшие после землетрясений. За два часа они заносили дома и улицы и как минимум на неделю парализовывали жизнь города. Единствен­ное, чего я не сподобился увидеть на Камчатке, это цунами. Говорят, повезло. Не знаю, может быть...

По дороге в Сочи я задержался в Москве. Еще до отъезда в Магадан мы с Чепелевским записались в очередь на машину, причем и он, и я выбрали «За­порожец». В народе эта машина называлась «набо­ром юных техников», но она поразила нас своей про­ходимостью. Однажды мы с Костей ехали в такси и около кинотеатра увидели афишу: что, где, когда идет. Остановились. А между обочиной дороги и стендом с афишей широкая полоса глубокого снега. Ни подъе­хать, ни подойти. И вдруг нас лихо обгоняет «Запо­рожец», играючи преодолевает снежный сугроб, вы­скакивает на тротуар. Из машины вышли люди, посмотрели что надо и опять тем же макаром на до­рогу. Мы только рты пораскрывали. И тотчас реши-


ли: никаких «Жигулей», только «Запорожец». Стали в очередь на Бакунинской улице, тогда это было един­ственное место в Москве, где записывали на машины.

Очередь двигалась очень медленно, и уже подхо­дил к концу срок моего пребывания в Магадане, ко­гда позвонил отец, сказал, что «Запорожцев» нет и неизвестно, когда будут, предлагают «Москвич». Я немедленно перевел деньги. И вот теперь, прибыв в столицу, вознамерился добраться до Сочи своим хо­дом — на собственном «Москвиче». Навыков вожде­ния у меня, естественно, никаких не было, и во вре­мя одной из тренировочных поездок в Черемушках я перевернулся. Машина чуть ли не вдребезги, я отде­лался легким испугом. Улетел на юг самолетом.

«Москвич» мне отремонтировали. Через две неде­ли я вернулся в Москву, и теперь уже всей семьей мы отправились в Сочи на своем авто. Слава Богу, добрались без приключений. В Сочи я удачно про­дал этот «Москвич».

В смысле работы на юге нас ждало полное разо­чарование. Сначала нам заявили, что оркестр возь­мут как подменный, пока не освободится какая-ни­будь из точек, где можно было бы играть постоянно. Подменная работа — это игра а ресторане в выход­ной для основного оркестра день. Было несколько та­ких ресторанов — «Каскад», «Катюша» и прочие, где мы выступали по графику. А по субботам и воскре­сеньям играли в пансионатах и домах отдыха.

Все это, конечно, хорошо — Сочи, пальмы, солн­це, море, нам с женой нравилось, но заработок ни в какое сравнение не шел ни с Камчаткой, ни с Ма­гаданом. И приемлемых перспектив на будущее не просматривалось. Против нас была настроена дирек­триса Сочинского объединения музык'шьннх ансамб­лей. При каждом удобном случае она провозглашала:


— А зачем нам эти музыканты с Севера? У нас
своих безработных хватает.

Потом вдруг нам предложили играть в Гудауте — это в Абхазии. Поехали. Неделю поработали — нас там чуть не поубивали. Грузины, абхазцы — народ горячий, своенравный, ладить с ними довольно слож­но: туда не пойди, сюда не посмотри, сиди и пой, пока я хочу,— и все! «Доставали» они нас, а с день­гами — негусто. Сбежали мы опять в Сочи. У меня еще имелась энная сумма, привезенная с Севера, плюс деньги, вырученные от продажи машины, поэтому я

сказал жене:

— Знаешь, не будем дергаться. Давай отдыхать.
Мы расслабились и очень славно провели полтора

месяца в нашей всесоюзной здравнице. Три раза в неделю нам все-таки давали играть, даже платили зарплату сто двадцать рэ.

И опять я надумал ехать в Магадан. Не могу ска­зать, что память о чаевых грела душу, но что-то тянуло опять туда, в Нагаевскую бухту. Списался я с Костей Чепелевским, получил вызов. Интуиция, од­нако, подсказывала мне, что на этот раз будут про­блемы, тем более что Рита уже была беременна. По­этому на всякий случай я оставил жену и сына Дэвида в Москве, сказав: «Я долго не задержусь». Так оно

И ВЫШЛО.

Мое место в «Северном» оказалось занятым. Приш­лось играть в «Пилоте» — ресторане на 13-м кило­метре, в поселке летчиков «малой авиации». Народу мало. Приезжали в основном таксисты: Гена Поверный, Ян Гусев — тоже, между прочим, яркая натура, родом из Таллинна. Однажды он поспорил с каким-то старателем, что проедет из аэропорта «Со­кол», а это 56-й километр, до Магадана задним хо­дом. И выиграл это пари.


Блатные тоже наведывались послушать меня.

Через пару месяцев место в «Северном» освободи­лось — выгнали одного музыканта за систематиче­ские пьянки. Взяли меня, но я вдруг почувствовал, что в Магадане мне стало как-то неуютно. Усугуби­ло отъезд еще одно важное обстоятельство: в декабре 1974 года в Москве у меня родился второй сын — Антон. И я оставил Север, теперь уже — навсегда.




Похожие:

Генералиссимус русской эстрады iconIi. История Русской Православной Церкви. Положение Русской земли до крещения. Этнический состав русской земли. Начало русской государственности
Этапы христианского просвещения Руси. Окончательное принятие христианства в 988 году
Генералиссимус русской эстрады iconДокументы
...
Генералиссимус русской эстрады iconОгни эстрады

Генералиссимус русской эстрады iconМетафизика русской литературы льва шестова
Диссертационная работа выполнена на кафедре истории русской философии философского факультета мгу имени М. В. Ломоносова
Генералиссимус русской эстрады iconИстория русской философии Лекция 14 Философия русской эмиграции
...
Генералиссимус русской эстрады iconПлан реализации учебно-воспитательных модулей «Русской школы» в преподавании литературы в ско школе-интернате III-IV вида г. Липецка учителя высшей квалификационной категории Кропотовой В. Ф
За основу планирования работы по литературе в разрезе темы «Русская душа. Из истории русской души» взят материал из брошюры кафедры-мастерской...
Генералиссимус русской эстрады iconИстория русской философии Лекция 1 Истоки и начало русской философии
«Слово о законе и благодати» митр. Иллариона (1051) «Повесть временных лет» (нач. XII в.)
Генералиссимус русской эстрады iconЛекции по истории Русской Православной Церкви
Поражение и бегство белой армии. Начало русской эмиграции и русского рассеяния (диаспоры). Церковная жизнь в условиях диаспоры
Генералиссимус русской эстрады iconЛекции по истории Русской Православной Церкви
Поражение и бегство белой армии. Начало русской эмиграции и русского рассеяния (диаспоры). Церковная жизнь в условиях диаспоры
Генералиссимус русской эстрады iconМинералова И. Г. Курс читается в Госиря (4 курс, бакалавры)
Общие тенденции в развитии русской литературы к концу 30-х гг. ХХ века. Характерные черты русской прозы. Проза русская и советская....
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов