Отпустите меня в израиль icon

Отпустите меня в израиль



НазваниеОтпустите меня в израиль
страница1/2
Дата конвертации17.07.2012
Размер445.85 Kb.
ТипДокументы
  1   2



ОТПУСТИТЕ МЕНЯ В ИЗРАИЛЬ


В 70-е годы в СССР в несметном количестве рас­плодились так называемые вокально-инструменталь­ные ансамбли — жалкий аналог западных рок-групп. На эстраде в это время выступали и солисты: Маго-маев, Кобзон и другие, но это был официоз — с не­пременным участием во всяких юбилейных концер­тах, с пением хвалебных од партии, революции, светлому будущему и обязательно — на фоне раз­вернутых знамен, кремлевских башен и громадного профиля вождя всех обездоленных. Может, кто пом­нит: «Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути...» Или: «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым...» Эти «эпохальные» произведения яв­лялись дежурной обязаловкой на каждом празднике, вроде демьяновой ухи. Но приносили немалый доход их исполнителям. Даже на заборе, окружавшем дачу Утесова, какой-то шутник начертал: «Нам песня — строить, им — жить помогает».

Молодежь же была помешана на вокально-инстру­ментальных ансамблях. В совковом варианте типич­ный ВИА являл собой бригаду поющих мальчиков, с караульными позами у микрофонных стоек, строго­стью в костюмах и репертуаром, в котором преобла­дали патриотические песни.

Некоторые ВИА («Синяя птица», «Красные маки» и другие) пытались выйти за рамки официоза и в репертуаре, и по части выразительных средств. Ино­гда это удавалось — они разнообразили программы лирикой, исполняли произведения молодых талантли­вых авторов, не признаваемых системой, старались вести себя на сиене более раскованно, чем и сниска­ли любовь молодежи. Я говорю о тех ВИА, что ра­ботали на большой эстраде, не принимая в расчет тысяч других больших и малых ансамблей, разбро­санных по стране,— полулегальных и нелегальных, пытавшихся петь на английском языке и слепо ко­пировать Запад. Не их вина, что получалось сквер­но,— таковы были издержки политики всяческих за­претов и ограничений.

Вернувшись в Москву, я с радостью ощутил, что готов к новому витку в творчестве. Однако конкрет­ных планов пока не было. Обзвонил знакомых, дал знать, что приехал, ищу деловых предложений.

Через некоторое время меня разыскал старый при­ятель Миша Котляр. Сейчас он работает режиссером в Москонцерте, а тогда выступал в дуэте вместе с Екатериной Шавриной. Забавный такой дуэт был на эстраде. Котляр пел эстрадные песни, Шаврина — русские народные. Работали они вместе, но пели, ко­нечно, порознь: Котляр закрывал первое отделение, Шаврина начинала второе, и коммерчески это оправ­дывалось.

Работа в Москонцерте означала прежде всего же­сткий график: сегодня выступление на одной площад­ке, завтра — на другой, послезавтра — поездка ку­да-нибудь в Тьмутаракань. Котляр предложил мне быть у них музыкальным руководителем. Особых сложностей работа не представляла, но жанр-то не


мой, русские народные песни — это совсем другая специфика, они требуют иного подхода, а я уже пол­ностью ушел в эстраду, и перестраиваться как-то не

хотелось.


Случайно подвернулось более приемлемое дело: предложили руководить оркестром в квартере «Ак­корд», Это был известный и популярный коллектив, объездивший почти весь мир,— старшее поколение его помнит. Квартет составляли Зоя и Шота Хара-бадзе, Инна Мясникова и Юрий Александров — ба-ритоно-бас, пришедший вместо Вадима Лынковского. Вообще, Лынковского любили в квартете, но по ка­ким-то причинам расстались с ним: то ли он подда­вал, то ли подвел их как-то... Позже Вадим пытал­ся работать самостоятельно, но у него ничего не получилось. Инна была женой Гараняна и находи­лась как бы в стороне от внутренних дел коллектива.

Руководителем «Аккорда» была Зоя Харабадзе, хо­тя вся административная работа лежала на плечах Шота. Квартет выступал уже около пятнадцати лет, старый материал им порядком поднадоел, и они меч­тали внести в репертуар какую-то свежую струю. Я постарался набрать хороших музыкантов. Пришли Сергей Бурченков, гитарист,— впоследствии он за­нялся бизнесом и в какой-то разборке был убит, Ва­дик Анисимов, бас-гитарист,— тоже потом ушел в бизнес, но, к счастью, остался жив. Взял нового са­ксофониста и трубача. Симпатичный получился ор­кестр.

С Зоей Харабадзе у меня сложились хорошие от­ношения. Наверное, даже больше, чем хорошие. Мы нашли общий язык, потому что творчески сразу по­няли друг друга. Может быть, со стороны наше об-


щение выглядело слишком теплым, и это давало по­вод заподозрить адюльтер. Не думаю, что Шота бо­лезненно реагировал на нашу дружбу, но другие да­вали мне понять, что они якобы «все знают». Ну, если кому-то хотелось так думать... На самом деле ничего «такого» не происходило.

Выступали мы на самых престижных площадках, таких, например, как Дворец съездов, делали при­личные поездки по стране. Конечно, как музыкант-аккомпаниатор я находился в «Аккорде» на вторых ролях, но мои аранжировки квартету нравились.

Однажды Зоя принесла для обработки песню не­знакомого мне композитора «Главные слова еще не сказаны...»:

— Миша, посмотри, по-моему, в этом что-то есть.

Я с энтузиазмом взялся за работу. Когда песня бы­ла готова, пригласили послушать автора. Аранжиров­ка его вполне удовлетворила, и мы записали песню на радио. Так вошел в мою жизнь Вячеслав Добры­нин. Я считаю, уже тогда он был очень большим ком­позитором. Таковым остается и сейчас. Человеком, который в течение уже четверти века с завидным по­стоянством выпускает в эфир все новые и новые шля­геры. Тогда, в 70-х, Добрынин был автором таких популярных песен, как «Прощай, от всех вокзалов поезда...», «Родная, родная земля...», «Кто тебе ска­зал...», «Все, что в жизни есть у меня...», «Где же ты была...» — их пели «Веселые ребята», «Поющие сердца», «Синяя птица», «Пламя».

Безусловно, в те времена творчество Добрынина не было лишено каких-то конъюнктурных моментов, по­тому что и ему приходилось выживать. И, чтобы про­толкнуть свой очередной шлягер на телевидение или радио, Слава «осчастливливал» хозяев эфира песня­ми на такие, например, стихи:


Мы закончили школьные классы, Трасса БАМ даст путевку нам в жизнь. Это трасса рабочего класса, Эта трасса ведет в коммунизм.

И при этом клялся, что писал песню, то есть му­зыку, «от всего сердца».

Будучи профессиональным композитором, Добры­нин тем не менее по стилистике своей оставался очень близким к народу, к тем песням, которые я узнал и пел в Магадане. В этом плане его музыка была для меня, что называется, ассоциативной.

Добрынин очень много писал для ВИА, а я делал аранжировки его песен. Как часто мы тогда с ним общались: он приходил ко мне, я — к нему. Много мотались по всяким нашим делам — на «Мелодию», на телевидение и в другие конторы. Я на машине, а Слава, как правило, со мной: сам он не водил и до сих пор не водит — может, это его просто не вле­чет, не знаю.

Работа в «Аккорде» складывалась неплохо, но мне уже было здесь тесновато, я начал развиваться как лидер. Вдруг «Аккорду» засветила трехмесячная по­ездка по странам Латинской Америки. Во мне вско­лыхнулась надежда: наконец-то и я увижу мир сво­ими глазами, а не сквозь призму «Времени» или «Клуба кинопутешествий».

Подготовили новую программу, и тут выясняется, что оркестр не поедет. Якобы по экономическим со­ображениям. Поедут аккомпаниаторы (пианист, ба­сист, барабанщик) какого-то другого певца, которого объединяют в одной программе с «Аккордом».

У нас произошла бурная сцена.

— А как же новая программа? — наивно возму­щался я.



  • Вот вернемся — будем продолжать.

  • Да, но три месяца!..

  • Дождетесь — хорошо, не дождетесь — скатер­
    тью дорога. Мы не можем из-за вас не поехать в
    Америку.

Что верно, то верно: поехать а те годы на Амери­канский континент с командировочными два доллара в сутки было пределом мечтаний для эстрадного ар­тиста, почти чудом. Поэтому зла на «Аккорд» я не держал — они гастролеры, это их бизнес.

Три месяца — ничего страшного, можно и подож­дать, стать на график Москонцерта, поработать с дру­гими исполнителями. Если бы я видел, что «Аккорд» отстаивает мое включение в гастрольную группу, что впереди маячат хоть какие-то перспективы, я бы, ко­нечно, ждал. Убивало равнодушие: в конце концов, почему другой пианист, почему не я? Но никто ни на чем не настаивал, они просто тихо и спокойно уе­хали на гастроли, наплевав на нашу программу и на нас. Я невольно задумался: что делать дальше?

Я думаю, у квартета «Аккорд», который в застой­ные годы постоянно выезжал за рубеж, были отно­шения и с КГБ и с другими инстанциями, и навер­няка вышестоящие товарищи «посоветовали» не брать нас в столь ответственную поездку: «есть мнение», ну и т. д.

Воленс-неволенс пришлось-таки стать на график Москонцерта. И тут на горизонте снова возник Сла­ва Добрынин.

— Знаешь, мой д'гук,— сказал он мне со своим
французским прононсом,— нет ли у тебя желания по­
ехать в Кемерово, один из центров нашей угольной
промышленности?



  • На кой х...?

  • Там недавно создали ансамбль — «Лейся, пес­
    ня». А его руководители Валерий Селезнев и Миша
    Плоткин, так и не начав толком работать, уже раз­
    ругались вдрызг. Ансамбль разваливается. Учитывая,
    что с Харабадзе у тебя полный облом, рекомендую
    взять бразды правления в свои руки.

Мне не всегда было легко со Славой. Как у вся­кой творческой личности, характер у него сложный и настроение порой круто меняется. Если я имел при­вычку подниматься в восемь утра и садиться за ра­боту, то он вставал лишь в час дня. Я ложился в двенадцать, а он мог запросто позвонить в три часа ночи, чтобы поведать о чем-то очень важном для не­го, не понимая, что мне надо рано вставать. По-мо­ему, Слава до сих пор живет в таком режиме, счи­тая, что чаша весов всегда перевесит в сторону нашей дружбы, а не в сторону моего распорядка дня. И так получалось, что в некоторые моменты жизни он мне сильно помогал. Я ему благодарен за это.

«Лейся, песня» был московским ансамблем, рабо­тал от Росконцерта, но числился в Кемеровской фи­лармонии. Как я позднее узнал, Селезнев и Плоткин не нашли общего языка, за что и были уволены ди­ректором филармонии. Плоткин позже создал ничем не прославившийся ансамбль «Надежда», а Селезнев занялся другими делами.

Так я с подачи Добрынина оказался в вокально-инструментальном жанре, и не на каких-то вторых ролях, а сразу 8 должности руководителя ансамбля.

Прибыл я в «Лейся, песню», как говорится, с ко­рабля на бал. Прямо из Кемеровского аэропорта ме­ня повезли во Дворец спорта, где шел концерт ан­самбля. Там я совершенно неожиданно встретил Геру


Спектора — известного эстрадного функционера, на­значенного ко мне администратором. От прочих дея­телей он отличался тем, что умел зарабатывать день­ги и давал заработать другим,— это мне нравилось. Но так же неожиданно мы с Герой и расстались. Ус­ловно говоря, вчера мы с ним работали в концерте, а сегодня он испарился, исчез, «как с белых яблонь дым». Оказывается, в Москве Гера жил по одному паспорту, а в Риге по другому — оформлял выезд за границу. Такой вот тип советского администра­тора.

Помощником администратора я пригласил своего друга Костю Чепелевского, который к этому време­ни вернулся из Магадана с молодой женой Таней.

Ребятам меня представил директор филармонии Геннадий Потылицын, ныне руководитель Хабаров­ской концертной организации. Запомнился мне Вла-дик Андрианов, ставший одним из основных вокали­стов «Лейся, песня». Он как-то сразу прилип ко мне, и мы подружились. Вообще, коллектив в музыкаль­ном отношении оказался сильным, но во всем осталь­ном — страшно разболтанным. Только прошли пер­вые гастроли ансамбля, как в «Комсомолке» — официальном молодежном рупоре тех лет — появи­лась огромная статья под названием «Хочу ребенка от "Лейся, песни"» с сумасшедшим раздолбоном. Ав­тор говорил о разлагающем влиянии ансамбля на со­ветскую молодежь и резюмировал: пора браться за эти ВИА, а некоторые вообще разгонять. Как бы по­веяло ветром прежних лет, когда всей эстраде пред­писывалось разогнуть саксофоны.

Когда я приступил к работе, «Лейся, песню» мож­но было бы называть ансамблем имени Славы Доб­рынина. Наш репертуар строился в основном на его


песнях. И пластинки у нас выходили благодаря его хитам. Л делал аранжировки, аккомпанировал, но сольно не пел. Я вообще вокалом в СССР не зани­мался (пение в Магадане не в счет). Ансамбль стал невероятно популярен, одних пластинок было прода­но пять миллионов штук. Между прочим, одну из пе­сен Добрынина — «Белая черемуха закружится...» — записала с нами звезда польской эстрады Анна Гер­ман, которую очень полюбили в Советском Союзе. Это был один из тех редких случаев, когда «Лейся, песню» показали по телевидению. Правда, я в пере­даче не снимался, не без оснований предполагая, что если я покажусь, то меня обязательно вырежут. С Анной Герман у нас тогда сложились теплые твор­ческие отношения: каждый раз, приезжая з Союз, она просила, чтобы именно я делал ей аранжировки, и даже хотела записать с «Лейся, песней» пластинку.

Мы много ездили по стране, и молодежь на стади­онах приветствовала нас зажженными факелами.

И при этом — никаких заграничных гастролей. В 1976 году должен был состояться очередной конкурс эстрадной песни в Сплите (Югославия). Росконцерт включил наш ансамбль в список на поездку. Из Ми­нистерства культуры поступило указание: «Лейся, пес­ня» не поедет!» Как, почему? Никаких объяснений, никаких мотивировок. Хотя догадаться было нетруд­но — в представлении чиновников от культуры ан­самбль выглядел каким-то несоветским коллективом: одеты ярко, волосы длинные, у руководителя — бо­рода, манера поведения на сцене вызывающая, ре­пертуар — сплошная лирика, а где гражданствен­ность, патриотизм, антивоенная тема и прочее?

Все это нервировало и раздражало. Я постоянно ощущал себя под контролем недремлющего ока госу-


дарства: не выделяться, не высовываться, ходить по струночке. И вообще. Я должен говорить только то, что ИМ нравится. Зарабатывать денег я должен столь­ко, сколько ОНИ считают нужным, и ни копейкой больше. Заработаешь больше — потащат в ОБХСС: «Почему заработал? На каком основании?» Целая сеть больших и малых организаций следила за моим об­разом жизни: начальство, профком, партком, мили­ция, прокуратура, КГБ плюс несметная невидимая армия завербованных и добровольных осведомителей. Практически не пострадав от советской власти, я ка­ждодневно чувствовал ее давление и собственную бес­помощность в попытках хоть на время освободиться от этого гнета. Я понимал, что в некоем учреждении давным-давно (наверное, еще с училища) заведено на меня досье, куда аккуратно подшиваются всякие справки и доносы, и это «дело» будет сопровождать меня здесь до самой могилы. Я думаю, похожее со­стояние испытывали в то время если не миллионы, то сотни тысяч совграждан.

Последней каплей, переполнившей чашу моего тер­пения, стал Всероссийский конкурс исполнителей эс­традной песни «Сочи-78». «Лейся, песня» к тому мо­менту собиралась перейти под опеку Тульской филармонии, но пока оставалась в Кемерово. Поты-лицына в Кемерово сняли, его место занял Юрий Львович Юровский, до того работавший директором Омской филармонии и ушедший оттуда после како­го-то скандала. Фигура на эстраде заметная — соз­датель Омского народного хора и крепкой областной филармонии. Пришел — и с ходу начал закручивать гайки. Он знал, что мы все москвичи и работаем от Росконцерта, тем не менее сразу заявил:

  • Вот у вас должно быть тридцать концертов в квартал — извольте их делать здесь. Мы должны на-



ладить культурное обслуживание трудящихся облас­ти. Каждую программу будете сдавать худсовету. Еже­месячно будем практиковать просмотры.

Какие просмотры, какая сдача программы? Колле­ктив давно обрел популярность, собирал Дворцы спор­та и стадионы, выпускал пластинки. Любой директор филармонии почитал бы за счастье получить нас. Не знаю, может, реакция Юровского была вызвана той давней статьей в «Комсомолке», но мы решили для себя, что работать с таким руководителем не станем.

На мое счастье, я познакомился с директором Туль­ской филармонии Иосифом Александровичем Михай­ловским. Приятный такой мужик, к тому же сам му­зыкант, дирижер, руководитель Тульской хоровой капеллы. Он взял нас к себе, предоставив полный карт-бланш. Для меня это было очень удобно, по­скольку ансамбль базировался а Москве, а до Тулы рукой подать. Квартальный план для филармонии мы делали за две недели, а остальные два с половиной месяца работали на себя (что было нелегально и под­судно) .

В процессе подготовки к сочинскому конкурсу воз­ник один неприятный нюанс. Росконцерт — может быть, по просьбе Юровского, желавшего хоть как-то подпортить нам настроение,— решил отправить нас на тот же период на гастроли в Кемерово. Но мы уже настроились на конкурс, стали готовить новую программу, основу которой составляла лирика Доб­рынина: «Хочешь, я в глаза взгляну...», «Где же ты была...», «Прощай, от всех вокзалов поезда...» и т. д.

Незадолго до отъезда меня посещает дирижер Мос-концерта Сергей Мелик, и у нас происходит приват­ный разговор:

— Послушай, Миша, ты вообще хочешь занять на конкурсе первое место?



  • Конечно, хочу.

  • У вас очень сильная группа, но, понимаешь,
    этого мало.

Я, кажется, догадываюсь, куда он клонит, но молчу.

  • Надо подмазать.

  • И сколько надо подмазать?

  • Три тысячи рублей,— не моргнув глазом отве­
    чает он.— Первая премия конкурса — три тысячи,
    вот с ними и нужно расстаться. А я их там в жюри
    распределю. Жюри присудит вам первую премию.

  • Я подумаю.

  • И при этом первое место вы все-таки должны
    заработать. Но чтобы получить его, надо дать день­
    ги. Понятно?

Чего ж тут непонятного. Я посоветовался с ребя­тами, объяснил, в чем суть дела. Тогда было в по­рядке вещей спрашивать мнение коллектива. Сегод­ня бы я не спрашивал, а сделал бы так, как считаю нужным. «О'кей,— сказали ребята,— мы согласны». И зачастил Сережа Мелик к нам на репетиции. Помогал режиссировать, хотя мы в его советах осо­бо не нуждались. Он как бы опекал нас и при слу­чае говорил мне, оправдывая свое присутствие: «Ну как я могу прийти в жюри и просто дать деньги. А они мне заявят: "Сережа, это же плохой, слабый кол­лектив, а нам нужен хороший"». Дней через десять Мелик отводит меня в сторону:

  • Миша, ситуация несколько изменилась. Деньги
    нужны сейчас. Три тысячи.

  • Но...

  • Никаких «но», старик. Откровенно говоря, вы
    еще не готовы, и уже есть проблемы. Так что мне
    там,— он кивнул в потолок,— надо кое с кем разо­
    браться.



Пришлось поднапрячься и при следующей встрече передать ему требуемую сумму.

— Ну, вот теперь порядок. Спокойно работайте,
ни в какое Кемерово ехать не надо. Я все устрою,
договорюсь с Михайловским, он вам даст направ­
ление.

Прилетаем в Сочи. В аэропорту ансамбль никто не встречает. А у нас гора аппаратуры, ящики с инст­рументами и костюмами. Я еще умудрился взять с собой жену и двух маленьких детей, думал: пусть за­одно отдохнут.

Звоню в филармонию, в ответ слышу:

— А мы не знали, приедете вы или нет. Автобус
сейчас пришлем, но гостиницы у нас нет. Можем раз­
местить в театре, найдете какие-нибудь раскладуш­
ки...

В общем, ситуация кошмарная.

Привезли нас в маленький театрик на окраине. Складываем аппаратуру. Условий для размещения ни­каких. Администратор говорит:

— Шуфутинскому мы предоставим комнату на всю
семью в санатории. А остальные музыканты пусть се­
лятся по коридорам.

Я распсиховался и ринулся в филармонию. Вры­ваюсь в кабинет директора, устраиваю небольшой скандал.

  • Мы приехали выступать, у нас есть официаль­
    ный вызов, и вы обязаны нас поселить.

  • Но мы не получили вашей телеграммы. Гости­
    ница бронируется заранее.

  • Ничего не знаем. Телеграмму давала филармо­
    ния. Вот наше направление. Ни в каких коридорах
    мы ночевать не будем. Останемся на улице. И если
    произойдет какое-то ЧП — я вас предупредил — по

вашей вине…


С грехом пополам, к двум часам ночи, нас кое-как расселили по разным гостиницам с обещанием соеди­нить потом вместе. Никто, конечно, нас потом не со­единил. Музыканты добирались до Зимнего театра, где проходили репетиции, кто как мог. Впрочем, и расходились так же. Все это было противно, и уже тогда меня все чаще и чаще посещала мысль об отъ­езде из Союза навсегда. Но каждый раз появлялось нечто, удерживающее от окончательного решения. «Посмотри,— говорил я себе,— сейчас у тебя пре­красный ансамбль, твоя цель — выиграть этот кон­курс. Давай работай». И я работал. И, как выясни­лось потом, зря.

Первый тур — исполнение обязательных песен, при­чем авторами некоторых из них были композиторы, члены жюри,— «Лейся, песня» прошла с большим ус­пехом. После этого меня вызывает председатель жю­ри Александра Пахмутова и показывает телеграмму от начальника Управления музыкальных учреждений при Министерстве культуры РСФСР Макарова: «Снять ансамбль «Лейся, песня» с конкурса в связи с невыездом на гастроли в Кемерово».

— Вам все ясно? — по-комиссарски, тоном, не тер­пящим возражений, произнесла мэтр советской пес­ни.— Тогда вопрос исчерпан. Можете ехать домой.

Любопытно, что, когда я в первый раз прибыл из США на гастроли в Москву и снимался в телепере­даче «Счастливый случай», в первых рядах, среди зрителей, я увидел Пахмутову и Добронравова. Але­ксандра с таким наслаждением аплодировала мне, что я подумал: наверное, ей очень нравится, как я пою. Но вот помнит ли она Шуфутинского по ансамблю «Лейся, песня»— не знаю. И о том, как она меня распекала...


Я пытался объяснить, что в Кемерово мы и не обя­заны были ехать, поскольку гастрольный план не был подписан, а работали мы не у Юровского, а в Туль­ской филармонии. Тщетно! Я вышел из кабинета буд­то оглоушенный. Никто не хотел со мной разговари­вать. Мелик, конечно, сразу исчез с горизонта. На репетициях не появлялся, занимался, очевидно, дру­гими делами.

Единственным человеком, который реально мог что-то сделать, был Иосиф Кобзон. Он оставил большой след в моей жизни. В 70-е годы я частенько встре­чался с музыкантами, которые аккомпанировали Коб­зону. Со многими из них я даже дружил. Наверное, он меня тоже видел и в Москонцерте, и на разных тусозках, где я бывал вместе с Добрыниным, и знал, что я делаю аранжировки.

Позже главным связующим звеном в наших отно­шениях стал Марйк Гутман. Отвлекусь немного. Ма-рика Гутмана я впервые увидел в Магадане, когда группа музыкантов с Камчатки с дружеским визитом посетила «столицу Колымского краа». Он играл на трубе в петропавловском ресторане «Камчатка», а его жена работала там же официанткой. Марик тогда го­ворил мне, что мечтает вернуться в родной Харьков, но Ляля хочет жить только в Москве, и они ждут вызова от Кобзона, с которым дружны и вроде как

земляки,

Когда я попал на Камчатку, Марик уже работал в оркестре у Кобзона, Иосиф, кажется, помог ему и с пропиской. Они получили комнатенку, но потом ку­пили квартиру.

Наша встреча с Мариком получилась довольно ори­гинальной, почти анекдотической. Я с семьей уже жил в кооперативной квартире в Черемушках. Одна-

жды утром сажусь в свою машину и еду на радио. Отъезжаю метров пятьдесят от подъезда и вдруг ви­жу: идет знакомая фигура в клетчатой кепочке, не­сет футлярчик — трубу. Останавливаюсь — точно, Марик Гутман.

  • Марик, привет!

  • О, Миша, здорово!

  • Ты что тут делаешь? Подгулял, что ли?

  • Да нет, я живу здесь.

  • В каком доме?

  • Вон в том.

  • В какой квартире?
    -— В двадцать второй.

  • А я в двадцать первой.

Жили уже полгода, что называется, дверь в дверь и ни разу не виделись. Я почти всегда в поездках, и он тоже. А моя жена не знала его жену. И еще выясняется, что мы оба направляемся на радио: я — на записъ «Лейся, песни», он — на запись к Коб­зону.

Потом мы вместе вернулись домой, познакомились семьями, жили и дружили «душа в душу» и распи­ли не одну бутылочку на кухне, под Лялины кот­летки!

Теперь Марик Гутман живет в Филадельфии, иг­рает в разных оркестрах, а тогда, повторяю, работал у Кобзона, благодаря чему и я с Иосифом стал ви­деться чаще.

Кобзон одним из первых советских эстрадных ар­тистов приехал в Нью-Йорк, Это было в 82-м или 83-м году. Позвонил мне:

— Мишка, привет тебе от твоей лабушиной ком­пании. Если хочешь увидеться, подъезжай к гостини­це. Будет еще Володя Чижик.


Трубач Володя Чижик давно жил в Америке. Он женился на американке и не без успеха занимался всякими инвестиционными делами. Разъезжал на «Корвете», такой крутой спортивной машине.

Встретились мы у гостиницы на Манхэттене, по­болтали немного, Кобзон говорит:

— Миша, купи мне зажигалку в подарок, я их кол­лекционирую.

Это были первые годы моей эмиграции, деньжат у нас не хватало. Ну, было у меня двадцать пять дол­ларов в кармане, моих кровных. Я понимал, что по­дарок на такую сумму погоды в его коллекции не сделает. Но все-таки купил ему зажигалку. Он по­вертел ее с едва заметной иронией, сказал «спасибо» и бросил в карман. Кобзон тогда был намного бога­че меня, и я думаю, что если бы он знал о моем финансовом положении, о том, что из этих денег мне надо было уплатить за свет и газ, то, может быть, и не попросил бы купить зажигалку...

Теперь я приготовил для него зажигалку от Кар­тье, но не знаю, продолжает ли он их коллекциони­ровать.

Об этом человеке сложно говорить много, отмечу, на мой взгляд, главное: независимо от того, каким бизнесом Кобзон занимается, он по-настоящему боль­шой артист. Один из лучших певцов в своем жанре. Наверное, он мог бы с успехом выступать и в опе­ре. Потрясающе исполняет романсы. Конъюнктурный? Вероятно. Но он и не отказывается от прошлого, от всех этих комсомольско-коммунистических песен. Кобзон, кажется, так и не сдал свой партбилет. Он исколесил весь мир, потому что у него были боль­шие связи. Это сейчас поехать куда-то нет проблем, а тогда надо было как минимум получить направле-


ние от Министерства культуры. Слухи о Кобзоне про­тиворечивы. Говорили, он связан с мафией и прочую чушь. Не знаю, я тоже, как и он, не выбираю дру­зей по признакам: мафия — не мафия. Для меня главное — мое ощущение человека — нравится он мне или нет. У нас с Иосифом не было тесных кон­тактов, ко в концертах мы встречались. Как говорят, шли рядом по жизни, и я рад, что этот великий человек достойно прошел через все испытания временем.

На конкурсе в Сочи он оставался моей последней надеждой.

  • Иосиф, что делать?

  • Не переживай. Я помогу.

Покойный Ян Френкель рассказывал мне, как на заседании жюри Йося стукнул кулаком по столу, рявк­нул на Пахмутову и заявил, что «они» (то есть мы) будут выступать, несмотря ни на какие телеграммы.

Мы ггегко прошли второй тур, блестяще выступи­ли на1 третьем и в итоге заняли первое место. Заня­ли вполне заслуженно, публика просто визжала и по три-четыре раза вызывала нас на «бис».

Получили премию, и тут вновь появляется наш ста­рый «опекун» Сережа Мелик. Как ни в чем не бы­вало приказывает:

  • Премию получили? Гоните деньги!

  • Как? Мы же честно...

  • Деньги пойдут на банкет.

  • На какой банкет?

  • Вы как победители обязаны банкет устроить.
    Для членов жюри, организаторов...

Я отдал деньги. Я не знал, может, так положено, такая традиция. Банкет действительно состоялся, но, как я узнал, не за наши деньги, а за счет специаль-


но выделенных средств» и не только для жюри, а для всех участников конкурса.

Я не в обиде на Сережу Мелика — такая у него была должность, и вероятно, кому-то он все-таки дал. Думаю, кто-то его дергал сверху, но и свой шанс он не упустил. Человек он был, в общем, неплохой. Я встречался с Сережей и раньше, до конкурса, и он всегда был готов протянуть руку помощи.

В Москву мы вернулись триумфаторами. Наконец я вздохнул облегченно, полагая, что теперь-то все пути, в том числе и за границу, будут открыты. В Росконцерте меня поздравляют, а потом с ехидцей сообщают:

  • Вас сняли с гастрольного графика.

  • Кто снял?!

  • Начальник управления Макаров.

Иду к нему на объяснение. Он меня даже слушать не хочет:

— Конкурс, не конкурс — вы сорвали гастроли в
Кемерово. Больше вы у нас работать не будете. Доро­
ги я вам не дам! Для вас все закрыто! До свидания!

Я уже не хотел ничего, просто для себя решил: все, уеду, здесь я жить не хочу!

В Росконцерте мы все-таки остались. Не потому что ситуация изменилась в нашу пользу, скорее, она даже ухудшилась. Росконцерт возглавил Юровский — тот самый, с которым мы не хотели работать еще в Кемерово. Я стал давать разным газетам интервью с объяснением того, что, произошло. И всюду говорил, что, если «Лейся, песню» не восстановят в правах, я пойду в ОБХСС, другие инстанции... На Юровского это подействовало, и он не захотел идти с нами на открытый конфликт, а просто отфутболил ансамбль в фестивальный отдел Росконцерта, к Феликсу Кацу сказав ему:


— Передай Шуфутинскому, пусть не возникает. Я от него ничего не хочу, но и он пусть ничего не тре­бует. Они для меня не существуют.

Мы остались, но чувствовали себя неважно — га­стролей нам не давали. В этот момент нас опять вы­ручил Кобзон. Он взял «Лейся, песню» в свои поезд­ки, и мы с ним работали по отделению.

Уже в Америке мне стало известно, что Андрея Макарова сняли с работы. Узнал я и о кончине Юров­ского. Грех, конечно, радоваться чужой смерти. Да я и не радуюсь. Но тогда они попортили мне немало крови — и Макаров, и Юровский, Хотя и заставили действовать.

Я наконец-то решился на поступок — позвонил в Нью-Йорк Вадику Косинову, бывшему барабанщику магаданского ресторана «Приморский». Помнится, он еще до эмиграции приехал в Москву, пришел ко мне домой. Обнялись, выпили, вспомнили старое. И Ва­дик вдруг сказал:

— Знаешь, мы завтра улетаем в Америку.

Я провожал его в Шереметьево. Потом мы с ним переписывались.

До звонка Косинову я пару-тройку раз пытался сделать себе вызов в Израиль. Мне помогали надеж­ные люди, но вызовы до нас не доходили. Научил мой приятель конферансье Алик Писаренков:

— Миша, твой телефон наверняка прослушивает­
ся. Вот ты и влупи открытым текстом по телефону,
что просишь вызова. Я думаю, где надо услышат и
вызов не «потеряется».

Так я и поступил. Позвонил Косинову:

— Вадик, мне не приходят вызовы. Вся надежда
на тебя. Отправь мне вызов из Израиля.

Через неделю-другую я получил сразу два вызова:


один свежий, др>гой — с месячным опозданием. Моя жизнь вступала в новую фазу.

Я сразу же ушел из «Лейся, песни», чтобы не впу­тывать ребят, и начал готовить документы. В ансамб­ле меня сменил — опять же по инициативе Добры­нина — Виталий Кретюк, способный музыкант, выпускник Московской консерватории.

В начале 80-х годов «Лейся, песня» распалась. Ан­самбль перестали крутить по ТВ и радио, пластинки не выпускались, гастролей, как и прежде, не было. Кретюк позже попался на продаже аппаратуры, по­лучил шесть лет. В лагере, видимо, подружился с серьезными ворами, потому что, выйдя на свободу, к музыке не вернулся, а занялся бизнесом. В один пре­красный день он исчез. Навсегда. Нашли только от­крытый пустой «Мерседес». Наверное, имела место какая-то разборка.

В середине 70-х годов в Москве ходило по рукам домашнего изготовления «пособие», предназначенное для тех, кто собирался эмигрировать. Оно было на­печатано на машинке и являлось чем-то вроде неле­гальной литературы, которую доставали исключитель­но по большому блату. И уж, конечно, его никому нельзя было показывать. В «пособии» подробнейшим образом описывались каждый шаг, каждое действие будущего эмигранта, начиная с момента получения вызова и до прибытия в Италию. Почему в Италию? Потому что те, кто не хотел ехать в Израиль (вы­езжать из СССР разрешалось только в эту страну), из Вены — места всеобщего сбора — направлялись в Рим и там проходили первую стадию эмиграции. В Риме находилась еврейская организация ХИАС, за­нимавшаяся распределением эмигрантов из Советско­го Союза.


В «пособии» до мелочей расписывалось поведение на приеме в посольстве, вплоть до того, как на ка­кой вопрос отвечать, давались адреса, где обменивать валюту и получать справки на вывоз произведений искусства и музыкальных инструментов, содержалась информация, какими запасаться продуктами, чтобы на первых порах не помереть с голоду, какие брать вещи на продажу и прочее и прочее.

Эта самиздатовская инструкция очень нам помог­ла, ибо мы были как слепые котята: абсолютно не подозревали, что нам придется преодолеть, что за всем этим — сложная бюрократическая машина, ра­боту которой государство тщательно скрывало. Гово­рю «мы», имея в виду одного себя, потому что моя Рита ни о какой эмиграции, тем более в Америку, поначалу и слышать не хотела. Пришлось пойти на маленький обман и внушить ей мысль, что мы по­едем ненадолго — подзаработать денег, и совсем не в Америку, а, например, в Австралию: там в людей на улицах не стреляют, жизнь более тихая и спо­койная.

Получив вызов, я должен был запастись письмами от «родственников» из Израиля. Через знакомых я получил из Тель-Авива несколько писем примерно такого содержания: «Дорогой мой Миша! Я, твоя ста­рая тетушка, родная сестра твоей покойной мамы, зная, что ты — единственный на земле, кто у меня остался, вызываю тебя. Приезжай ко мне, мой лю­бимый, у меня больше никого на свете не осталось, я имею средства, чтобы содержать тебя какое-то вре­мя. Приезжай, помоги мне, старой, чтобы я могла умереть спокойно». Такие письма требовались для до­казательства того, что есть родственники в Израиле и что вызов — не «липа».


Помимо прочего, нужно было заполнить соответст­вующую анкету. Анкеты перепечатывались и прода­вались с рук около ОВИРа тем, кто не хотел или не мог стоять в очереди.

Анкета имела множество граф: куда и к кому еде­те, степень родства, имена отца и матери, бабушки и дедушки, место работы. Удивительное дело: чело­век навсегда уезжал из страны, попадал в разряд от­щепенцев, а от него требовали характеристику с по­следнего места работы. Начальство на работе задумывалось, какую ему дать характеристику — хо­рошую или плохую? С какой вообще характеристи­кой надо покидать эту страну? Я тогда уже не ра­ботал. Съездил в Тулу, получил в филармонии бумажку, что к работе я относился добросовестно, на­реканий и нарушений не имел, но в то же время не нес общественной нагрузки и не занимал активную гражданскую позицию, словом, не был деятельным строителем коммунизма. Означало ли это, что я не­достоин звания советского эмигранта? Может, мне на всех углах надо было кричать о своей любви к со­циалистической родине, чтоб меня потом не мурыжи-ли два года?

Заставили принести справку из училища. Оказы­вается, со многих взыскивалась сумма, которую го­сударство затратило на образование. В общем, ОВИР измывался как хотел, требуя всякие дополнительные документы. Нужна была также справка из домоупра­вления, что там не имеют к нам жилищных претен­зий. Здесь обошлось без рогаток, так как мы жили в кооперативной квартире.

Настоящим камнем преткновения для некоторых отъезжавших являлось получение справки от родите­лей, что они не имеют материальных претензий к


своим чадам. У кого-то родители умерли, у кого-то развелись и жили не то что в разных домах, а в раз­ных городах, кто-то вообще не знал своего отца. Эти проблемы ОВИР (а точнее — КГБ) не волновали: «Ищите, где ваш отец. Если умер — предоставьте справку о захоронении». Существовала также специ­альная контора по розыску родителей. Но все равно добывание такой справки оборачивалось иногда це­лой трагедией. Часто бывало и так: мать подписала, а отец, который был с ней в разводе и жил по дру­гому адресу, заявлял: «Черта с два ты уедешь в Аме­рику! Подписывать не буду! Давай деньги!» И мно­гие платили немалую сумму.

У меня ситуация складывалась не лучше. Мой отец, как только услышал, что мы собираемся уехать, ка­тегорически отказался подписать справку. У нас с ним происходили бесконечные идеологические споры, Отец говорил:

— Ну куда вы собрались?! Америка — это кош­мар. Там разбой на улицах! А насчет работы поду­мали? Ты, Михаил, человек самолюбивый, тебя с ра­боты в два счета выгонят, нигде не устроишься. На что жить будете? Ведь двое детей у вас.

Обвинял во всем мою жену, хотя Рита не имела к моему решению никакого отношения. Пытался уго­ворить моего отца и Слава Добрынин: «Зачем вы пре­пятствуете? Вы только зря портите и себе и ему нер­вы, все равно он уедет». Бесполезно!

Отношения с отцом настолько накалились, что в конце концов я прекратил с ним общаться. Все мои попытки доказать в ОВИРе, что мы давно живем раз­дельно, что у меня собственная квартира и отец не может иметь ко мне претензий, не имели успеха. Обойти здравствующего родителя было никак нельзя.


Помог Марик Гутман, который тоже подал доку­менты на выезд, мы с ним вместе мыкались по всем этим конторам. Марик сумел залезть в душу моего отца и все-таки его уломал. Отец подписал справку, но с нами на несколько лет прекратил всякую связь. Даже провожать меня не пришли — ни он, ни его жена. Я не питал к ним никакой злобы. Они — про­стые, хорошие, добрые люди, замороченные, как и миллионы других трудящихся, советской системой. Это было за пределами их понимания — как можно все бросить и уехать из Советского Союза навсегда.

Как только я подал документы, идейные разногла­сия с отцом, его неприязнь и прочие нервотрепки — все отошло на задний план. Препятствий к отъезду больше не было, разве легкая тревога — отпустят или нет — омрачала иногда мое настроение. Мыс­ленно я видел себя уже в Америке.

Стали ждать. Оставлена работа, проданы машина, мебель, заложена квартира. Кажется, еще немного, еще день-другой, и мы получим выездные визы.

Проходит месяц, три месяца, полгода, год, полто­ра года... Из ОВИРа — ни слуху ни духу. На все мои обращения — как? когда же? — следует дежур­ный ответ: «Ждите».— «Сколько ждать?» — «Сколь­ко нужно, столько и будете ждать». Положение ху­же губернаторского. Все деньги проедены, мы же не работаем. Жуткое это состояние — находиться, как тогда говорили, «в подаче». Многие перестали с Шу-футинскими общаться, потому что они — «в подаче».

Я уже не знал, где мне искать концы, у кого про­сить помощи. Впрочем, кто мог защитить, если само государство водило меня за нос.

Случайно я познакомился с неким Юрой Подлес-ным. Он представился как бывший музыкант, много


раз выезжавший за границу. От музыки он давно ото­шел, занимался иконами, но пообещал оказать содей­ствие. Я к тому времени находился в полном отчая­нии.

  • Во сколько мне это обойдется?

  • Три с половиной тысячи рублей.

Три с половиной тысячи стоила кооперативная квар­тира. Но даже если бы Подлесный сказал «пять ты­сяч», я бы все равно ему дал, хотя у нас на учете была каждая десятка.

Юра оказался настоящим мастером тянуть резину, он обещал то одно, то другое... Наконец сажает ме­ня в черную «Волгу» и везет на встречу якобы с май­ором КГБ, который за три с половиной тысячи бе­рется продвигать мое дело. Приехали в какую-то контору, без вывески, типа конспиративной кварти­ры, однако с секретарем, который проводил нас в ка­бинет. «Кэгэбэшник» подробно расспрашивал меня, что-то записывал, на прощание пожал руку:

— 'Вы, Михаил Захарыч, не волнуйтесь. Все будет, как в лучших домах Лондона. Звоните мне после­завтра.

Позвонил — никто не отвечает. Приехал — ни «кэ-гэбэшника», ни секретаря, ни конторы. Пустое, за­хламленное помещение. Короче, кинули, как фраера. Выцыганили деньги — и сгинули!

Безысходность полнейшая! Пожаловаться некому. Минуло уже два года с момента подачи документов, и сколько еще будет продолжаться этот заговор мол­чания — одному Богу известно. Может быть, не хо­тят отпускать? Тогда почему не сказать об этом пря­мо? Так, мол, и так, гражданин Шуфутинский, вам отказано ввиду того, что вы обладаете секретами ог­ромной государственной важности.


Вместе с Аликом Писаренковым мы написали пись­мо на имя Брежнева: «Уважаемый Леонид Ильич! Об­ращаемся к Вам как к Генеральному секретарю ЦК КПСС, единственному человеку в стране, который может нам помочь...» В общем, расписали нашу си­туацию: что мы уже два года ждем официального от­вета, никто не реагирует, просим отпустить нас в Из­раиль, ибо нервы наши на пределе. Даже пригрозили, что в противном случае будем вынуждены обратить­ся в международные инстанции, а нам бы этого очень не хотелось, потому что вы, уважаемый Леонид Иль­ич, можете и должны понять нас... Хотя в какие «ме­ждународные инстанции» мы могли обратиться? В ООН? В «Эмнисти интернейшнл»? А кто бы нам по­зволил? Алла Иошпе и Стахан Рахимов больше на­шего ждали разрешений, но никто их и не думал вы­пускать, хотя об этой истории было широко известно за границей.

Отнесли мы письма в приемную Кремля, что по­мещалась на Манежной площади, кому-то отдали, но по адресу они, разумеется, не попали, а, скорее все­го, легли на чей-нибудь зеленый стол в большом се­ром доме.

Я стал уже склоняться к мысли, что меня никуда не отпустят. Наши финансы давно пели романсы, и как-то само собой возник вопрос о заработке. Ведь надо было кормить семью.

Пришлось возобновить старые связи. Я договорил­ся с Тулой, что беру два ансамбля — «Лейся, пес­ня» и «Красные маки» (ими руководил Валерий Чу-менко, зять Михайловского), делаю в ударном порядке план для филармонии, а потом работаю на себя. Взял я в свою группу Алика Писаренкова, которому тоже надо было заработать,— он сидел без денег. Кроме


того, мы с Чуменко позвонили эстонскому певцу Яа-ку Йоалле и за соответствующее вознаграждение уго­ворили его принять участие в наших концертах. Та­ким образом, состав гастрольной группы получился очень сильным: два популярных ВИА, известный пе­вец и не менее известный конферансье.

Дали несколько концертов — дела стали поправ­ляться. Вдруг приглашает меня Феликс Кац, началь­ник фестивального отдела Росконцерта, которому в свое время подчинил нас Юровский.

До моего ухода из «Лейся, песни» у меня с Кацем были товарищеские отношения. Опытный админист­ратор, с потрясающими организаторскими способно­стями, он проводил даже концерты Пугачевой на ста­дионах. Кац научил меня делать деньги, и я их ему привозил. Его квартира на улице Горького, в доме Большого театра, напоминала антикварный магазин: старинная мебель, ковры, зеркала, вазы... Очень упа­кованный был товарищ. Его младшего брата Сашу, симпатичного, смешного и абсолютно не приспособ­ленного к жизни человека, я, по просьбе Феликса, взял администратором в «Лейся, песню». Но толку от Саши было, как от козла молока. Сейчас он чему-то научился, а тогда намучились мы с ним. Однаж­ды приезжаем в Омск, а наш багаж Саша отправил другим самолетом. Посылаю Сашу в аэропорт встре­чать эти ящики с аппаратурой и костюмами. До кон­церта остаются считанные часы. Наконец слышу по телефону рассеянно-протяжный Сашин голос: «Миха­ил Захарович, багажа нету».— «А где же он?» — «Все в порядке, не волнуйтесь. Багаж в самолете».— «Ну а самолет-то где?» — «Самолет пролетел мимо». И смех и слезы. Мы потом долго вспоминали эту ис­торию.


Вообще в семье Кацев всем управляла их мать. В Риге у нее был комиссионный магазин, и она знала толк в бизнесе. Она даже Феликсу говорила: «Ты — дурак, не знаешь, как надо жить...» Давала ему со­веты, как проводить гастрольную политику. Думаю, что именно благодаря ей Феликс зарабатывал боль­шие деньги. Если мать говорила: «Фелинька, поте­ряй его», то Феликс уже точно знал, что этого че­ловека надо «потерять», то есть обходить стороной за три квартала.

Оставив «Лейся, песню», я потерял всякую связь с Кацем, и вот он дал о себе знать.

  • Миша, ты, кажется, снова взялся за концерты?
    Но ты же у нас давно не работаешь. Что это еще
    за неофициальные гастроли по стране? Так нельзя.
    И потом: у тебя ничего не получится без меня...

  • А при чем тут ты? Я все делаю не через Рос-
    концерт, а по своим каналам.

  • Ну, это не по-джентльменски. Какой прыткий
    стал! Ты пока не на Западе.

Рассердился он не на шутку. Во все филармонии полетели телеграммы: требуем отменить выступления гастрольной группы под руководством Шуфутинско-го в связи с незаконными командировочными удосто­верениями. Аналогичные телеграммы приходили на места и от следственных органов. И наши концерты стали «лететь». Некоторые проходили, но большин­ство отменялось, пошли неустойки, заработок упал.

Начиная эти «незаконные» гастроли, я оформил в поездку «рабочими сцены» двух приятелей, также на­ходившихся «в подаче»,— Мишу Шика и Мишу Виш­невского. Они только расписывались в ведомостях с зарплатой — деньги шли на нужды гастрольной груп­пы. На самом же деле два Миши занимались своим


бизнесом – продавали в разных городах какой-то товар.

Мишка Шик, высэкий красивый блондин, очень лю-бил музыку, но никогда нигде ке работал, занимал­ся спекуляцией, имел свой «Датсун». Он копил день­ги на поездку, и мы с ним почти одновременно эмигрировали. Позже он по разным делам стал при­езжать в Россию. Однажды исчез. Через два месяца его труп нашли на дне Москвы-реки (з 1995-м).

Вишневский, по кличке Злодей, был журналистом, одно время работал в «Крокодиле», «бичевал пороки системы», но пользовался авторитетом и в уголовном мире. Миша имел связи с подпольными цехами по изготовлению кожгалантереи. За какие-то махинации он получил срок, потом освободился. Человек, в прин-

Когда Феликс стал нам вредить, Вишневский ре­шил, что он будет заниматься гастрольным бизнесом вместе со мной. Несколько раз Миша звонил Кацу и требовал прекратить вставлять палки з колеса Шу-

Кто этот человек, что угрожает мне? — спра-

  • Я не знаю. Наверное, Сергей Иванович, кото­
    рому э должен платить неустойку в случае срыва га­
    стролей,— не моргнув глазом соврал я.— Он поин­
    тересовался причиной моих неудач, я сказал, что ты
    снял гастроли. Вот он и звонил тебе.

  • Я найду на него управу.

После очередной проблемы, которую нам устроил Кац, мы вернулись в Москву. Вишневский вдруг до­стает газовый пистолет и говорит:

— Все, хватит! Мое терпение лопнуло! Идем к
этому псу домой.


Приезжаем к Кацу. Он удивлен нашим визитом.

— Феликс, познакомься. Вот тот самый Сергей Ива­
нович, о котором я тебе говорил.

Кац растерялся, а Вишневский обращается ко мне:

— Ну, Миша, ты иди, мы тут сами поговорим.
Я вышел во двор и стал дожидаться в машине.
Что же там произошло?

Вишневский без разговоров вынул пистолет и при­ставил его ко лбу Феликса:

— Ты что же, сука, нам мешаешь?! Хочешь, что­
бы я замочил тебя? Не смей мешать!

Кац перепугался, истерично крикнул жене:

— Рая, звони в милицию! — и попытался ударить
Вишневского попавшимся под руку пластмассовым ве-

Рая стала звонить в милицию, Вишневский на про­щание погрозил пальцем:

— Я тебя предупредил, хозяин. Смотри, чтобы про­блем больше не было.

Потом мы с Вишневским отобедали в ресторане и расстались.

Вечером к нам домой пришли друзья: сестра Кос­ти Чепелевского — Лариса, ее друг Леня Рабинович, приехавший из Киева, где он занимался пивным биз­несом. Сидим, болтаем. Вдруг звонок в дверь. Жена пошла открывать.

Входят шесть человек: четверо — в штатском,

  • Кто будет Шуфутикский Михаил Захарович?
    Я назвался.

  • Паспорт предъявите.

  • Пожалуйста.

— Так... Гражданин Шуфутинский, вы задержива­
етесь в связи с участием в вооруженном нападении.


На руках у меня щелкают наручники. Вот так сюр­приз! Все как в плохом сне.

Меня ведут вниз и заталкивают в «Москвич»: двое в милицейской форме — впереди, двое в штатском садятся по бокам. Остальные сели в «Волгу». Надо же, приехали меня брать на двух машинах.

Один из сопровождавших, молодой парень лет два­дцати пяти, спрашивает меня:

  • А вы случайно не были руководителем ансамб­
    ля «Лейся, песня»?

  • Случайно был.

  • Мне нравится этот ансамбль. У меня все ваши
    пластинки есть.

  • Я там уже не работаю.

  • Вы со многими общались. Наверное, и Аллу Пу­
    гачеву знаете?

  • Мы с ней в концертах много раз выступали.

  • Я тоже, знаете, музыкант. Играю на пианино в
    любительском оркестре. У Германа Лукьянова в шко­
    ле занимался.

Была такая школа знаменитого джазиста в клубе «Замоскворечье».

Привозят меня на Ленинградский проспект, в от­деление милиции.

Мой симпатичный сопровождающий заводит меня в кабинет и начинает допрос:

  • Вы знаете такого — Феликса Каца?

  • Знаю.

— Ваше задержание организовано по его жалобе.
Я почувствовал, что лейтенант как бы на моей сто­
роне. Или тактика такая?

— Для вас же лучше сейчас показать, кто с вами
был с пистолетом.

По старой магаданской привычке я решил играть в несознанку:



  • С каким пистолетом? Не пойму, о чем вы го­
    ворите?

  • Ладно, вижу, вы мне не верите. Сейчас придет
    начальник отделения. Он будет вам угрожать. Вы не
    очень-то обращайте внимания, потому что все, что
    он станет говорить,— это по просьбе Каца, с ко­
    торым он дружит.

В кабинет заходит майор и сразу начинает орать

на меня:

— Ты знаешь, что мы тебя посадим?! Знаешь,
сколько тебе светит за угрозу оружием?! Ковбой са­
мозванный! Насмотрелись американских фильмов! Я
покажу тебе, где раки зимуют!

Мне терять нечего, я спокойно отвечаю:

  • Понятия не имею, что вы имеете в виду. А уг­
    рожать вы мне будете в другое время. Пока'я тре­
    бую прокурора и адвоката. Пригласите заодно жур­
    налистов — я хочу дать пресс-конференцию.

  • Я тебе покажу прокурора! Пресс-конференцию
    захотел! А может, тебе трибуну Организации Объе­
    диненных Наций предоставить? (Все это сопровож­
    далось классически отборным матом.)

И обращаясь к лейтенанту:

— Держите этого отщепенца, пока не сознается.
Когда он вышел, лейтенант спросил:

  1   2




Похожие:

Отпустите меня в израиль iconГ. И. Бутмана «Время молчать и время говорить»[Израиль]: б-ка Алия, 1984. В книге рассказывается о сионистских активистах, боровшихся в Советском Союзе за право выезда в Израиль и оказавшихся в Дубравлаге. Полный текст книги в Интернете находится по адресу
Отрывки из книги Г. И. Бутмана «Время молчать и время говорить»[Израиль]: б-ка Алия, 1984. В книге рассказывается о сионистских активистах,...
Отпустите меня в израиль iconНаучно-историческая, общественно-политическая газета Виртуальный (электронный) выпуск №4, февраль 2011г На актуальные темы Арабские революции и "Великий Израиль"
Сша и Канады С. М. Рогов, бывшие генералы кгб н. С. Леонов и Л. В. Шебаршин, профессора, академики), так и несколько независимых...
Отпустите меня в израиль iconДокументы
1. /Отец Израиль.doc
Отпустите меня в израиль iconДокументы
1. /Израиль. Краткий исторический очерк.txt
Отпустите меня в израиль iconКонкурс проводится в 2 тура, без возрастного ценза
Международный Фестиваль – Конкурс классической гитары “Guitar Gems” 2008, Нетания, Израиль
Отпустите меня в израиль iconКонкурс проводится в 2 тура, без возрастного ценза
Международный Фестиваль – Конкурс классической гитары “Guitar Gems” 2008, Нетания, Израиль
Отпустите меня в израиль iconЧерез день после сотворения Райского Сада, Адам звонит Богу: Боже, у меня проблема
Господи, я знаю, Ты сотворил меня и обеспечил меня всем в этом прекрасном Саду. Но я несчастлив
Отпустите меня в израиль iconДесять заповедей для владельца собаки
Не сердись на меня долго и не запирай меня в наказание. У тебя есть твоя работа, твои друзья, твоё развлечение. А у меня есть только...
Отпустите меня в израиль iconMedical-strategic analysis of case litvinenko. Dissident's dissertation
Позвольте сейчас "лягнуть " госпожу Светличную. Литвиненко ездил в Израиль и предупреждал "олигархов " там и в других странах, что...
Отпустите меня в израиль iconА. Н. Чанышев трактат о небытии вопросы философии. М, 1990 10 Смерть есть конец всего. После нее, повторяю
Небытие окружает меня со всех сторон. Оно во мне. Оно преследует и настигает меня, оно хватает меня за горло, оно на
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов