Гулько, токарев и другие icon

Гулько, токарев и другие



НазваниеГулько, токарев и другие
Дата конвертации17.07.2012
Размер217.46 Kb.
ТипДокументы



ГЛАВА 8 ГУЛЬКО, ТОКАРЕВ И ДРУГИЕ




Эмиграция — явление само по себе аморальное. Почему? Дело в том, что будущий эмигрант, думая о лучшей жизни где-то за границей, иной раз не представляет, что жизнь там не'просто другая, а в корне, на сто восемьдесят градусов отличная от той, к которой он привык со дня своего рождения. Поэ­тому нередко люди, недостаточно волевые или сла­бые по своим жизненным устоям, попав за кордон и наткнувшись на стену препятствий, прежде всего язы­ковых и социальных, моментально теряются и осла­бевают еще больше. И в силу этих причин зачастую идут на всевозможные аморальные вещи. Я не имею в виду конкретную русскую эмиграцию, а говорю во­обще, так как довольно долго наблюдал за адапта­цией к новой жизни представителей многих нацио­нальностей, осевших в Америке. Предать ближнего, украсть, продать то, что тебе не принадлежит, я не говорю уже о большем,— эти негативы часто совер­шаются людьми, которые в своей родной стране ни­когда, быть может, не пошли бы ни на какие сдел­ки со своей совестью. Попав в другую среду обитания, человек если и не может подняться высоко, то по ме­ре возможностей старается достичь хотя бы того уров­ня жизни, какой у него был до эмиграции. Люди,


имевшие в Союзе относительно благополучную жизнь, более болезненно проходят период адаптации.

В эмиграции и психологически и практически вы­игрывал тот, кто, уехав из бедности, даже нищеты, не строил наполеоновских планов, а просто надеял­ся на себя, свои силы, удачу. Таких людей было мно­го, они, как правило, из небольших украинских го­родков — я перехожу уже к эмиграции конкретно из Страны Советов,— и они добились заметных успехов на своем поприще. Прибыв в Америку, эти харьков­чане, одесситы, херсонцы объединились по каким-то своим местечковым признакам, стали общаться кла­нами и занялись таким бизнесом, как строительство, ремонт квартир, прокладка труб и т. д., то есть взя­лись за труд, необходимость и полезность которого очевидна и в Штатах, но здесь, в отличие от СССР, этот труд еще и высоко оценивается. Инженеры, ра­ботавшие в Союзе в каких-то проектных институтах, приехав в Штаты, заново учились на чертежников для того, чтобы иметь возможность проявить себя и подняться на более высокую социальную ступень. Дру­гие занялись пусть небольшим, но столь важным в житейской практике бизнесом: открыли магазинчики, мастерские, ателье. Они торговали, настилали полы, шили одежду, настраивали пианино, вставляли стек­ла — словом, делали то, что нужно людям в любой стране, независимо от идеологии. Эту часть эмигра­ции я называю «мужиками». По лагерной аналогии: «мужики» работают, «блатные» — сидят. «Мужики» в Америке сразу взялись за работу, и для них адап­тация прошла с наименьшими моральными потерями. Более того. Считаясь, допустим, в Черкассах или Чер­новцах, где евреев не очень признают, людьми вто­рого сорта, они в Америке как бы обрели себя зано­во — получили и свои синагоги, и свои праздники.



«Мужики» прочно осели здесь и, став гражданами США, принялись вызывать уже своих родственников. Так что это наиболее активная и работающая часть эмиграции.

Особая категория эмигрантов — врачи. В Америке достаточно сложная система законов, регулирующих медицинское образование. В каждом штате действу­ет свой порядок сдачи экзаменов на получение ли­цензии врача. И если ты обладатель советского ди­плома, то тебе нужно пройти переподготовку, два-три года занимаясь на знаменитых Каплановских курсах. Только после этого соискатели могут быть допуще­ны к экзаменам на врача. Если сдал — значит, ты в порядке, потому что врачи да еще адвокаты («ло-еры») в Америке — самые престижные профессии.

Очень многие молодые русские врачи успешно пе­реучились и стали настоящими американскими док­торами, владеющими самыми прогрессивными мето­дами лечения. Что касается врачей-эмигрантов среднего и старшего поколений, то их положение сложнее, поскольку диплом защищается на англий­ском языке — а здесь часто возникают проблемы. Кто-то из них сумел перестроиться и многое здесь перенять, но частенько пожилые врачи все еще поль­зуются допотопными методами, которые они успеш­но'применяли в России. А ведь американская меди­цина, по моему убеждению, ушла вперед лет на стр.

Значительная прослойка эмиграции — всякого ро­да «бизнесмены» без определенных специальностей, из тех, кто и в Союзе занимался спекуляцией, пере­купкой, перепродажей и другой нелегальщиной. По­пав в Америку, никто из этих людей, конечно, не захотел пойти учиться, скажем, паять радиодетали. Самое большее, что они делали,— это садились в та­кси. Заработав деньги, приобретали лицензию, поку-


пали машину с шашечками и сажали за руль уже другого, при этом получая с него проценты. Некото­рые имели чуть ли не автопарк — до десяти такси, на которых работали другие люди. Ко это тяжелый бизнес, потому что работа таксиста — фактически метание по всему городу, можно кого-то сбить, со­вершить аварию, быть ограбленным. Машины лома­ются, бьются, страховки сумасшедшие.

Я знаю немало людей, которые, будучи в Союзе нелегальными бизнесменами, в Америке поначалу са­ми сели за руль такси. Один мой знакомый — из Одессы — после смены, часа в два ночи, приезжал в ресторан, когда я уже заканчивал работу. Обычно мы с ним болтали на улице, и, разнервничавшись из-за того, что приходится вкалывать, он начинал пи­нать свою машину ногами: «Будь ты проклята!» — так люто он ее ненавидел. Сейчас он в Нью-Йорке преуспевающий бизнесмен.

Некоторые из тех, кто в Союзе занимался неле­гальным (по советским законам, разумеется) бизне­сом,— в погоне за материальными ценностями и в Америке пошли по знакомой дорожке: ударились в криминал уже с точки зрения американских законов. Поэтому-то я и считаю, что эмиграция — явление аморальное. Довольно часто она вынуждает людей ид­ти на подлость, обман, а то и на преступление.

Русская эмиграция заполнила все крупные города Америки: Нью-Йорк, Чикаго, Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Филадельфию, Сан-Диего... В Нью-Йор­ке выходцы из бывшего СССР группируются в Бру­клине, в районе Брайтон-бич, в Квинсе, в Манхэттене. В Калифорнии русская община в большей степени рассредоточена: какая-то часть живет в Центральном Голливуде, занимая непрестижные многоквартирные дома. В принципе, чем больше город, тем легче в


нем затеряться, Чем меньше город, тем больше слож­ностей, ибо ты на виду, все всё знают и, когда не­чего делать, начинают перемывать друг другу кос­точки, раздусать какие-то сплетни и скандалы. Поэтому многие сразу стараются уехать как можно дальше от всяких «комъюнити». Тем не менее эмиг­рация успешно развивается, особенно хорошо обсто­ят дела у представителей «третьей волны» (70-е го­ды), к которой отношусь и я. Много врачей, адвокатов, инженеров, занявших достаточно прочное материаль­ное положение,— они имеют собственные дома, хо­роший бизнес. Люди «включились» в структуру аме­риканской жизни, стали полноценными гражданами.

Нынешняя эмиграция — качественно иная. Я бы ее назвал «экономической» эмиграцией. Волна пре­ступности буквально захлестнула русские колонии. Из России хлынула масса людей, если можно так выра­зиться, криминального толка. Поэтому в печати нет-нет да и промелькнет словосочетание «русская ма­фия». Что, разумеется, заметно снижает имидж российской эмиграции. Но нередко пишут и о япон­ской, китайской, израильской, арабской мафиях. Я уже не говорю об итальянской. Это само собой ра­зумеется. Тут ничего не поделаешь — с развитием общества обостряются и позитивные и негативные яв­ления.

Но американцы — народ очень дружелюбный. Оки всегда тянутся к новому «экспириенс», к новому опы­ту. Им интересно знать, как живет их новый сооте­чественник. К тому же нельзя забывать, Америка — вообще страна эмигрантов самых разных националь­ностей. Однако там не спрашивают, какая у тебя на­циональность, потому что ответ будет у всех один: я — американец. Кто ты по происхождению? Русский, потому что приехал из России. Но ты американец,


поскольку живешь в Америке, в свободной стране, где никто ни с кем не воюет и не занимается пере­делом территории, чего я от всего сердца желаю и народам России и СНГ. Хотя, наверное, это пока не­возможно — не созрели еще.

Очень своеобразна канадская эмиграция. Она со­стоит в основном из израильтян и лиц, которые стре­мились попасть конкретно в Канаду, а не в Штаты. По разным соображениям. Были, например, такие лю­ди, которые (как моя жена) про Америку и слышать не хотели.

«Комъюнити» в Канаде, в отличие от США, до­вольно сплоченное. Эмигранты часто собираются вме­сте, используя для этого всевозможные вечера, кон­церты, встречи. В Канаде существует очень много разных фондов помощи пенсионерам, да и медицина там для них бесплатная, есть множество льгот — по­этому люди пожилого возраста больше общаются друг с другом, участвуют во всяких викторинах и лотере­ях, словом, живут полнокровной жизнью. Хотя и в Штатах эта категория людей чувствует себя вполне уверенно.

Я никогда не хотел ехать в Канаду, поскольку дав­но сложилось мнение, что это страна особых правил, как некоторые говорят, «ментовская»: там даже у по­лицейских фуражки с красным кантом. Мне-то, ко­нечно, все равно — я не нарушитель законов, но по­рядки там строгие. Алкоголь, к примеру, продают только до двенадцати часов, потом нельзя.

Когда попадаешь в Торонто летом, то думаешь: красивый ухоженный город, неплохо было бы здесь жить. Приезжаешь зимой — и жить уже не хочется, холодно очень. Но русских в Торонто много. И в Монреале тоже, хотя это уже «французская» Канада.

Самая сложная ситуация в среде эмигрантов, без сомнения, у творческих людей. Всякое творчество, по-


мимо музыкального и художнического, неразрывно связано с языком. Поэтому литераторы, журналисты, юристы, преподаватели гуманитарных предметов — все они столкнулись с языковым барьером. Здесь воз­никает и психологическая проблема, ибо на Западе человек развивается по совершенно другим законам, здесь иные ценности, иная логика, и подстроиться под них не так легко.

Эта категория эмигрантов не смогла приспособить­ся, найти высокооплачиваемую работу и, конечно, не пыталась сделать что-то полулегальное, чтобы встать на ноги. Поэтому творческие люди в большинстве оказались в плачевном положении. Конечно, они объ­единяются вокруг русских центров, читают где-то лек­ции, пишут в русские газеты, но это — маленькие аудитории, небольшие тиражи, незначительные день­ги, позволяющие едва сводить концы с концами.

Сегодня, может быть, дело обстоит чуть получше. В Лос-Анджелесе, например, открылось альтернатив­ное русское телевидение — «Радуга», которое возгла­вил достаточно обеспеченный человек, доктор Майк Кира — американец русского происхождения, зара­ботавший деньги на медицинской практике. Он арен­довал студию, нанял штат, купил эфирное время, из­дает газету «Контакт». В общем, Кира все поставил на индустриальную базу, по образу и подобию аме­риканского бизнеса. И он объединил вокруг себя так называемую эмигрантскую интеллигенцию. Там, кста­ти, бывают Максим Дунаевский, Илья Резник и дру­гие. Телевизионные передачи идут по часу в день че­тыре раза в неделю. И все смотрят — это что-то между российским и американским ТВ. Новости из России. Новости Америки. Политические обзоры и культурная жизнь. Реклама: медицинские офисы, про­довольственные магазины, одежда, мебель... Заработ-


ки там небольшие, но такие прочно стоящие на но­гах люди, как Кира, помогают, в свою очередь, вы­жить и другим.

В том же Лос-Анджелесе есть и другое ТВ — «Аме-рикан рашен телевижн». Его создал Сергей Левин, когда-то работавший на ленинградском телевидении. Он провел бурную жизнь на Западе: был дилером в казино в Лас-Вегасе, занимался концертами, зозил артистов на гастроли. Сейчас Левин — спортивный менеджер, он занимается отбором хоккеистов из Рос­сии для американских команд, а свой телебизнес про­дал известному всей эмиграции армянину по имени Фрунзик — Фрэнк — по-английски.

Прежде Фрунзик владел «Дейли» — небольшим рестораном, без музыки, где лишь кормили и поили, сумел сколотить приличный капитал и теперь разъ­езжает на «Роллс-ройсе». Поскольку армянское «комъ-юнити» насчитывает в Лос-Анджелесе более миллио­на человек, а русскоговорящих армяк у них более трехсот тысяч, то у него получилось такое русско-армянское ТВ. В 1996 году Фрунзик успешно провел концерт звезд из России «Песня-96», где и мне довелось выступать. Среди рекламодателей Фрунзи-ка есть состоятельные и очень известные в эмигрант­ских кругах люди. Например, Чарли Асатрян, владе­лец целой сети супермаркетов и главный поставщик черной икры для лас-вегасского отеля «Палас Цеза­ря». Он также снабжает продуктами русские и ев­рейские рестораны.

Таким образом, эти два ТВ сплотили вокруг себя немалую часть творческой интеллигенции, не нашед­шей достаточного признания в американском искус­стве.

Многие музыканты играют в симфонических и эс­традных оркестрах, другие открыли студии звукоза-


писи. Одна из таких студий — «Рэд саисет» — орга­низована адептами последней эмигрантской волны — Игорем Кисилем и Леонидом Гуткиным, бывшим му­зыкантом группы «Автограф». Многие артисты рус­ской эмиграции пользовались их услугами. Я тоже записал на «Рэд сансет» свой альбом «Киса, киса» и несколько песен из нового альбома «Гуляй, душа».

Недавно Святослав Лазарев и Юрий Луцейко пря­мо в Голливуде открыли более крупную студию, с дорогой, мощной аппаратурой и, думается, с больши­ми перспективами. Если ребята из «Рэд сансет» от­дают предпочтение продюсерской работе, а звукоза­пись у них как бы идет на втором плане, то Лазарев, который раньше и с Дунаевским работал, и сам пи­сал музыку для кино, делает упор именно на высо­кий уровень звукозаписи. Несколько своих последних работ я записал именно у Лазарева.

Студии звукозаписи объединяют вокруг себя опре­деленное количество исполнителей и аранжировщи­ков, которые так или иначе от этого бизнеса и кор­мятся. Успешно сотрудничает с обеими студиями, к примеру, недавно эмигрировавший Руслан Валонен — известный в России музыкант. Большинство музыкан­тов играют и поют в ресторанах — русских и нерус­ских, кто где устроился. Вообще, музыкантам легче, поскольку язык музыки универсален.

Творческий состав эмиграции, как читатель в этом убедился, довольно разнообразен. Такие музыканты, как тромбонист Алик Шабашов и трубач Марк Гут­ман, о которых я уже упоминал, могли бы оказать честь любому оркестру. Расскажу о других.

Великолепный саксофонист Алексей Зубов сделал себе имя еще в Союзе. Он был одним из самых силь­ных джазовых музыкантов и играл в ансамбле «Ме­лодия» у Гараняна. В Штаты попал, женившись на


американке, причем брак их был очень даже насто­ящий — по любви. Потом, правда,— когда он ока­зался в Лос-Анджелесе — любовь кончилась. Что ж, такое случается часто. Я жил в то время в Нью-Йор­ке, но, когда представилась возможность собрать но­вый оркестр в Лос-Анджелесе, первым человеком, ко­торому я предложил работу, оказался Леша Зубов. Для меня, кстати сказать, это было большой честью — чтобы он играл у меня. Леша согласился, и наша со­вместная работа продолжалась достаточно долго — и в «Арбате», и потом в «Атамане». Впоследствии, ко­гда дела в ресторане пошли плохо, он, по настоянию моих партнеров, попал под «сокращение штатов». Но и после этого мы много встречались в его маленькой домашней студии. Я там что-то записывал, да и во­обще всячески старался с ним общаться, потому что Леша — человек талантливый и всесторонне образо­ванный и дружба с ним многое дает мне.

К сожалению, Зубову никогда не хватало энергии и предприимчивости в бизнесе. «Я никудышный че­ловек»,— как-то сказал он мне. Великолепно владея английским, Леша занимается всякими мелкими де­лами, вроде отправки различной информации по поч­те. Он не играет на саксофоне, у него стало плохо с зубами, а для духовика это просто несчастье, но продолжает работать в своей студии.

Другой саксофонист — Володя Ткалич — эмигри­ровал в тот период, когда из Союза не уезжал, как говорили, только ленивый. Еще работая в Сочи, Во­лодя Ткалич был натуральным алкоголиком. Огром­ного роста и необъятных размеров, он напивался до такой степени, что, если падал на пол, подняться са­мостоятельно уже не мог. Америка в корне перестро­ила его образ жизни: про выпивку Володя напрочь забыл, бросил курить и даже в пище стал очень раз-


борчив. Более того, вооружившись рюкзаком и па­латкой, Володя Ткалич увлекся туризмом, благо, в штате Нью-Йорк есть Адзирандак — место, по ланд­шафту напоминающее Швейцарию: горы, озера, не­пуганые звери. Я всегда восхищался способностью Ткалича для всего находить время. Правда, полные приключений походы в какой-то мере ограничивали его возможности заниматься бизнесом, но он, кажет­ся, не сильно переживал из-за этого и довольство­вался игрой в «Национале» у Алика Шабашова. Тка­лич записывался на моих первых трех альбомах.

Певцов, у которых вокальное дело являлось бы ос­новной профессией, в эмиграции не много, но они есть. Самый колоритный из них, пожалуй, Михаил Гулько, когда-то очень популярный среди камчатских рыбаков. Заводной и очень веселый, он мог прийти на корабль, выпить стакан водки с капитаном, а по­том под аккордеон петь песни морякам. Ко времени моего приезда на Камчатку Гулько там уже не бы­ло. Но он дружил с Мариком Гутманом — они оба из Харькова,— моим соседом по лестничной площад­ке, и потому позже мы с ним тоже встречались.

Гулько раньше меня оказался в Нью-Йорке, вы­ступал он в разных местах скопления русских эмиг­рантов и пользовался неизменным успехом у слуша­телей. Я помню, как он пел в баре «Гамбринус» — было такое подобие знаменитого одесского «Гамбри-нуса».

В 81-м или 82-м году в нью-йоркском «Голден па­ласе», где позже открылся «Распутин», мы праздно­вали пятидесятилетие Гулько.

Он всегда живо интересовался моей работой в об­ласти звукозаписи, и в то же время я его уговари­вал: «Миш, есть несколько хороших песен, которые ты поешь. Давай запишем кассету. Вот, смотри, То-


карев рядом, он же что-то записывает». Гулько все как-то не решался, говорил — нет денег. «Ну давай найдем партнеров, если ты сам боишься».

С большим трудом, но мы начали записывать этот альбом. Я сделал аранжировки, он пел. Работали по-настоящему творчески. Был такой момент: мы про­слушивали песню «Синее небо России» (так называл­ся и альбом) и даже всплакнули — так нас проняло. Режиссер-американец никак не мог понять, что с на­ми происходит, а мы, два дурака, пытались на ло­маном английском объяснить, что же все-таки озна­чают эти слова: «А березки, как девки босые, на прощанье мне машут рукой». Ему было непонятно, как это березки могут махать рукой.

Мне доставляло удовольствие продюсировать «Си­нее небо России» еще и потому, что я вообще люб­лю студийную работу. Записали пластинку в «Принц энтерпрайз», и она вышла с фотографией на лице­вой стороне конверта: Гулько и Шуфутинский в офи­церских мундирах (одолженных из театрального му­зея) на фоне русской церкви. Гулько в фуражке, я в полковой форме. Серьезные, исполненные грусти лица, вызывавшие ассоциацию с теми, кто покинул Россию после революции, хотя, конечно, трудно по­верить, что это — белогвардейские офицеры, одно­значно угадывается еврейское происхождение. Но пес­ни были как раз из «белогвардейского репертуара»: «Синее небо России», «Поручик Голицын», «Ваше бла­городие, госпожа удача».

Пластинка произвела в эмиграции большой фурор. Ее продавали в магазинах и на концертах, с кото­рыми стал выступать Гулько. Но мы были партнера­ми в издании альбома, а контролировать его распро­странение оказалось делом весьма трудным. Гулько мог взять какое-то количество кассет, продать их или


подарить, но потом заявить, что их у него украли, причем по его невнимательности,

Я никогда не сомневался в Мишиной честности, но заниматься с ним этим делом было сложно. И по­скольку мы так и не пришли к единому мнению — как же все-таки распространять кассеты и пластин­ки, то я решил, что мне лучше разойтись с Мишей, взяв отступного, то есть свою долю. В общем, все вышло довольно глупо: затратив какие-то небольшие деньги, я вложил в дело огромный труд и свои спо­собности, что позволило Гулько работать уже совер­шенно иначе и соответственно получать за это. Но кто тогда знал, как надо. Мы разошлись по-джентль­менски.

Миша пел в ресторанах, иногда выезжал на кон­церты. Когда вышел мой первый альбом, он страш­но обиделся на меня за то, что я включил в репер­туар «Вязаный жакет». Он действительно пел эту песню в ресторанах, ну и что, больше ее никому петь нельзя — одному Гулько? Я понимаю, мой альбом «Побег» пошел на рынке с не меньшим успехом, и Гулько немножко ревновал. Однако впоследствии на­ши добрые отношения сохранились.

Однажды он позвонил мне и похвастал, что начал писать второй альбом с одним из «Файв русские» (ор­кестр из Риги). Там был такой Хаим Ковнатор — хороший музыкант, имевший домашнюю студию. Они записывали у Ковнатора дома, и то ли недостаточно серьезно делали эту работу, то ли времени им не хватило, но Гулько был всерьез недоволен результа­том. Я удивился: «Миша, почему же ты после столь успешного нашего с тобой опыта идешь записывать­ся к кому-то другому? Только потому, что я выпус­тил не менее удачный альбом? Разве это правильно? Обратился к другому — и вот тебе результат! Лад-


но, я прощаю тебя (пошутил). Если хочешь, я спро-дюсирую твой второй альбом. Лично для тебя. Сто­ить это будет очень недорого».

И за смехотворно маленькие деньги — тысячу дол­ларов — я согласился на работу, за которую обыч­но брал три с половиной—четыре тысячи.

Мише, наверное, было приятно, что я тоже заин­тересован в том, чтобы у него вышел нормальный альбом и чтобы наш творческий альянс как-то раз­вивался. Но работать стало труднее, потому что те­перь я не был партнером Гулько, занимался чистым продюсированием, и порой мне приходилось выслу­шивать пожелания исполнителя, которые заведомо шли вразрез с интересами альбома. Одно маленькое уточнение: если в кино продюсер — человек, кото­рый вкладывает деньги, то в шоу-бизнесе продюсер занимается подбором репертуара, аранжировками, студийной работой, оформлением альбома, его рас­пространением. Певец не может быть продюсером, ес­ли он им не был раньше. Порой Гулько просто со­вершенно выбивал меня из колеи. Но, слава Богу, дальше чисто творческих споров дело не заходило.

В «Сожженных мостах» Гулько отошел от эмиг­рантской темы, ограничившись сугубо белогвардей­скими песнями, что показалось мне несколько однообразным.

Его третий альбом, в котором я уже не принимал участия, целиком состоял из песен времен Отечест­венной войны. Мой интерес к продюсированию кого бы то ни было окончательно иссяк. Во-первых, лю­ди очень быстро забывали, что я для них сделал, и часто становились просто неблагодарными. Во-вторых, это отнимало много времени, которое я с успехом мог потратить на себя, и душевных сил, а гонорары бы­ли просто копеечные. Позже я узнал, что серьезные


продюсеры на настоящей работе берут большие сум­мы. Продюсер, приглашенный для весьма средней, не очень широко известной группы, объявляет бюджет как минимум в сто тысяч долларов. Расчет пример­но такой: шестьдесят дней работы — шестьдесят ты­сяч, плюс аренда гостиницы, машины, плюс другие расходы. В те времена такая сумма не могла мне представиться даже во сне, казалось, что она может сделать жизнь моей семьи цветущим раем.

Впоследствии мы с Гулько встречались редко, по­скольку я переехал в Лос-Анджелес. Но при всем том, что Миша — человек по натуре сложный, с дру­гими — даже конфликтный, у нас с ним сложились нормальные человеческие отношения. Все-таки мы вместе начинали поднимать всю эту волну эмигрант­ской песни, которая позднее захлестнула русскоязыч­ные колонии и лавиной ринулась в Россию. И мно­гое потом создавалось в этом жанре по образу и подобию именно наших песен.

Впрочем, какие-то недоразумения нет-нет да и ом­рачали наши отношения. Однажды, приехав в Нью-Йорк, я обедал в «Парадайсе». Появляется Гулько. Я поднимаюсь из-за стола, чтобы поздороваться с ним, а он вдруг как ошпаренный отскакивает от меня. Что такое, в чем дело? Теряюсь в догадках.

Вечером ко мне подошла Таня Лебединская, поэ­тесса, автор романса «Не пишите мне писем, доро­гая графиня...» и многих других хороших песен. 1 И сразу запричитала:

  • Как ты мог, Миша, дать такое интервью в Ки­
    еве?! Как ты мог сказать такие слова о Гулько?!

  • Какое интервью? О чем ты? Я тысячи интер­
    вью давал, но говорить что-то плохое о ком-то — у
    меня такой привычки нет.

Показали мне эту газету. Там было напечатано, якобы с моих слов, что мы с Мишей записывали его


первый альбом. Это верно. Но дальше следовал во­прос: «Правда ли, что Гулько — белогвардейский офицер?» И мой ответ: «Что вы! Посмотрите на эти еврейские синяки под глазами...» Какой-то бред. Са­ма постановка вопроса абсурдна — Миша Гулько ро­дился в СССР, когда с белой гвардией давным-дав­но было покончено.

Начинаю названивать Гулько — он не берет труб­ку. Не хочет со мной разговаривать. Что делать? Я публикую в «Русском слове» и «Панораме» неболь­шое разъяснение: «Уважаемые читатели, в связи с грубыми искажениями, допущенными киевским жур­налистом в интервью со мной, получилось, что я на­нес невольный моральный ущерб Михаилу Гулько. Не чувствуя за собой вины, тем не менее приношу свои извинения М. Гулько. Лично я отношусь к этому ар­тисту с большим уважением, Михаил Шуфутинский».

Все меня сразу зауважали. «Ну, Миша, ты так кра­сиво все сделал». А я, представьте себе, всегда все красиво делаю.

Позвонил наконец и Гулько:

— Твое интервью — позор для меня. Я — взрослый,
серьезный человек. Собираюсь приехать в Россию, и
вдруг такое.

  • Миша, ну я уже все объяснил. Что тебе еще
    нужно? Ну, переврали мои слова.

  • Давай напишем опровержение, я направлю с
    людьми в Киев.

  • Ну хорошо, давай напишем.

Мой текст опровержения ему не понравился.

— Нет, ты напиши так: «Выражения, которые вы
себе позволяете в адрес популярнейшего исполните­
ля песен, неуместны и неприемлемы». А внизу под­
пишись: «Михаил Шуфутинский, известный музы­
кант».


Это меня рассмешило. Я хотел ему сказать: «Ми­ша, все наоборот: это ты — известный музыкант, а я — популярнейший исполнитель», но потом раз­думал.

Любопытно, что через пару лет ко мне в Киеве пришел другой журналист, которому, оказывается, по­ручили разобраться в этой истории. В общем, вся эта мура длилась года три-четыре. Подозреваю, что Ми­ша до сих пор не избавился от мысли, что я тогда все-таки сказал про него какие-то нехорошие слова. На самом деле это не так. Я отношусь к нему очень тепло. Голос Гулько ни с кем не спутаешь. Его ма­нера слышна сразу, с первых звуков. Она очень ин­дивидуальна, и в пении Гулько есть нечто такое, чего, к сожалению, уже почти не услышишь у современ­ных исполнителей этого жанра. Я говорю о душев­ном надрыве, о легком ощущении пусть ненавязчи­вой, но все-таки безысходности и ностальгии о чем-то ушедшем навсегда, безвозвратно.

Сейчас он поет в нью-йоркских ресторанах, а в 1993 году Гулько приезжал в Москву и выступал ус­пешно.

Однажды мне в Нью-Йорк позвонил из Лос-Анджелеса мой старый московский кореш Миша Виш­невский:

  • Мишаня, привет. Как жизнь?

  • Вхожу во вкус.

  • Давай приезжай ко мне. Организуем твои кон­
    церты здесь.

Я вынужден был отказаться, так как много работал в ресторане и не мог пропустить ни одной недели.

— Ну, если ты не можешь, пусть Гулько приедет,
а потом Токарев.

Я связался с Гулько, и он действительно поехал на гастроли в Лос-Анджелес.


Вилли Токарева мы уважали как человека, кото­рый намного раньше нас попал в эмиграцию и по­тому имел больше опыта. Он уже выпустил пластин­ку, показывал нам с Гулько свои новые работы, а мы ему свои. Вышедший тогда альбом «В шумном балагане» я считаю одной из самых успешных работ Токарева.

Звоню:

— Вилли, есть возможность поехать в Калифор­
нию. Мой знакомый может устроить концерты в Лос-
Анджелесе и Сан-Франциско. Ты хочешь?

После некоторого молчания он неуверенно согла­шается:

— Да, но у меня условие. Я езжу только со сво­
им концертмейстером — это Ирина Ола.

Тогда она была вроде как его жена.

— Ну пожалуйста. Я дам тебе телефон Вишнев­
ского. Позвони ему и обо всем договорись. Согласен?

Странная тенденция у русских эмигрантов: если им что-то предлагаешь, они в первую очередь думают о том, что ты хочешь как-то нажиться на них. Мысль, что все делается бескорыстно, им и в голову поче­му-то не приходит. Ну, попросил меня Вишневский, я позвонил — мне это ничего не стоило.

В общем, Вилли крутил-вертел, сомневался, и в конце концов мы с ним распрощались. Я собрался позвонить Вишневскому, поднимаю трубку снова — зуммера нет. И вдруг слышу голос Токарева, Вилли с кем-то разговаривает и при этом в довольно не­корректной форме выражается по моему адресу. Толь­ко тогда я сообразил, что он не положил трубку. По­том я услышал, как Вилли прокручивает запись нашего разговора. Я стал кашлять в трубку. Нако­нец он спросил:

— Алло?


— Вилли, как тебе не стыдно! Я сейчас слышал все, что ты говорил про меня. И вообще, кто тебе дал право записывать наш разговор?!

Токарев сразу стал заикаться и что-то мямлить про новый аппарат из Германии: то ли автоответчик не отключился, то ли наоборот — не включился, и он еще не знает, как им пользоваться.

Неприятный осадок остался у меня после этого раз­говора. Тем не менее, когда мы с ним встретились через пару лет, Токарев ни капельки не смущался.

Человек он, безусловно, талантливый и очень мно­го сделал в «эмигрантском» жанре. У меня на кон­цертах иногда спрашивают: «А вы дружите с Тока­ревым? В каких вы отношениях?» Я объясняю: «Вот у Александра Блока есть такая фраза: "Друг — это понятие круглосуточное". Что значит "дружите"? Ну, я его знаю, он меня знает, мы общаемся и вроде как одного поля ягода».

Токарев первым из эмигрантов приехал в Россию в 1989 году, имел там ошеломляющий успех. И впол­не заслуженный, потому что он был первопроходцем, и его кассеты везде уже крутили. С тех пор прошли годы. Я не знаю, как складывалась его концертная деятельность, это ведь во многом зависит от админи­стративной работы и вообще от ориентации в вопросах бизнеса. Отзывы о концертах я слышал много раз. Людей подкупает его простая, доходчивая манера, душевные песни и, конечно, неиссякаемое чувство юмора. Токарев очень плодовит. Он написал огромное количество хороших песен, и что бы ни говорили всякие «акулы пера», я считаю такие песни, как, например, «Небоскребы» или «Песня нью-йоркского таксиста», золотым фондом эмигрантского песенного творчества.

И еще один наш талант — Леонид Портной. Мой товарищ, певец из Торонто. Вот ведь какой парадокс:


он — одессит, и, казалось бы, его творчество долж­но быть окрашено знаменитым одесским юмором, одес­ским блатом — ничего подобного! Он приехал в Ка­наду и вдруг запел итальянские песни, так они ему пришлись по душе. В Торонто же живет множество итальянцев, что-то около полутора миллионов чело­век. Там проводятся даже фестивали итальянской пес­ни. И Леонид Портной, певец из Одессы, приезжал в Торонто и занял на фестивале итальянской песни пер­вое место! Может даже показаться смешным. Но он действительно здорово их поет.

Сейчас Портной приехал в Россию, пытается как-то утвердиться на своей бывшей родине. Снял клип, выступает в концертах. Был период, когда певца пре­следовали неудачи, и он никак не мог найти компа­нию, способную хорошо издать его альбом. Как-то Леня позвонил мне: «Миша, я согласен сам запла­тить и за дорогу и за гостиницу, дай только мне воз­можность спеть в твоем концерте хотя бы одну пес­ню. Я уже не могу просто так сидеть и ждать чего-то». Если певец просится выступить бесплатно, лишь бы попеть, значит, у него действительно большие проб­лемы. Артист хочет выйти на сцену — это я могу понять, как никто другой.

Я взял Леню в антураж, и он проехал со мной не­сколько городов: Одессу, Харьков, Липецк, Воронеж... Подкинул ему деньжат, чтобы он, не дай Бог, за до­рогу или гостиницу не платил. Его жанр — эстрад­ная песня, и на сцене он выглядит человеком ярким, публике нравится, его тепло принимают.

В Москве я свел Портного с компанией «ЗеКо Ре­корде», которая выпускает мои пластинки,— что-то у них должно получиться. Тем более что нашлись и спонсоры. В общем, я рад за него.




Похожие:

Гулько, токарев и другие icon[ вернуться к содержанию сайта
Только им и присуще 8 опорных конечностей. Другие животные с восемью ногами – это либо другие головоногие (кальмары, каракатицы),...
Гулько, токарев и другие iconДокументы
1. /Токарев С. Н. Хроника трагического перелета (1991).doc
Гулько, токарев и другие iconНациональность Христа (о книге Дж. Коннера «Христос не был евреем»)
Павел и другие не покинули землю. Не было бы священного прошлого, если бы они отвергли иудаизм – прошлого, протянувшегося до самого...
Гулько, токарев и другие iconВладимир Набоков. Летопись жизни и творчества. Составлена Игорем Петраковым
Другие берега", после революции вселилось в него какое-то датское агентство я там родился в последней / если считать по направлению...
Гулько, токарев и другие icon[Впервые опубликованы в журнале "Path" в 1888, 1894 и 1895 г.] Перевод Ю. Хатунцева
Другие считают совершенно иначе: утверждают, что лучшего для них времени не было уже давно, и приветствуют современные методы исследования...
Гулько, токарев и другие iconМодернизация и демократия Журнал "Россия -xxi" на сайте www russia-21. ru С. Кургинян «Кризис и другие»
Журнал "Россия -xxi" на сайте www russia-21. ru С. Кургинян «Кризис и другие» Завтра No: 7
Гулько, токарев и другие iconЛеонид Николаевич Андреев Тот, кто получает пощечины
Т о м а с, а н ж е л и к а и другие а р т и с т ы и а р т и с т к и цирка Брике
Гулько, токарев и другие iconДокументы
1. /ДРУГИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ МИРЫ И АНТИМИРЫ.doc
Гулько, токарев и другие iconДокументы
1. /Бродская Г. Алексеев-Станиславский,Чехов и другие.doc
Гулько, токарев и другие iconДокументы
1. /Чебовский О.Г. и другие. Силовые полупроводниковые приборы.Справочник.djvu
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов