Возвращение в союз icon

Возвращение в союз



НазваниеВозвращение в союз
Дата конвертации17.07.2012
Размер386.16 Kb.
ТипДокументы



ГЛАВА 9


ВОЗВРАЩЕНИЕ В СОЮЗ


У Вилли Токарева где-то есть такая фраза: «Вот я стал богатый, сэр, и приехал в СССР». А ее бы сле­довало сказать по-другому: «Я приехал в СССР — стал я там богатый, сэр», поскольку с началом пе­рестройки для бывших эмигрантов в Союзе откры­лись широкие возможности в плане зарабатывания денег.

Переговоры относительно гастролей в СССР вели со мной разные люди. Первым был, кажется, Сергей Левин — президент русско-американского телевиде­ния в Лос-Анджелесе. Однако финансировать поезд­ку он оказался не в состоянии, и особых связей для этих целей в Союзе у него тоже не имелось. Пото­му наш разговор с ним так и не получил продолже­ния. Хотя в свое время Левин приглашал из Моск­вы в Америку очень многих советских артистов.

После нескольких неудачных предложений наконец последовало одно более или менее приличное — от импресарио, жившего в Нью-Йорке. Я имею в виду Леонарда Льва, который после организации успеш­ных гастролей Токарева решил попытать счастья и со мной.

Наши переговоры с ним шли медленно и непросто. Леонард не принадлежал к той категории импреса-


рио, которые запросто выкладывают свои денежки. Он прежде всего хотел заработать сам. Поэтому дол­го выяснял, может ли советская сторона заплатить ту сумму, которую я запросил, рассчитывая получить пятьдесят процентов моего гонорара. На это я никак не мог согласиться. Ни один уважающий себя артист не станет отдавать менеджеру половину заработан­ных денег. Если бы Леонард выкладывал из своего кармана, да еще вперед, тогда он мог сказать: «Я те­бе плачу столько-то, остальное тебя не касается», и я бы его понял. Но поскольку мы должны были ехать в Союз вместе и там зарабатывать эти деньги, то я определил его долю в двадцать пять процентов. На том и договорились.

Составили серьезный контракт, Госконцерт (ныне не существующий) купил где-то за границей валю­ту, мне перевели аванс, и я стал готовиться к по­ездке. Кстати, о контрактах — к ним в Америке от­носятся очень строго. После гастролей Токарева в 89-м году выяснилось, что у него до контракта с Ле­онардом Львом был точно такой же договор с Вик­тором Шульманом. Токарев для себя решил, что по­едет с Леонардом. Шульман подал на него в суд, и я слышал, что все заработанные Токаревым в пер­вой поездке деньги фактически ушли на судебные из­держки.

18 июля 1990 года я прибыл в Нью-Йорк, перено­чевали у Леонарда и на следующий день вылетели в Москву. Летели рейсом компании «Пан Американ», которая через два года разорилась (говорят, из-за то­го, что Аэрофлот задолжал ей полмиллиарда долла­ров). Удивительное дело — пока летели над океаном и Европой, повсюду светило солнце. Как только пе­ресекли границу Советского государства, появилась облачность, густой туман.


Москва встретила меня пасмурным утром. В аэро­порту нас ожидал Александр Наумович Гликлад.
При­ехали встречать и мой отец со своей семьей, Костя Чепелевский, еще кто-то. Журналистов и газетчиков не было. То ли мой приезд не афишировался, то ли пишущая братия любит поспать — ведь надо было прибыть в аэропорт к шести утра.

И вот мы мчимся на «БМВ» по Ленинградскому проспекту. Слава Богу, хмарь рассеялась, появилось солнце. Я узнавал знакомые места — почти ничего не изменилось: те же лозунги, те же разбитые до­роги.

Прибываем в гостиницу «Россия». После получасо­вого топтания у окошек выясняется, что нам надо идти в другую часть гостиницы, в бюро регистрации иностранцев.

Наконец получаю ключ от номера. Номерок вши-венький, двухкомнатный, с тараканами. И голова не­множко расшумелась после полета, но ничего — на­строение все равно неплохое. Распахиваю окно: сияют золотые купола Кремля, искрится разноцветным со­бор Василия Блаженного. Вот и опять я в Первопре­стольной!

Наскоро разложил вещи и помылся — была горя­чая вода, что приятно удивило. Во мне еще жили воспоминания, что летом, как правило, в гостиницах горячей воды нет. Хотел быстро просушить волосы, ищу розетку, чтобы включить фен, и — не могу най-) ти. В панике начинаю бегать по номеру. В девять утра надо быть внизу — придут какие-то официаль­ные лица, остаются минуты, а я — мокрый.

Эврика! Соображаю, что телевизор тем не менее работает. Лезу куда-то за тумбочку, нахожу розетку, включаю фен и,- на радостях, поднимаясь, с такой силой ударяюсь о подоконник, что едва не теряю со-


знание. Я сушил волосы и успокаивал себя: «Стоп, главное — не умереть. Ты приехал сюда выступить, заработать. Так что держись!» И я держался. Смот­реть в окно мне уже, правда, не хотелось...

Послеобеденное время я провел дома у отца, где собрались все друзья-приятели, которых я не видел много лет, а вечером Леонард повез меня на ужин в ресторан «Олимпия», что в Лужниках. Было шоу на американский манер, где танцовщицы — девушки не первой свежести — как могли демонстрировали свои прелести. После Америки все это выглядело доволь­но смешно.

Этим, собственно, и ограничились впечатления от первого дня, проведенного в Москве.

Мои трехмесячные гастроли по Союзу начинались с Киева, но до этого предстояло несколько репети­ций с приданным мне оркестром «Экспресс». Я зара­нее послал в Москву кассеты с записями песен, кое-какие ноты. Руководил всем Александр Пульвер, когда-то мы вместе с ним работали в Москонцерте. Оркестр мне понравился: гитарист, барабанщик, бас-гитарист, полная медная группа, три девушки-вока-листки и клавишник Евгений Кобылянский, который практически все ноты записал с кассет. Потом он ра­ботал со мной на протяжении нескольких лет, при­езжал в Америку, и даже пережил со мной знамени­тое калифорнийское землетрясение.

Вокальная группа показалась мне очень слабой — может быть, по одиночке каждая из девчонок пела совсем не плохо, но вместе — у них не получалось. Оркестр же звучал хорошо. По иронии судьбы, зву­корежиссером «Экспресса» оказался Валерий Селез­нев, один из бывших руководителей «Лейся, песни», на чье место я когда-то пришел. Однако в поездку по стране со мной он так и не собрался. Поездки его


вообще не устраивали, поскольку он занимался ка­кой-то коммерцией.

Репетиция оставила приятное впечатление. Кобы-лянский успешно справился со своей задачей, и ак­компанемент получился именно таким, какой мне был нужен.

Двадцать четвертого мы сели в поезд и отбыли в Киев. Со мной поехали родители. Конечно, я испы­тывал сильное волнение. Впереди меня ожидали семь­десят пять концертов в разных городах Союза, и все — во Дворцах спорта и на стадионах. Такой аудитории в Америке у меня не было. Как-то все сложится?..

Киев встречал меня цветами и хорошей погодой. Поселили в гостинице «Москва», что-то типа «Рос­сии». За несколько часов до концерта я попросил при­везти меня во Дворец спорта, чтобы проверить звук. Все было организовано на должном уровне: качест­венная аппаратура, свет, охрана.

Вечером громадный зал просто трещал от публи­ки. Десять тысяч человек! По какой-то причине кон­церт задерживался — то ли не успевали всех расса­дить, то ли ждали кого-то из высоких гостей — не

знаю.

Наконец гаснет свет, вспыхивают софиты. Вел кон­церт Борис Врунов. Как всегда, в строгой манере, интеллигентно. От волнения я почти не слышал его, долетали лишь отдельные фразы: «Дорогие друзья... Наш бывший соотечественник... Раньше мы их с пре­зрением называли эмигрантами, а сегодня, когда стра­на с гордостью несет знамя капитализма, мы с ра­достью встречаем их... Артист, которого все мы ждали... Михаил Шуфутинский!» Тут же оркестр заи­грал вступление, и я, как в полусне, вышел на сце­ну, запел песню А. Розенбаума:


«Заходите к нам на огонек»,—

Пела скрипка ласково и так нежно.

В этот вечер я так одинок,

Я так промок.

— Налей, сынок...»

Это была моя визитная карточка. Зал взорвался аплодисментами. Дальше все пошло как по маслу.

Во второй половине концерта я должен был отве­чать на записки, которые непрерывно поступали на сцену все первое отделение. В перерыве я сортиро­вал их и раздумывал, на какие отвечать, какие иг­норировать. Решил отвечать на все — сколько смогу. Большая часть записок содержала просьбы испол­нить ту или иную песню. В следующей по количе­ству группе был только один вопрос: «Почему вы уехали?» В Киеве я попытался это объяснить, но поз­же — в других городах — уже перестал вдаваться в подробности, поняв, что это бессмысленно и никому не нужно, стал отвечать предельно коротко: «Чтобы не мешать вам жить».

Немало записок приходило с «криками души»: «Мы — девочки с Шулявки (или еще откуда-то), за­бери нас в Америку».

Был такой интересный вопрос: «А что ты будешь делать с нашими "деревянными"?»

И не менее интересная просьба: «Прими нас на ра­боту девочками», Я отвечал контрвопросом: «На сце­ну или вообще?»

В одной из записок я прочел: «Я — здесь, на кон­церте. Смотрю и слушаю тебя со слезами на глазах. Саша Бурмак». Дело в том, что на протяжении не­скольких лет в Америке я получал письма из Донец­ка. Их писал Саша Бурмак, с которым я не был зна­ком, а он знал меня только по песням и, судя по


всему, был моим ярым поклонником. Интересные бы­ли письма. Он не только дотошно и профессиональ­но анализировал мои песни, но и много писал о жиз­ни, о своем мироощущении, о том, что происходит в стране, о том, как пожилые люди просят милосты­ню. От его размышлений веяло безысходностью, да он и сам признавался, что не видит просвета в сво­ей жизни. Я не мог писать Бурмаку за недостатком времени, но моя жена периодически отвечала ему.

И вот он приехал на мой концерт в Киев и дал о себе знать. Я пригласил его на сцену. Он подошел ко мне с цветами, наша встреча наконец состоялась, и я рассказал обо всем этом залу. Люди были взвол­нованы и зааплодировали нам.

Позднее я так освоился в общении со зрителем, что позволял себе отвечать на записки, касавшиеся моих вокалисток, с известной долей юмора.

  • А девочки наши или ваши?

  • Мои.— В моем голосе звучали интонации вла­
    дельца гарема.

  • Откуда такие телки?

  • Из моего коровника.

  • Откуда такие цыпочки?

  • Из моего курятника.

  • Откуда такие кошечки?

  • Из моего зоопарка.

Смешил людей. И дальше мои концерты проходи­ли с неизменным успехом. Единственное, чего я не мог уразуметь, по какому принципу составлялся мар­шрут. Я не мог понять, почему, прибыв, скажем, в Свердловск, я должен был выступать не в областном центре, а ехать куда-то в глубинку. Или почему из Иркутска мне надо лететь в Минск, оттуда в Рязань, а из Рязани в Красноярск. Такие вот замысловатые географические зигзаги. Может, это экономически


как-то обуславливалось? Но ведь я собирал большие стадионы и как исполнитель-эмигрант обладал в глазах публики большой притягательной силой.

Впрочем, некоторые города отказывались пригла­шать меня по причине, о которой я уже знал точно. Мой отец после гибели мамы, как я говорил в нача­ле книги, вступил во второй брак, и в 1955 году у них родился сын Володя, мой сводный брат. Посколь­ку мы жили отдельно, то с Володей я практически тесно не общался. Когда я уезжал, ему было лет два­дцать пять—двадцать шесть. Володя закончил Инсти­тут нефти и газа имени Губкина, стал инженером, но питал особое пристрастие к музыке. Занимался в каких-то дискотеках, крутил записи на танцах. Про­вожать меня в Шереметьево он тоже не приехал.

Когда я в Лос-Анджелесе начал записывать свои альбомы, до меня неожиданно дошли слухи, что Шу-футинский гастролирует по Союзу. А я тогда еще и мысль такую в голове не держал. Попросил ехавших в Союз выяснить. Оказалось, что это мой брат. В 1983 году ко мне в гости приехал отец с женой, и они тоже, правда весьма осторожно, поведали, что Володя бросил инженерить, выступает, поет. И даже берет пятьсот рублей за концерт! Перед отъездом я считал за большую удачу, если мне удавалось где-то сорвать сотню за концерт, а тут — пятьсот рублей!

Я был немало озадачен. Потом мне привезли его записи: Володя пел все песни, которые записал я. Как мне рассказали, он попросту выносил на сцену свечи и выступал под мою фонограмму. Голос его звучал хорошо, но манера больше подошла бы к эстрадному репертуару.

В общем, Шуфутинский-младший поколесил по стране, зарабатывая некоторые, и часто неплохие, деньги. Но, видимо, не всегда с успехом, потому что


люди шли как бы на мой концерт. Частично вино­ваты, может быть, и его продюсеры. Они заказыва­ли афиши, где крупными буквами было написано: «Шуфутинский», а внизу мелко — «Владимир». Во­лодя выходил на сцену: «Здрасьте, я не тот Шуфу­тинский, я его брат». В ответ раздавались крики, свист, может быть, кое-что летело на сцену. Вот по­чему у меня в первой же поездке возникали пробле­мы с некоторыми городами. Мой администратор зво­нит в Хабаровск, а там говорят: «Спасибо, не надо. Шуфутинский здесь уже выступал несколько раз». В Свердловске люди не верили, что приехал я,— они еще помнили тот концерт, где был скандал с Шуфу-тинским по имени Владимир.

Когда я приехал в Союз, Володя в разговоре со мной испытывал определенное неудобство, ему было явно неловко. В 1992 году, получив мой вызов, Шу-футинский-второй эмигрировал в Америку. Но гаран­та я ему не дал. Во-первых, если бы он приехал в Лос-Анджелес, я как родственник должен был упла­тить за него пять тысяч долларов, а для меня это была весьма значительная сумма. Во-вторых, я хо­тел, чтобы он вообще попал на более выгодные ус­ловия. Когда мне сказали: «Вашего брата выпуска­ют, подпишите гарант», я категорически отказался, мотивируя это тем, что он мне не родной брат, так как знал, что ему уже разрешили въезд в Америку. Володю направили в Даллас под опеку еврейской об­щины. И там он получил все: квартиру с мебелью, работу, материальную помощь.

Все их обиды на меня мигом прошли. Работал Во­лодя по специальности. Однако потом его супруга как бы между прочим спросила: «Ты не будешь возра­жать, если Володя будет петь?» — «Отчего же. Пусть поет. Конкурентами мы не будем». Скорее всего, они


просто не представляли, что в Америке это не так легко — взять и запеть. Конечно, можно драть гор­ло на улице, но никто за это не заплатит.

А с инженерией у брата получается неплохо. Они уже купили дом в Далласе — и это прожив всего лишь два года в Штатах. Что само по себе большой успех...

Работа на гастролях оказалась тяжелее, чем я се­бе представлял. Я давно уже привык к сервису по американским стандартам, поэтому испытывал массу неудобств, столкнувшись с российской действительно­стью, особенно на периферии. Минуло уже семь лет со времени моей первой поездки по Союзу. Сейчас появилось много небольших частных гостиниц, кото­рые отстроили для себя коммерческие предприятия. Для приема гостей используются и особняки бывших коммунистических вожаков. Так что устроиться мож­но относительно неплохо. А тогда в большинстве го­родов я останавливался в обычных гостиницах, став­ших главной причиной моей головной боли в прямом и переносном смысле. То нет горячей воды, то нет холодной, то телефон не работает, то ванна засоре­на. О сервисе российских гостиниц можно было бы написать целую поэму. Ограничусь парой примеров.

В Кургане меня с большой помпой селят в обко­мовский люкс — как же, такая великая честь мне оказана. Зашел я в этот люкс — и у меня даже в глазах померкло: ободранные стены, грязные занаве­ски, выдолбленный паркет, стол, прожженный окур­ками, и ко всему прочему — запах доисторического прошлого. Моя помощница взялась готовить завтрак, а я, решив проявить инициативу, направился к ад­министратору. С трудом нашел ее на первом этаже.

— Будьте добры, мне нужна скатерть.

Она ухмыляется:



  • Вы что, из Америки приехали?

  • Да,— вполне серьезно отвечаю я.

  • Он еще издеваться надо мной будет,— говорит
    она помощнице.

  • Я не издеваюсь, мне нужна скатерть в люкс,
    там прожженный стол.

  • Смотри-ка, какие чистюли! В то время как стра­
    на испытывает такие трудности и нехватку продук­
    тов, некоторые, я смотрю, просто жируются, ни сты­
    да, ни совести!

В общем, монолог был в духе «Горя от ума».

В конце концов она нашла какую-то простыню, ко­торую мы и использовали вместо скатерти.

Челябинск. Городская гостиница. Семь утра. От­крываю глаза и вижу в своем номере человека в мар­левой маске. Ничего не понимаю. А человек по-хо­зяйски распыляет какую-то жидкость, окна настежь распахнуты.

  • Извините, как вы вошли сюда?

  • А у нас ключи от всех номеров.

  • Но я здесь сплю, я еще не умер.

  • А у нас приказ — провести дезинфекцию от

тараканов.

Значит, другого времени для дезинфекции от та­раканов просто нет, и всем наплевать, что лишь семь утра, что в номере находится постоялец.

Персонал невоспитан, груб, и все это в порйдке

вещей.

—Почему отключили лифт? — спрашиваю у ад­
министраторши.

—По просьбе трудящихся.— И смеется непонят­
но почему.

Когда на гастролях мне подсовывали паршивень­кий номер, я себя успокаивал: «Ничего, я же прие­хал не в гостиницах жить, а выступать. Поживу и


в таком номере». Теперь я, конечно, и шагу не сту­плю туда, где мне не нравится, и не сяду в ту ма­шину, которая меня не устраивает.

Кстати, аналогичные недостатки есть и в москов­ских гостиницах. А недавно в люксе одного из оте­лей мы вместе с писателем Борисом Савченко гоня­ли по номеру бедолагу-мышь, вознамерившуюся, видимо, с моей помощью эмигрировать в более при­личную среду обитания...

В поездке я получал огромное количество писем. Их приносили и в гостиницы, и за кулисы. И все — просьбы, просьбы... Выслать вызов, забрать и опуб­ликовать за рубежом какие-то документы, устроить кого-то на лечение и т. д. и т.п. Приходила масса людей, но, к сожалению, я не в силах был помочь всем. Передавали мне и кассеты с записями новых стихоз и песен.

В Днепропетровске ко мне прорвался Веня Ру-тицкий, бывший магаданец, тот, которому Алексей Сергеевич Кушнир сшил явно зауженный костюм. Расстались мы тогда с Веней очень плохо. За систе­матические пьянки его уволили, и он считал меня виновником всех бед. Чуть до драки не дошло дело. А тут вдруг является с распростертыми объятиями и говорит, что счастлив меня видеть. И я тоже отта­ял. Оказалось, он давно живет в Днепропетровске, занимается торговлей.

Затем пришла одна женщина, по виду — моя ро­весница. Сначала я не мог ничего понять. Она гово­рила о прошлом, и вдруг моментально все вспомни­лось — давние студенческие годы, гастроли. В составе оркестра я сопровождал Лолу Хомянц и на гастро­лях в Днепропетровске познакомился с девушкой, ув­лекавшейся музыкой, У нас даже возник роман. Те­перь передо мной сидела зрелая дама — руководитель


детского хора, в облике которой ничего не осталось от того далекого времени. Я лишь диву давался — какие только встречи не случаются в этой жизни.

Несмотря на все сложности, выступал я с удоволь­ствием. Народ принимал меня благожелательно. Ино­гда я просто удивлялся своей известности. К приме­ру, мы прилетели в Кемерово, и меня повезли еще дальше, в райцентр Белове. Хоккейная коробка, где проводился концерт, была набита буквально до отка­за. Я пел и изумлялся: откуда меня здесь знают? Оказывается, знают. И песни мои знают. Это вооду­шевило. И я чувствовал, что по-настоящему любим этими людьми.

Гастроли заканчивались выступлениями в Москве. Двадцать концертов в спорткомплексе «Измайлово». Количество говорит само за себя.

Навещали старые друзья: Володя Винокур, Слава Добрынин, Лева Лещевко. Кобзон, поскольку он ру­ководил компанией, организовавшей мои гастроли, приходил несколько раз. Между прочим, у наших эми­грантов, ставших совершать «челноки* в Россию, по­явилась тогда мода: привозить из Москвы в Амери­ку молоденьких жен, как это первым сделал тот же Вилли. И Кобзон перед моим первым концертом по­шутил:

  • Ну как дела? Как прошла поездка?

  • Да все прекрасно.

  • Семьей обзавелся?

В ответ я напомнил, что моя семья ждет меня в Лос-Анджелесе.

Побывал на моем концерте Юрий Владимирович Никулин. Визит не обошелся без известного нику­линского юмора. Он подарил мне «вечный» пропуск в цирк на Цветном бульваре, приписав: «Приходить в любой день, кроме вторника».



  • А почему во вторник нельзя? — спросил я.

  • Во вторник я не выступаю.

Юрий Владимирович преподнес мне свою книгу с дарственной надписью: «Когда я еду ночью на ма­шине и слушаю Ваши песни, мне легче ехать и жить. Спасибо Вам великое...»

Приходили за кулисы и те авторы, которых я рань­ше не знал, но чьи песни были в моем репертуаре: Олег Газманов, Андрей Никольский...

Поездка благополучно завершилась, я получил круг­ленькую сумму, что позволило мне, вернувшись в Лос-Анджелес, окончательно рассчитаться со всеми долгами, оставшимися после неудачной затеи с рес­тораном. Я стал свободным от всех материальных проблем.

Леонард Лев тоже был доволен. Потому что кроме работы со мной он с успехом занимался и другими делами. Меня это не касалось. Я никогда не вмеши­вался в чужие дела и считаю, что каждый должен делать свою работу. Певец должен петь, бизнесмен заниматься бизнесом, журналист писать. Беда, если творческий человек начинает заниматься не своим де­лом. Артист открывает ресторан, и что в результа­те? Терпит полное фиаско. Поэтому, как в известной шутке: поешь — и пой, не умеешь петь — не пей! Но еще более горький и поучительный пример — судьба Владислава Листьева. К сожалению, в России, где права человека до сих пор никак не защищены, может происходить все что угодно, даже самое не­предвиденное.

В актив первой поездки следует занести и тот факт, что в Москве я умудрился записать несколько песен на фирме «Мелодия», в чем мне очень помог Влади­мир Дмитриевич Рыжиков, музыкальный редактор, с которым меня связывает давняя творческая дружба.


К новым песням я добавил несколько ранее записан­ных, и «Мелодия» издала пластинку под названием «Михаил Шуфутинский в Москве».

В свою очередь, в Лос-Анджелесе в студии Алек­сея Зубова я записал новые произведения уже из мо­ей московской коллекции. Диск получил название «Моя жизнь» — по одноименной песне Андрея Ни­кольского. И последнее, касающееся моих московских гастролей. В «Измайлово» я познакомился с Игорем Пиликовым. Он был главным энергетиком спортком­плекса, отвечал за электрику, свет, и это была одна из тех технических служб, к которым во время концер­тов я не имел никаких претензий. Теперь Игорь — мой администратор и помощник во всех делах. Дав­ний почитатель моего творчества, он через какое-то время стал незаменимым помощником, человеком, без которого моя жизнь в России просто немыслима. По­лагаю, что, если когда-нибудь Игорю пришлось бы написать обо мне книгу, он сделал бы это лучше, чем я.

В Лос-Анджелесе я вернулся к своей прежней ра­боте в «Москоу найтс». Тогда у меня еще не появи­лось ощущения, что я могу постоянно работать на своей бывшей родине, примерно так, как в дни мо­ей молодости делал Джорджи Марьянович. Он при­езжал в СССР, наверное, лет десять подряд и пел одну и ту же программу. Менялось только поколение зрителей. Но, во-первых, Союз по-прежнему оставал­ся коммунистической державой с тоталитарным ре­жимом. Во-вторых, я еще не уяснил, есть ли на ме­ня «деменд» (спрос) в этой стране. Шоу-бизнес здесь набирал силу, становился на более или менее запад­ную стезю, и я был не так наивен, чтобы не пони­мать: никто не будет тебе платить деньги только за то, что ты — иностранец. Российский рынок надо бы-


ло завоевывать. Я понял это чуть позже, но, слава Богу, вовремя. И, в-третьих, помимо прочего, нужна была организация, которая заплатила бы за гастро­ли. Рассчитывать на это пока не приходилось.

Работа в «Москоу найтс» пошла своим чередом, но без прежнего энтузиазма. Я начинал ощущать, что ресторанное творчество меня уже больше не устраи­вает.

Неожиданно позвонил Пульвер. Обрадовал меня но­вым проектом. Он организовал собственную компа­нию и хотел бы в 91-м году провести мои гастроли в Союзе. Деньги давала компания «Анис интерне­шнл», которая очень заметно развернулась тогда в торговом бизнесе, а патронаж осуществляла «Ассоци­ация XXI век», возглавляемая покойным Отари Кван-тришвили. Пульвер не мог предложить мне той сум­мы, которую заплатил Лев, но на пятистах долларах за концерт мы с ним сошлись. При условии, что бу­дет проведено не менее ста концертов.

Это было гораздо меньше того, что я ожидал. Я-то как раз намеревался повысить ставки. Но меня очень влекло б Россию. Я хотел петь, записываться, высту­пать... Расчет показал, что, если я ежегодно буду да­вать по сто концертов, это позволит мне жить в Аме­рике на приличном уровне, то есть покрывать все возможные расходы, не залезая в долги.

Пульвер — человек в переговорах очень сложный. Он постоянно прибегает ко всякого рода коммерче­ским хитростям. Я не люблю этого, ибо считаю, что, если входишь в какое-то дело, ты должен быть пре­дельно откровенным и честным с партнером, чего я не могу сказать о нем, хотя мы давно знакомы и при встречах даже целуемся.

Поездка началась. Оркестр был тот же, во главе с Кобылянским. Девушек набрали новых — посимпа-


тичнее, поголосистее, попластичнее. С деньгами на первых порах все обстояло нормально — глава фир­мы, Анис Мухаметшин, сам бывший концертный ад­министратор, спонсировал мои гастроли. Отари Кван-тришвили выделил двух здоровенных ребят — культуристов весьма устрашающего вида, которые должны были сопровождать меня в поездке по стра­не, Я не очень-то понимал, зачем это нужно, для братвы я вообще как бы свой, но они считали, что может случиться всякое, а береженого, мол, и Бог бережет. Но самого Квантришвили почему-то не убе­регли...

Поездка получилась долгой и изнурительной. Раз­дражали всяческие организационные накладки. Адми­нистрация была подобрана неправильно, люди не зна­ли своих обязанностей. И опять я недоумевал, почему необходимо выступать в небольшом Соль-Илецке и нельзя в таких крупных центрах, как Омск и Крас­ноярск. А если и можно дать, то всего один концерт.

Уже в середине поездки у Пульвера меня «пере­купил» Валерий Гольденберг — директор концертной фирмы «Араке», В прошлом музыкант, руководитель ВИА «Молодые голоса», создатель известной группы «Араке». Через руки Гольденберга прошли практиче­ски все более или менее серьезные гастролеры, вклю­чая Валерия Леонтьева. Его фирма существовала до 1995 года, но последнее время он больше занимался коммерцией. Гольденберг дал мне другого админист­ратора, изменил маршрут, сделав его более удобным и экономичным.

Одно из самых памятных впечатлений — Одесса-мама. Город, который меня всегда удивлял. Впервые я приехал туда в 1977 году с ВИА «Лейся, песня», взяв с собой Риту и маленького Дэвида. Он любил ездить на гастроли с папой. Прибыли, поселились в


самом центре, в «Красной». Утром захотелось Дэви­ду пойти на пляж. Дороги я не знал, поэтому оста­новил такси.

  • Довезите нас до моря,— говорю водителю.

  • А зачем вам море? — спрашивает он с хохляц-
    ко-еврейским акцентом.

  • Ну как, жара, хотим купаться.

  • А шо, у вас нету ванны? Налейте воду та ку-
    пайтеся.

Я даже не нашелся, что ответить.

  • Море — это море, там простор, вода другая,
    соленая.

  • Та я ж вам пачку соли куплю. Насыпьте соли
    та купайтеся.

Такое вот первое знакомство с местными юмори­стами.

Однажды Женя Кричмар — бард из Лос-Анджелеса — предложил мне новую песню для пластинки. Вернее, песен было несколько, но меня почему-то привлекла одна, которую я назвал «Моя Одесса», там были сло­ва: «Пахнет морем, и луна висит над самым Лонже­роном...». Кричмару, разумеется, не понравилась моя трактовка — и то не так, и это, но люди полюбили песню. С тех пор меня всегда спрашивают: «Вы одессит?», «Вы из Одессы?» Все уверены, что я там родился.

Позже в моем репертуаре появилась песня Розен-баума «Крещатик»: «Крещатик, Крещатик, я по тебе иду на дело...» С помощью Тани Лебединской я при­сочинил к ней второй куплет;

Отцвели каштаны, выросли друзья,

И в моей прическе изменилось что-то.

Где ж ты, Бессарабка, где ты, молодость моя?

В Голливуде я нашел свои заботы.


Сыну своему теперь я говорю:

«Почекай, сынок.,.», а дальше вам известно.

Ладанку свою ему я подарю.

Про Крещатик вместе с ним споем мы песню

на счастье...

И киевляне стали считать, что я родился на Бес-сарабке. Я всегда отвечаю: «Мне не повезло. Я родом не из Киева, не из Одессы. Я родился в Москве».

Между прочим, в Киев прилетели скрипачи Саша Фельдман и Яша Конвисер. Прилетели, чтобы высту­пить в моем концерте. Повторили свой трюк, со скрип­ками. Зритель визжал от восторга.

В 91-м году Одесса поразила меня вновь. Утром мы с Гольденбергом вышли на Привоз и вдруг уви­дели у самого входа, на заборе, огромную черную свастику и надпись: «Одесса — для славян!» Меня как током ударило.

Вечером я выступал, на очередной вопрос: «Поче­му вы уехали?» — ответил рассказом об увиденном, добавив в конце: «Я сфотографировался около этой свастики и в самое ближайшее время опубликую сни­мок в Америке. Тогда вы поймете, почему я уехал».

На том концерте я исполнил песню Розенбаума «Тихий Дон» с таким припевом:

Подседлаем лошадок,

Перескочим ограды

Да галопом по пристаням,

Чтобы не было грустно,

Порубаем в капусту

Всех врагов с коммунистами.

Вообще в оригинале у Розенбаума последняя строч­ка звучит по-другому: «...всех жидов с коммуниста­ми». Но я думаю, что понятие «враги» шире, оно бо-


лее емкое, включающее, если кому-то хочется, и жи­дов тоже.

Только я ее спел, как получаю записку из зала: «Где же ваше милосердие? Нельзя же так рубать всех подряд!» А на другой стороне клочка было написа­но: «Ты политик вонючий. Мы тебя повесим на одес­ских каштанах».

Это была первая и единственная оскорбительная записка, полученная мной на гастролях, очевидно, в «благодарность» за песню и обещание опубликовать фото. Я догадывался, от кого она пришла,— от тех, против кого была направлена.

Я зачитал записку вслух. В зале гробовая тишина. Волнение перехватывало горло, но я знал, что отве­тить.

— Вот кто-то спрашивает о моем милосердии к тем, о ком поется: порубаем в капусту... А где их милосердие к вам, чьих сыновей, братьев и женихов везут из Афганистана в цинковых гробах?! Тем, кто собирается повесить меня на одесских каштанах, я желаю успеха, но, боюсь, ничего не получится,— это время прошло...

В общем, излил душу — мало им не показалось. Зал приветствовал меня стоя. Раздавались крики: «Мы их найдем!» Конечно, все это было на волне эмоци­онального подъема, но столь дружная реакция зала меня морально поддержала.

Забегая вперед, скажу, что удивила меня Одесса и в марте 95-го. Интересно, что в одном самолете с нами летели Ирина Алферова и Лев Дуров. Когда совершили посадку, к самолету подрулил огромный белый лимузин. Я не торопился к машине, рассудив, что, может быть, она приехала не за мной. Оказа­лось, за мной. Но Одесса есть Одесса, со всеми ее радостями и хитростями. Перед самым концертом уз-


наю, что лимузин с обслуживания уже сняли, Ну, правильно, понты больше не нужны, телевидение уже отсняло — зачем платить лишние деньги. Подали до­потопный, громыхавший всеми железками «джип». Обозлился я. Говорю тамошнему администратору:

— А чего вы грузовик не прислали? Я люблю на
грузовиках ездить.

Она засмущалась даже.

  • Уже если вы меня встретили на красивой ма­
    шине и как бы создали хорошее настроение, то иг­
    райте в благородство до конца и, в конце концов,
    давайте я доплачу, раз зам дорого.

  • Ну что вы! Ни в коем случае, мы все сделаем.

Белого лимузина я больше не видел. Прислали ка­кую-то японскую машину. Ну, не важно, я приехал в Одессу выступать, а на лимузинах в своей жизни поездил достаточно. Но если бы, дорогие одесситы, собрались делать что-то хорошее, так делайте по-на­стоящему. Или не делайте вообще.

Жил я на этот раз в «Лондонской». Номер стоил триста долларов в сутки. Номер большой и неуют­ный. В оплату включен завтрак — шведский стол. Иностранцы привыкли к тому, что во всех странах мира шведский стол изобилует множеством всевоз­можных закусок. В «Лондонской» — это просто па­родия на шведский стол. Особенно впечатляла жал­кая, какая-то обгрызанная яичница из одного яйца...

Ладно, Бог им судья. Вернусь в 91-й год. Прибы­ваем в Луганск. Поселили нас на бывшей даче пер­вого секретаря обкома, раположенной в живописном лесу, на берегу озера. Мы должны были переноче­вать там одну ночь — я, администратор, охрана.

Утром поднимаюсь раньше всех, включаю телеви­зор. На экране — женщина-диктор, в свитере, с чуть ли не заплаканными глазами. Что-то новенькое, ду-


маю. Слова я сначала не разобрал, звук был тихий — остальные еще спали. Прислушался: «...Заявление го­сударственного комитета по чрезвычайному положе­нию...» И дальше уже подзабытый набор штампован­ных трескучих фраз из лексикона КПСС.

Потом началось «Лебединое озеро».

Я быстро растолкал свою компанию.

— Подъем. По-моему, у вас в стране что-то случилось.

Мы были в замешательстве. Не сразу поняли, что произошел переворот, и просто не знали, что нам предпринять в сложившейся ситуации.

Во время завтрака зазвонил телефон. Мой админи­стратор взяла трубку.

  • Сейчас за вами приедет машина. Вас переводят
    в городскую гостиницу. Номер уже заказан.

  • А что, обком возвращается? «Наши» уже побе­
    дили? Вся власть Советам?

Ее юмора никто не понял. Мы молча собрали ве­щи и на «Волге» отправились в город.

У входа в гостиницу громадная дверь с толстыми стеклами. Закрыто.

— Покажите карточку гостя,— говорит швейцар через стекло.

Мои ребята, крепкие лбы, объясняют ему, что мы только приехали, карточек еще нет. А я стучу пере­данным мне ключом от номера.

— Не положено! — талдычит гостиничный страж.—
Ключ не является доказательством, что вы здесь
живете.

Я психанул и ударил по двери с такой силой, что разбил стекло, поранив при этом руку. Пошла кровь. Перепуганный швейцар сразу открыл двери, и я пря­миком направился в свой люкс. Подставил руку под холодную воду. Тут и персонал забегал, стали бин-


товать мне кисть. Оказывается, в Луганске, чтобы попасть в гостиницу, нужно в прямом смысле поте­рять немало крови. И все потому, что опять «наши» пришли.

Сижу в номере, злой, с перевязанной рукой. Вдруг стук в дверь и входит — кто бы вы думали? Нет, не чека и не милиция. Узнав, что я американец, жа­ловаться на разбитое стекло никто никуда почему-то не стал. Входит Филипп Киркоров со своими адми­нистраторами — Игорем Ятором и Мишей Соболем. У них тоже здесь гастроли. Я в этот день выступал в самом Луганске, а они — в соседнем Краснодоне, а потом мы поменялись местами.

Вечером мы с Киркоровым уже сидели в рестора­не, находясь под впечатлением происходивших в Мо­скве событий.

— Неужели ваша перестройка так быстро закон­
чилась? — спрашивал я Филиппа.— И мне придет­
ся сваливать?

Мой собеседник глубокомысленно молчал.

  • Представляешь, Филипп, каково теперь придет­
    ся Талькову и всем остальным, кто пел крамольные
    песни и смело себя вел?

  • Хорошие песни про любовь никогда не будут
    под запретом. Их всегда можно будет петь, при лю­
    бом правительстве.

Наверное, Филипп был прав.

А на стадионе, где я выступал, царила такая теп­лая, непринужденная обстановка, как будто ничего не случилось, и жизнь по-прежнему оставалась пре­красной и удивительной.

Я взял микрофон:

— Друзья, а вам известно, что в вашей стране
произошел переворот?


Стадион никак не прореагировал. Им было все рав­но. И я с еще большим упоением запел: «Подседла­ем лошадок, перескочим ограды...»

На следующий день мне позвонил Гольденберг из Сочи, куда лежал мой дальнейший путь.

— Валерик, что мне делать? Возвращаться в
Штаты?

  • Кончай паниковать.

  • Но ведь переворот.

  • Завтра все кончится, увидишь. Бери билет и
    прилетай в Сочи. Погода — люкс, море шепчет...

Я сделал звонок в Москву, в посольство. Дело в том, что загодя я вызвал в Союз жену, и в Сочи мы должны были встретиться. Она мне потом рассказа­ла, что, когда самолет совершил посадку во Франк­фурте, им объявили: желающие, по причине резкого изменения политической обстановки в Советском Со­юзе, могут улететь обратно за счет компании. А ко­гда приземлились в Москве, из самолета долго нико­го не выпускали. Сказали, что в Москве переворот и советские граждане, находящиеся на борту самоле­та, могут получить политическое убежище в США. Американцам также не рекомендовалось выходить, предлагалось лететь обратно. Но моя жена, как де­кабристка, не испугалась предстоящих трудностей, и встреча наша состоялась. Во время полета в Сочи, 22 августа, пилоты пригласили меня в кабину — это довольно часто бывает во время моих поездок — и передали только что сказанное по радио: гэкачепи-сты арестованы, демократия восторжествовала.

Конец августа в Сочи — это начало «бархатного сезона». Во «всесоюзную здравницу» съезжаются на отдых не только «сливки общества» и авторитеты. Стремятся сюда и чувствующие запах денег звезды эстрады, причем самой крупной величины.


Загораем с Сашей Розенбаумом — это был пери­од нашего творческого сближения — на пляже «Жем­чужины», вдруг подходит ко мне Женька Болдин:

  • Миша, привет! Разыскал тебя, чтобы пригласить
    сегодня в пять часов отобедать с нами. А вечером у
    нас концерт.

  • Хорошо, мы с Сашей придем.

Пугачева выступала на местном стадионе, а я да­вал концерт в «Фестивальном».

К пяти мы с Розенбаумом подъехали к бывшему особняку Пельше.

Алла вышла навстречу:

— Как я рада тебя видеть. Ты один из немногих
людей, которые меня здесь не раздражают, с кото­
рыми я действительно хочу общаться.

Стол был накрыт человек на пятнадцать. Собра­лась небольшая компания, в основном из окружения Пугачевой: Болдин, Кальянов, Челобанов, которого я прежде не видел.

Я сидел рядом с Аллой, она горячо и искренне пе­реживала по поводу погибших во время переворота ребят — их показывали по телевидению, а потом мы стали обсуждать недавний визит к ней Михаила Звездинского. Пугачева говорит мне:

  • Представляешь, он приходит ко мне и заявля­
    ет: «Ал, ну что тебе сказать? Кроме тебя и, пожа­
    луй, меня, на сегодняшней эстраде никого нет». Он
    меня к себе причислил, представляешь!

  • Ну что ж, гордись, раз тебе оказано высокое
    доверие.




  • Что ты делаешь после концерта?
    Я пожал плечами.

  • Отдыхаю.

  • Приходите с женой к нам.



Вторые посиделки в том же составе затянулись до утра. Женька Болдин заметно хорохорился, но ни для кого уже, кажется, не было секретом, что в их — его и Аллы — отношениях произошел надлом. Мне было искренне жаль, потому что я помнил Аллу и Женю такими, какими они были до моей эмиграции. Эти была красивая любящая пара... Но жизнь часто не считается с нами. Мне думается, я знаю Аллу до­статочно хорошо, потому что мы выросли в одной среде и нас связывает дружба с юных лет. Поэтому многое из того, о чем она не договаривает или да­же умалчивает, я все равно ощущаю, так сказать, на подсознательном уровне.

Последний раз я встретил Болдина на творческом вечере Игоря Крутого. Холеная физиономия, весь ухо­женный.

  • Привет, Жень. Прекрасно выглядишь. Чем за­
    нимаешься?

  • Занимаюсь самим собой. Раз в неделю бываю
    на своей фирме, хожу в спортклуб, живу полноценно.

Он был в порядке, и мне это понравилось.

В тот вечер в Сочи у Аллы был и Кальянов, он много играл на бильярде.

Вообще я познакомился с Кальяновым в первый приезд Пугачевой в Лос-Анджелес. Мне сказали, что это ее звукорежиссер. И что он пишет и поет песни. Позже мне передали переписанную кассету с его записями. Я послушал кассету. Голос Калья-нова и его манера произвели на меня сильное впе­чатление, и хотя аранжировки не показались мне сногсшибательными, но тем не менее я решил, что вряд ли буду петь его песни, так как он это и сам здорово делает. Но позже захотел все-таки попро­бовать «Путану» и «Старое кафе». Сделал их по-своему, записал и включил в альбом. Я был уверен,


что это его авторская кассета, и в аннотации указал: «Путана» — музыка и стихи А. Кальянова. А когда я приехал на гастроли в Союз, ко мне на концерт в «Измайлово» пришел еще молодой человек и скром­но представился:

  • Я Олег Газманов.

  • Привет!

— «Путана» — моя песня.

Пришлось извиняться перед ним. Я ведь решил, что Кальянов передал мне кассету со своими песня­ми, комментариев никаких не было.

Позже я получил новую, только что вышедшую кассету Кальянова. Меня предупредили, что он упо­минает и обо мне. Я послушал. Там было такое «ори­гинальное» вступление: «Здравствуйте, дорогие слу­шатели! Я — Александр Кальянов, сам из брянских мужиков. И хотя американский атаман Миша Шу-футинский большинство песен поет из моего репер­туара, я лично в Америку валить не собираюсь...» и так далее.

И вот наша встреча в Сочи, у Аллы Пугачевой, где он играет в бильярд.

  • Саша, что ты вообще несешь обо мне?

  • А что такое?

  • Ну, наверное, я немножко известнее тебя. Представляешь, если я начну говорить о тебе во всех сво­их записях что попало. Тебе это понравится? Ты что,благодаря мне рекламу себе делаешь? И потом, что значит «твой репертуар»? У меня вышло десять аль­бомов, а у тебя один. Что это за «твой репертуар»,
    когда я пою в десять раз больше. К тому же эти
    песни вообще не твои.

  • Да ерунда все это. Не обращай внимания. Коммерция, понимаешь.


Тут Алла вмешалась:

— Ты, Миша, Кальяшу не обижай, он хороший,
мы ему помогаем.

Инцидент был «исперчен» и замят. Я не могу по­нять, зачем ему все это понадобилось? Мне ведь до сих пор задают вопросы по поводу его предисловия к альбому.

Кстати, упоминают меня в своих записях многие, Кальянов здесь не исключение. Звездинсккй поет: «Там, в Бруклине, Гулько и Шуфутинский размазы­вают слезы по щекам». Я его как-то встретил в Со­чи, он «канает под блатного», спрашиваю:

  • Кем ты в лагере был?

  • Да так, на лесоповале работал.




  • А мне сказали, баландером был.
    (То есть баланду разливал.)

  • Чушь собачья.




  • Не важно, кто кем был, но я никакие слезы по
    щекам не размазывал. Ни по своим, ни по твоим...

  • Да ладно, это чисто ностальгическое. Ты еще
    молодой, не понимаешь.

Вытаскивает из кармана бумажку.

— Это список моих песен, которые ты поешь. Ты
в рапортичках указывай, что это мои песни.

Приезжаю после Сочи в Санкт-Петербург и пою «его» песню: «Осенней ночью за окном туман поссо­рился с дождем...» А мне из зала вопрос:

  • А вы знаете, чья это песня?

  • Михаила Звездинского.

  • Ничего подобного. Автор находится здесь в за­
    ле — Александр Лобановский.

Познакомился с ним. Талантливый бард, интерес­нейший человек. Жаль, что не могу встречаться с ним часто.

Леонард Лев позднее пошел в агентство охраны ав­торских прав и обнаружил там, что песня «Свечи»


была зарегистрирована Лобановским еще в 1968 го­ду, когда Звездинский неизвестно кем был и чем за­нимался.

Когда разгорелся скандал по поводу этой песни, Звездинский заявил, что переписчик нот якобы оши­бочно указал его авторство. Вот это действительно звучит несколько странно.

Я встречался с ним позже в Лос-Анджелесе. За то время, что мы не виделись, он как-то заметно пере­менился, стал более открытым, искренним, разумным, и все это сразу подняло, что ли, его талант. Мы нор­мально пообщались, прошлое было как бы забыто, он никого не «поливал», только сказал: «Я давно уже должен был начать двигаться, а не топтаться на ме­сте». Я послушал его новые песни, они мне понра­вились. Более подробно о нем, как, впрочем, и о мно­гих других, я расскажу, возможно, в своей следующей книге.

Из Сочи я вылетел в Москву, где 31 августа в чис­ле многих других артистов выступил в грандиозном концерте перед Белым домом. Тогда в столице СССР царила эйфория по поводу победы демократии. Я пел песню Никольского «Что там вдали? Вся моя жизнь...».

Ко мне подошел Игорь Тальков, которого я мало знал.

- Знаешь, от некоторых твоих песен просто му­
рашки по спине ползут,— сказал он.

- У меня мало, к сожалению, таких песен.

- А почему ты не споешь моего «Подъесаула»? Я
тебе передавал кассету. Мне кажется, она как раз
для тебя.

- Может, когда и спою, сейчас руки до всего не
доходят.

Это была наша последняя встреча. Через некото­рое время его убили.


О наших отношениях с Розенбаумом я расскажу подробно в отдельной главе, а сейчас, дабы не нару­шать хронологии, упомяну лишь об одном событии, связанном с поездкой в Союз в 91-м году.

13 сентября у Розенбаума день рождения. В том году он отмечал свое сорокалетие, и оно получилось у него довольно ярким, респектабельным, запомина­ющимся. После торжественной части в Октябрьском зале все приглашенные поехали в модный ресторан, где были накрыты большие столы примерно на две­сти с лишним человек. За столом юбиляра много гос­тей — мэр города Собчак, Кобзон, генерал Громов, Отари Квантришвили, Лев Лещенко, Леонард Лев и ваш покорный слуга. На фоне теплой, почти непри­нужденной обстановки бросалось в глаза несколько недружелюбное отношение Собчака к Громову. Авгу­стовский переворот был ликвидирован, но круги по­литических волнений продолжали расходиться, и ге­нерала тоже обвинили в каких-то грехах, хотя позже выяснилась полная непричастность его к этому делу.

Гулянка тем не менее шла полным ходом. Улучив минутку, я подошел к Собчаку. Мне как-то запало в душу предложение мэра относительно перезахоро­нения тела Ленина на Волкове кладбище, высказан­ное им на съезде народных депутатов. Меня предста­вили, и я сказал:

  • Анатолий Александрович, на меня произвело
    сильное впечатление ваше последнее выступление. Я
    просто восхищаюсь вами.

  • А мы восхищаемся вами,— ответил он.— Моя
    жена не проводит ни одного дня без ваших песен. Я
    тоже люблю их слушать.

К слову сказать, когда я проводил концерты в Пе­тербурге, Собчак выделил в мое распоряжение свой «Мерседес».


День рождения Розенбаума прошел весело. Сам Са­ша тогда обращал на меня мало внимания, но это объяснимо — и без того вокруг него было достаточ­но именитых. Я поздравляю его каждый год, прекрас­но помня этот день — 13 сентября. Думаю, Розен-баум вряд ли знает, когда у меня день рождения,— он не поздравил меня ни разу. Впрочем, мне этого и не надо.

В конце гастролей я установил своеобразный ре­корд: за двадцать дней дал тридцать один концерт в Москве! Случай уникальный, я полагаю, никто из отечественных исполнителей на подобное не отважи­вался. Концерты состоялись в «Измайлово» и дворце спорта «Крылья Советов», они прошли с аншлагами, «накормив» практически всех моих поклонников.

При этом я ухитрился записать альбом, названный мной «Тихий Дон» — по одноименной песне Розен­баума. Когда я записывал на Петро-студии эту пес­ню, там присутствовал бас-гитарист «Машины вре­мени» Саша Кутиков, ставший к тому времени продюсером и совладельцем фирмы «Синтез рекордз». Я хотел сам сделать альбом, но Саше так понрави­лась эта песня и другая — «Москвичка» Олега Ми­тяева, что он предложил заключить контракт с его фирмой и издать пластинку. Я согласился. Аранжи­ровки делал Кобылянский. Точнее говоря, это были все-таки мои -аранжировки, но он их технически осу­ществил, потому что у меня не было с собой компь­ютера. Осуществил талантливо, поскольку верно по­нял мои замыслы.

Пластинка получилась интересная. Не обошлось, правда, без традиционной ложки дегтя: ни одной ко­пейки по этому контракту я не получил. Фирма раз­валилась. Если кто и поимел на этом деле что-то, то, скорее всего, Рижский завод, где печаталась пла­стинка.


Под триумфальный финиш московских гастролей Пульвер предложил любопытную поездку по воин­ским частям Западной группы войск, которые дисло­цировались в Германии. Я должен был поехать с ор­кестром. Зная, что договориться с Аликом Пульвером, в принципе, можно,— главное, чтоб он потом соблю­дал эти договоренности,— я поставил перед ним несколько обязательных условий: о гарантиях прове­дения определенного количества концертов, о пре­дельном времени в пути (от гостиницы до места вы­ступления не должно превышать полутора часов) и т. д.

— Кстати, где я буду жить? Не в казарме же?

  • Что ты,— успокоил он,— тут вообще нет
    проблем. У тебя будет генеральский особняк. А пи­
    тание — в офицерской кухне.

  • Ну-ку.— Почему-то с недоверии отнесся я к
    его словам,

И не зря. Ничего из обещанного выполнено не бы­ло. Кроме того, что я получил деньги за одиннад­цать концертов вперед. Музыкантам же Пульвер не заплатил ни копейки ни до ни после поездки.

Мы сели в поезд, следовавший транзитом из Мо­сквы в Вюксдорф, где находилась ставка ЗГВ. Еха­ли военные, жены офицеров... В Бресте, при пересе­чении польской границы, произошел курьезный случай. Заходят в купе поляки-пограничники, А со мной помимо Пульвера был сопровождающий — пол­ковник, начальник чего-то там по культуре. Поляк, взяв мой американский паспорт, просто вытаращил глаза и с недоумением посмотрел на полковника. По­том он сказал своему адьютанту:

  • Эти русские совсем сошли с ума. Везут амери­
    канца в секретном военном поезде в свои войска.



Он произнес эту фразу по-английски, как бы скрыв ее содержание от нас, но забыв при этом, что я-то как раз могу его понять. Мне было страшно смешно.

Приехали в Вюнсдорф. Вместо генеральских хором — обычная казарма, называвшаяся, правда, гостиницей. У меня был отдельный номер, но все равно казарма есть казарма. Две кровати (хорошо, что две — лиш­няя простыня и подушка), стол, удобства где-то за кадром. Еду надо покупать в магазине. Полковник, конечно, исчез. Вероятно, они просто поделили день­ги, которые выделили на нас,— больше им уже ни­чего не было нужно.

В гостинице нежданно-негаданно я встретил Славу Добрынина, он тоже выступал в ЗГВ. На радостях, в первый же вечер мы с ним оприходовали бутылку

«Абсолюта».

На следующий день начались мои мучения. Дело в том, что советские автомобили не имели права про­езжать через Берлин, а должны были направляться в объезд, из-за чего на дороге мы каждый раз теря­ли как минимум два часа. Для поездок нам выдели­ли старый разбитый автобус, с дырками в полу, по салону гулял сквозняк — а был конец ноября, стоя­ли холода. Никогда не предполагал, что в армии мо­гут быть такие автобусы-развалюхи. Может быть, и на этом тоже кто-то нагрел руки.

С трудом выдержав десять концертов, то есть поч­ти полностью отработав полученную сумму, я сказал

Пулъверу:

— Все, баста! Я больше ничего не хочу!
Он особенно не возражал.

  • Ну хорошо. Только отработай в Берлине вне­
    плановый концерт. Главным, так сказать, концерт.

  • Пусть будет так.

Я не сразу врубился, почему «главный» концерт. Потом понял. Оказалось, Пульвер снял на вечер ре-


сторан, который принадлежал двум русским, и запла­нировал там мое выступление. Было продано поряд­ка трехсот билетов. И наверное, билеты стоили не­дешево, раз он так дорожил этим концертом.

Перед началом выступления Алик подошел ко мне.

— Миша, тут еще такой момент. Я там органи­зую, чтоб тебе чаевые давали, ну, чтоб ты после кон­церта еще немножко попел... Так мы после поделим с тобой.

Я не возражал, помня, однако, как несправедливо он поступил с музыкантами. Чаевые действительно давали хорошо. К концу вечера набралась приличная сумма, которую я просто переполовинил и отдал му­зыкантам — хотел хоть немножко помочь ребятам, а оставшуюся часть разделил с Пульвером.

Он попросил меня сделать еще один концерт. По идее, это должен был быть одиннадцатый концерт, поскольку берлинский в счет не шел. Я согласился, перерегистрировал билет на Лос-Анджелес и, взяв но­мер за свой счет, остался ночевать в Берлине.

В первой половине следующего дня музыканты во главе с помощницей Пульвера должны были заехать из Вюнсдорфа за мной, чтобы уже вместе отправить­ся в летную часть, где намечался концерт. Они при­ехали на два часа позже условленного времени. Со­ответственно с тем же опозданием мы прибыли к месту нашего выступления. Никто, разумеется, нас уже не ждал. Летчики посидели-посидели да и ушли на полеты. Билеты люди сдали. Помощница Пульве­ра в растерянности:

  • Что же делать? Придется уезжать обратно?

  • Мне все равно. Я засчитываю это как концерт,
    потому что вы меня сюда привезли, я готов пере­
    одеться и через пять минут выйти на сцену, сколь­
    ко бы ни было народу, хоть пять человек. Не моя
    вина, что вы опоздали.


Вернулись в Берлин, Пульвер уже ждал меня.

  • Миша, верни мне деньги за один концерт.

  • Денег я не верну, потому что концертов было
    одиннадцать.

  • Сегодня ведь не состоялся, так что по факту
    было десять.

  • Я не знаю, как по факту, но вы меня везли
    два часа, заставили войти в комнату, развесить ко­
    стюмы, я готов был выступать. Концерт сорван по
    вашей вине. Ко мне какие претензии?

  • Как тебе не стыдно быть таким формалистом!
    Да я все Отари Витальевичу расскажу, ему не по­
    нравится, что ты так себя повел!

  • Алик, ты только меня не пугай, хорошо? А то
    если меня сильно напугать, я могу таких глупостей
    с испугу наделать, не дай Бог! Лучше не пугай.

Ругались мы долго, причем в присутствии его же­ны. В конце концов я вытащил эти пятьсот долла­ров и отдал ему, добавив при этом несколько слов типа: «Да подавись ты этими деньгами!» Я посчитал, что стану беднее, если оставлю их у себя в карма­не. Поразительно, каким мелочным может быть че­ловек, зная, что он на сто процентов не прав.

Утром Пульвер заказал такси, решив проводить ме­ня в аэропорт. В машине пытался говорить на ка­кие-то темы, но я отвечал односложно.

Приехали в аэропорт, и тут я обратил внимание, что билет у меня не первого класса, как предусмат­ривалось нашим договором, а обыкновенный. Я за­ставил заплатить его за первый класс.

На прощание он как бы обнял меня:

  • Ну, я надеюсь, без обиды.

  • Конечно, без обиды. Скажу тебе только одно: я
    уже вышел из того возраста, когда меня обманыва­
    ли администраторы. Надеюсь, ты был последний, кто
    меня обманул.



В этом я, правда, ошибся.

Так закончилась моя вторая поездка в Союз.

Как ни странно, но зла я долго не помню и, час­то приезжая в Россию, так или иначе бываю в «АРСе», где рядом находится и офис Пульвера. Когда мы встречаемся, он бросается ко мне с объятиями, я от­вечаю ему тем же. Но работать с Пульвером я уже никогда не соглашусь. Он не раз предлагал мне кон­церты, но под всяческими предлогами я уклонялся от сотрудничества. Не потому что жалею о пятистах дол­ларах, а принципиально: если человек однажды на­рушил договор, то нет гарантии, что это не повто­рится еще раз.

Его супругу — прелестную женщину, певицу Со­ню Константиновскую — я знаю очень давно. Когда я заканчивал музучилище, она туда только посту­пила.

Я не знал, что она вышла замуж за Алика Пуль­вера. Она даже снялась со мной в клипе «Ты у ме­ня единственная».




Похожие:

Возвращение в союз iconУстав Региональной общественной организации «Союз выпускников исторического факультета бгу имени академика И. Г. Петровского»
«Союз выпускников истфака», именуемая в дальнейшем «Союз», является добровольным, самоуправляемым, некоммерческим формированием,...
Возвращение в союз icon"союз" идёт на красный свет
А всё потому,что чиновники от культуры встали на "дыбы",инкриминировав Романову ни много нимало,как посягательство на Советский Союз."Почему...
Возвращение в союз iconДайджест космических новостей №55
Ск 17П32-5 площадки №1 космодрома “Байконур” стартовыми командами Роскосмоса осуществлен пуск ракеты-носителя “Союз-фг” (№ Ц15000-020)...
Возвращение в союз iconЖуравлёв Игорь Константинович кандидат философских наук, доцент Предисловие Предлагаемая на суд читателя книга
Бога. Отсюда – многие социальные болезни противоречивой европейской цивилизации, излечить которые можно только через возвращение...
Возвращение в союз iconСоюзы Союз
Союз – служебная часть речи, которая связывает однородные члены в составе простого предложения и простые предложения в составе сложного...
Возвращение в союз iconУтверждаю
Проведение международного мероприятия по шахматам в Набережных Челнах с нормой международного гроссмейстера по шахматам с привлечением...
Возвращение в союз iconПроект по теме: «Давайте, ребята, родную природу беречь!»
Ученые, входившие в этот союз обследовали все отдаленные и глухие уголки Земли. В этот союз входили и советские ученые. Они собрали...
Возвращение в союз iconВозвращение

Возвращение в союз iconВозвращение

Возвращение в союз icon«союз» это единство те, кто любит рок-музыку, думаю, не пропустили появление первого диска — «Учитель успеха»
Музыканту», а разговор о сегодняшних проблемах отечественной культуры и самого «Союза». — «Союз» — это единство,— говорит Игорь.—...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов