Кошмарная ночь и серебряный юбилей icon

Кошмарная ночь и серебряный юбилей



НазваниеКошмарная ночь и серебряный юбилей
Дата конвертации17.07.2012
Размер235.19 Kb.
ТипДокументы



ГЛАВА 14


КОШМАРНАЯ НОЧЬ И СЕРЕБРЯНЫЙ ЮБИЛЕЙ


Вернусь в недавнее прошлое. В начале 1994 года наш вроде бы наладившийся быт подвергся жестоко­му испытанию. Правда, не только наш. «Проверку на прочность» держал весь Лос-Анджелес.

Только что отпраздновали встречу Нового года. У меня в это время гостили родители и мой московский приятель Кобылянский, который приехал помогать за­писывать мой будущий бестселлер «Гуляй, душа».

Работа продвигалась успешно. Времени, как всегда, не хватало, зачастую мы возвращались из студии со­всем поздно — в час или два ночи. А по американ­ским понятиям все, что после двенадцати часов но­чи, уже утро. Так что можно сказать, что мы приходили домой и под утро.

В ночь с шестнадцатого на семнадцатое января мы также явились довольно поздно, попили чаю и — по­скольку после записи уснуть сложно, работа в студии очень напряженная — сели смотреть телевизор: я, Ри­та, Женька Кобылянский. Родители уже спали навер­ху, в комнате Дэвида.

Показывали фильм — придуманную историю о зе­млетрясении в Сан-Франциско. Кругом паника, маро­дерство... Героиня фильма оказывается в развалинах

дома, где ее пытается изнасиловать какой-то мань­як... Я смотрю с полузакрытыми глазами. Через не­которое время мы расходимся по комнатам. Наша спальня находилась в противоположной стороне дома, как бы на третьем уровне. А Кобылянский ушел в комнату Антона, который находился на Гавайях. Все­го у нас шесть комнат в трех уровнях.

Не помню, как я уснул, но проснулся от сильней­шего грохота. Я моментально сообразил, что это зе­млетрясение. До этого я пережил несколько подобных ударов стихии — на Камчатке и в Лос-Анджелесе,— но они не были столь сильными, ну, лампочка зака­чается, стены захрустят — и все, покачало — и пе­рестало. А тут было ощущение, что преисподняя за­говорила: треск, скрежет металла, какие-то страшные, неподражаемые звуки.

Я выскочил из комнаты и собирался пойти вниз, как вдруг последовал второй, еще более мощный удар, будто в мой дом на полном ходу врезался танк. Я кубарем полетел по лестнице на второй уровень, где находились кухня, столовая и комната Антона.

В голове пульсировала только одна мысль: открыть входную дверь, пока ее не заклинило. Я поднялся — а со второго уровня, как с балкона, просматривалась вся гостиная — и увидел, что входная дверь распах­нута, и в проеме дрожит как осиновый листок моя собака Джина. Я понял, что дверь уже не страшна, поэтому бросился к комнате Кобылянского.

У него было заперто. Потом выяснилось, что там упал шкаф с книгами и подпер дверь изнутри.

  • Женя, ты жив? — крикнул я.

  • Да, да, все нормально,— раздалось в ответ.

  • Сам выберешься?



— Нет проблем.

От второго толчка вывалилась из шкафов вся по­суда, от нее осталась только груда осколков.
Из ба­ра повылетали все мои коллекционные бутылки с шам­панским, коньяками, винами — ничего не уцелело. Из кухни в гостиную прилетели кастрюли с жарким, которое готовили на следующий день. Шкафы поот­крывались, вывалилась одежда, бумаги, документы. Картины и застекленные фотографии рухнули на пол и разбились. Я стоял в одних трусах, босиком, в этом месиве разбитого и разлитого и соображал, что де­лать дальше.

Моя жена и Дэвид уже были на улице. По лест­нице спускался и мой отец со своей женой. Страш­но паникуя, я крикнул им; «Только без паники! Спо­койно выходите на улицу». Не знаю, откуда вдруг у меня прорезались такие организаторские способности.

Выбравшись во двор, я обнаружил, что наш бас­сейн в прямом смысле ходил ходуном: вода в нем под­нималась волнами и выплескивалась наружу, как буд­то кто-то устроил настоящий шторм.

От удара в домах и автомобилях заработала сигна­лизация.

Тряска продолжалась сорок пять секунд, но они по­казались нам вечностью.

Люди из домов повыскакивали на улицу кто в чем: в пижамах, халатах, трусах. А было довольно холод­но, плюс семь—восемь — зима, январь, ночь. Срабо­тала поливная система, все фонтанчики, которые в определенные часы опрыскивают зелень, выдвинулись из земли и стали поливать все вокруг.

Мы собирались с мыслями. Землю больше не тряс­ло. Я пошел в дом, оделся, вынес одежду остальным.


Потом втроем — я, Кобылкнский и Дэвид — взло­мали дверь в гараж и вывели оттуда машины — мою и Дэвида. Отъехали от дома и стали на фронтальной стороне улицы. Посадили всех греться.

С машинами мы сообразили вовремя, потому что через десять минут на улице почти не оказалось сво­бодного места, все было заставлено автомобилями.

Через некоторое время подъехал на своей машине Боря Громадский со своим семейством. Не знаю, по­чему он решил к нам приехать: то ли ему помере­щился конец света, то ли захотелось кого-то знако­мых увидеть. Но вместе нам было легче обмениваться впечатлениями по поводу случившегося.

Я переживал еще и за студию, где находились на­ши пленки и записи, на которые мы потратили столь­ко времени, денег и сил. Что там? Наверное, вся раз­рушена. Узнать было невозможно — телефоны не работали.

Включили в машине приемник. Радио уже переда­вало подробности того, что произошло. Эпицентр зе­млетрясения находился в Нортридже, в районе уни­верситета. А мы жили примерно в десяти километрах от того места. Землетрясение прошло волнами, то есть на одной улице могли быть и разрушенные дома и абсолютно не пострадавшие. Из-за темноты мы еще не знали, что же произошло с нашим домом, надея­лись на лучшее.

Немного рассвело. Вокруг стояла поразительная ти­шина: ни белок, которыми изобилуют наши деревья, ни щебетания птиц, ни лая собак, ни кошек — вся живность куда-то исчезла из нашего района. Я вынес во двор остатки уцелевшей еды, воду в полиэтилено­вых бутылках.


По радио передавали, что водохранилище постра­дало, водой пользоваться нельзя, так как возможно загрязнение. Ну, у всех в Лос-Анджелесе имеются на этот случай запасы питьевой воды.

К восьми утра заработал четвертый канал ТВ, за ним седьмой. Стали показывать видеорепортажи. Ока­залось, что в момент землетрясения нарушились и га­зовые коммуникации, возникли подземные пожары. Газ прорвался сквозь асфальт и бетон, при этом раз­давались сильные хлопки, похожие больше на выст­релы.

Сильно пострадал Вентура-бульвар — центр того района, где мы живем. Погибли десятки людей. В од­ном доме рухнувший камин придавил сразу и мать и ребенка. Ребенка удалось спасти. Среди жертв ока­зался и русскоязычный эмигрант — врач. Он успел вытащить из развалившегося дома мать, а сам умер от разрыва сердца.

Разрушено много жилых домов, магазинов. Часть скоростной дороги «Санта-Моника фривэй», которая проходит как бы над городом, получила страшные по­вреждения. По ТВ показали один участок, где этот восьмирядный фривэй был будто прорезан лезвием бритвы, как бумажная лента.

Наш дом тоже серьезно пострадал. Подоконники бы­ли искривлены, оконные рамы покорежены, даже сте­ны стояли как-то боком, целых стекол, разумеется, нигде не было. Дом пришел в негодность.

Поскольку вся еда была практически уничтожена, я поехал с Кобылянским и Дэвидом к ближайшему супермаркету поискать что-то съестного. К нашему удивлению, магазин работал, хотя был изрядно по­врежден. Стояла очередь, внутрь пускали небольши-


ми партиями, очевидно, во избежание паники. Любо­пытно, что такие вещи, как свечи и воду, людям да­вали бесплатно. За все остальное, конечно, надо бы­ло платить.

Что поразило — так это организованность амери­канцев. Ни один светофор не работал, но в это утро в Лос-Анджелесе не зафиксировано ни одной аварии. На перекрестках все останавливались и пропускали друг друга настолько вежливо, что казалось, движе­ние там регулирует целая армия полицейских.

Потом мы сидели на улице за столом, пили чай, начались новые толчки. Толчки продолжались еще почти месяц. Правда, маленькие, как бы ответные, у нас их называют «афтер шакс», и по ТВ предупреж­дали, что они будут. За месяц их произошло около пяти тысяч.

Правительство стало немедленно принимать меры. Во-первых, сообщили, что в Калифорнии введено чрез­вычайное положение, и к нам вылетел Президент. Во-вторых, я узнал, что на следующий день могу пойти в страховую компанию и заявить о своем ущербе. Что я и сделал. В качестве первой помощи мне сразу вы­дали чек на пять тысяч долларов. И мне сказали, что я могу снять квартиру или номер в гостинице и жить там, пока не восстановят мой дом — компания будет оплачивать. Мы арендовали квартиру в доме напро­тив нашего, который нисколько не пострадал, и про­жили там с февраля до конца августа. К сожалению, страховка покрыла лишь на пятьдесят процентов рас­ходы по ремонту нашего дома. Возмещался ущерб только от внутренних повреждений и потери имуще­ства. Но даже при этом многие страховые компании


понесли колоссальные убытки. Некоторые потери им компенсировало государство.

В Нью-Йорке в ту ночь был сильный мороз, валил снег, от холода и под машинами погибло около ста человек, а у нас такое страшное землетрясение унес­ло жизнь всего сорока шести человек. Разумеется, ка­ждая человеческая жизнь бесценна, и слово «всего» имеет в данном контексте лишь сравнительный отте­нок.

Население Лос-Анджелеса насколько возможно под­готовлено к таким ударам стихии. У всех имеются за­пасы воды, средства первой необходимости — свечи, батарейки, фонарики... Люди готовы, хотя беда все равно приходит всегда неожиданно.

Очень четко и организованно проходит ликвидация последствий землетрясения. К примеру, скоростную дорогу «Санта-Моника фривэй» отремонтировали на три месяца раньше срока.

Наш дом был отстроен, в сущности, заново: снима­лись стены, перетягивались стояки, менялись рамы... Полноценной жизнью мы смогли зажить только с ок­тября месяца. Полгода жить в чужом доме, не имея ничего,— удовольствие не из приятных. Приходилось бегать то за чашками, то за вилками, то чтобы по­стирать белье — жена моя любимая, конечно, наму­чилась.

Землетрясение нанесло психическую травму нашей собаке Джине. Она очень долго не могла избавиться от испуга, пережитого в ту ночь. Когда гремел гром или даже сильно хлопала дверь, Джина вздрагивала и бросалась к выходу. Она боялась оставаться дома одна. Если мы уходили, то в наше отсутствие она мо­гла наделать на ковер, как бы показывая нам, что ее


нельзя надолго оставлять одну. Со временем это прошло, но мы очень за нее переживали.

Моя жена чувствует себя не совсем уверенно в Лос-Анджелесе и всерьез подумывает о переезде в более спокойное место. Я тоже считаю, что было бы непло­хо обосноваться в местечке, где меньше опасность для жизни — она и так коротка. Но пока не знаю где. В любом уголке земного шара есть свои «подарки». Иногда я думаю, не переехать ли мне в Европу, по­ближе к России, с которой связана моя работа? С другой стороны, пока нет ни одной страны, которая, по моему мнению, могла бы сравниться с Америкой по уровню свободы и жизни. В общем, надо еще ду­мать и думать.

1995 год был для меня успешным: насыщенные га­строли в Израиле и Германии, выступления более чем в двух десятках городов России и стран СНГ. Я воз­вращаюсь в Лос-Анджелес, где меня ждет моя семья: жена Рита и сыновья Дэвид и Антон.

Когда мы открывали ресторан «Атаман» и были пол­ны радужных перспектив, моя жена оставила работу в престижном бьюти-салоне Джоржет Клингер, где она делала маникюр разным «старз», С тех пор Ри­та ведет домашнее хозяйство, а муж старается зара­батывать деньги за двоих, нет, даже за четверых.

Своих сыновей нам удалось воспитать настоящими американцами. Они учились в престижной «паблик скул» в Голливуде, которую посещали в основном дети из богатых артистических семей, отпрыски магнатов от шоу-бизнеса и киноиндустрии. Что меня удивило, у них сразу сформировался совершенно другой под­ход ко всем этим вещам, связанным с социальным по-


ложением или имущественным неравенством их свер­стников. Никаких проблем у них там между собой не возникало. Например, Дэвид мог дружить с однокласс­ником, у которого папа — мультимиллионер, владе­ющий сетью магазинов игрушек по всей Америке. Явившись из какого-нибудь шикарного особняка, он никогда нам об этом не рассказывал, и не потому, что это составляло тайну, а просто не видел в этом ничего необычного для себя. Каждый в Америке жи­вет по-своему, не спрашивая другого, как, что и по­чему. Правда, и наши дети никогда ни в чем не ис­пытывали никакой нужды. В школу учащиеся приезжали на собственных машинах: «Феррари», «Пор­ше»... там даже гараж был устроен. И я Дэвиду ку­пил японскую «Аккюру» — это как бы «Хонда» улуч­шенной конструкции.

Удивляет и полное отсутствие у них какого-то сно­бизма, столь характерного для старшего поколения. У нас в доме бывали дети очень известных артистов, несколько раз и мы получали приглашения на пре­стижные предновогодние вечеринки. Приходишь в гос­ти, а там такое пати на бассейне, что волосы дыбом встают. И никто никогда не дал нам почувствовать, что мы эмигранты или люди другой категории.

Мои дети отлично закончили «Беверли Хиллз хай скул». Там вообще считается престижным хорошо учиться. Помнится, когда мы еще жили в Нью-Йор­ке, я не упускал случая, чтобы обратить внимание детей на нищего, просившего милостыню: «Вот види­те, этот дядя плохо учился, поэтому он не смог най­ти себе работу, что-то украл, его за это посадили в тюрьму, и сейчас он просит: "Дайте мне двадцать пять центов, я хочу кушать"». Сейчас все это кажет-


ся наивным, но мои простенькие примеры да и сам американский образ жизни так подействовали на ребят, что впоследствии проблем с учебой не возни­кало.

Сейчас Дэвид закончил университет в Нортридже. Его специальность — международная экономика и юриспруденция. Помимо этого он освоил компьютер­ную технику и прилично изучил японский язык.

Однако еще до окончания университета Дэвид по­лучил деловое предложение от одной из крупнейших телевизионных компаний Америки «Тернер интертей-мент», которой принадлежат «Си-эн-эн» и другие попу­лярные программы. Успешно прошел тестирование, его взяли на работу, два раза он получал «промоушн» — повышение по зарплате.

Затем господин Тернер продал свою компанию гол­ливудской «Уорнер бразерс». Дэвиду предлагали на хороших условиях перейти туда, но он решил занять­ся самостоятельным бизнесом. Собрал деньги и от­крыл собственный офис в районе «Си-би-эс студии», недалеко от нашего дома. Его фирма носит название «Филм лайнс», и он занимается всем, что имеет от­ношение к кино и телевидению. Бизнес пока остав­ляет желать лучшего — никакого дохода. Как-то Дэ­вид сделал полный расчет своих финансов и сказал мне: «Если и дальше все так "хорошо" будет идти, к 6 августа я полностью разорюсь», на что я отве­тил: «Ты пока разоряйся, а когда дело подойдет к концу, пригласи папу в партнеры».

Тем не менее Дэвид наладил серьезные контакты и с «Уорнер бразерс» и с «Сони мьюзик», делает ком­пьютерные программы, дает финансовые консульта-


ции. И я думаю, он будет успешно развиваться в этом бизнесе.

Младший сын Антон, когда был маленький, на мой вопрос: «Кем ты будешь?» — всегда отвечал: «Док­тором, как дедушка» (то есть как мой отец). «Каким доктором?» — допытывался я. «Хорошим». Он не знал, каким он станет доктором, но — обязательно хоро­шим. Мы всячески поддерживали в нем это желание, потому что в Америке доктора — весьма уважаемые и отнюдь не самые бедные люди.

Однако через пару месяцев после окончания шко­лы он нас несказанно удивил, заявив, что идет в «нэ~ ви». «Нэви» — это морской десант, специальные вой­ска, в которые он, оказывается, давно рвался. Чтобы туда попасть, надо сдать много тестов, проверяющих как умственное, так и физическое развитие человека. Антон стал первым русским в Америке, который во­обще попал в «нзви».

Сначала мы его отговаривали, дескать, надо в уни­верситете заниматься. Он доказывал нам, что хочет стать настоящим мужчиной, хочет доказать себе и другим свое право на самостоятельность. Было очень много дебатов на эту тему, в конце концов мы сог­ласились с его точкой зрения.

Он подписал контракт, прошел тежелейший двух­месячный курс молодого бойца, где из ребят выбива­ли всю дурь.

Потом нас пригласили на «градюэйшн» — оконча­ние этого обучения, после чего они получали напра­вления и разъезжались по местам службы. Когда мы с Ритой приехали в этот лагерь в Сан-Диего, я сра­зу обратил внимание, что там нет ни одного «моби-


лизующего» лозунга, как это было принято в учили­щах и военных городках в Стране Советов.

Генерал, невысокого роста, с юмором, собрал всех родителей и сказал на встрече: «Спасибо вам за ва­ших детей. Нам было приятно с ними заниматься. Тот, кто пришел толстеньким, стал у нас стройнень­ким. Тот, кто пришел худеньким, стал крепеньким. Ну а кто пришел сюда маленьким — таким, как я,— тех мы, к сожалению, не могли исправить. Спасибо вам за посылки, за печенье, пирожные и конфеты, которые вы присылали,— мы их с удовольствием ску­шали*.

В общем, я понял, что мой сын в надежных руках.

После этого нас пригласили в зал, где раздали сним­ки их группы и показали видеофильм. Ни там ни там мы своего Антона не обнаружили. Фотограф в ответ на мое недоумение сказал: «Возможно, он в это вре­мя был на дежурстве. Хотя нет, мы снимали всю груп­пу — шестьдесят четыре человека».

Ближе к вечеру нам, то есть всем приехавшим ро­дителям, наконец разрешили встретиться со своими детьми. Мы ожидали, стоя на тротуаре. Группа вы­шла строем. Ребята один в один, все похожи друг на друга — в форме и белых шапочках. Остановились, уставившись друг другу в затылок, на нас смотреть они не могли. И опять, уже в сумерках, мы не смог­ли узнать Антона. Но в какой-то момент он стрель­нул глазами в нашу сторону, и я наконец-то его уви­дел. Он похудел, вытянулся и окреп.

Потом была команда «разойдись», и мы смогли об­нять его. Зашли в ближайший «Макдональдс», пере­кусили. Антон рассказал о своей службе. Парень он у нас сдержанный, своей слабинки не выдаст, но не-


которые вещи рассказывал со слезинкой в глазу. Кух­ня не шла ни в какое сравнение с домашней, муш­тра суровая. Иной раз заставляли делать по сто пять­десят отжиманий, и так, чтобы лицом в асфальт или в лужу, причем упражнения надо было делать с вы­ражением удовольствия на лице. «А, Шуфутински,— говорил старшина,— вам не нравится это? А ну, да­вай еще сто пятьдесят раз».

После пятидневного отпуска он получил направле­ние в Бостон в спецшколу, где изучал арабский и ис­панский языки, морские коды и прочую науку. Он стал не просто «нэви», а «нэви интелидженс» и по­лучил направление на Гавайи. Параллельно Антон продолжал учебу в университете. «Нэви» представля­ло ему ряд льгот: например, он мог купить себе ма­шину, заплатив всего на сто долларов дороже ее се­бестоимости. Плюс зарплата, плюс бесплатное обучение в университете, плюс различные страховки.

Однажды Антон приехал домой совершенно неожи­данно для нас.

  • Сынок, у тебя что, отпуск? — спросил я.

  • Нет, я взял несколько дней, чтобы встретиться
    с Брэнди — она заканчивает школу.

В американских школах существует неписаное пра­вило: на выпускной вечер юноша приходит обязатель­но со своей подружкой, а девушка приводит своего кавалера. Мы знали, что Брэнди — чернокожая де­вушка, но никогда не обращали на это никакого еци-мания и не препятствовали дружбе Антона с ней — мы же не расисты какие-то. Напротив, для нас глаз­ным являлось, что детям хороню вместе, и на выпу­скном вечере Антон и Брэнди составили, наверное, самую красивую пару.


Потом я вдруг узнаю, что Брэнди уехала к Анто­ну на Гавайи. Они там сняли квартиру и стали жить вместе. Моя жена отнеслась к этому событию с из­вестным напряжением: как так, ни с того ни с сего... Я ее успокаивал как мог: Антон, мол, чувствует се­бя там одиноко, жизнь у десантников сложная, ему необходима поддержка...

Через некоторое время у меня в студии раздается звонок — Антон дипломатично решил начать с меня:

— Папа, у нас будет бэби.

Внутренне я уже, кажется, был готов к такому сюр­призу, но все же сказал:

  • Может быть, стоит еще подумать, ребенка вы
    всегда успеете завести. Сейчас у тебя ответственный
    период, ты еще должен закончить учебу.

  • Нет, нет, мы все решили. У Брэнди это в пер­
    вый раз, и мы хотим, чтобы родился ребенок.

  • Хорошо,—• я понял, что возражать бесполезно,—
    ну а от меня что ты хочешь?

  • Я прошу, чтобы ты уладил все с мамой...

  • Ладно, позвони вечером, мы будем ужинать, по­
    стараюсь ее подготовить.

Итак, я взял на себя роль адвоката-посредника.

Вечером сидим за столом — Рита, я и Дэвид, ко­торый, судя по всему, был уже в курсе. Разговор не клеится. Дипломаты из нас никудышные. Наконец я не выдержал:

  • Рита, держись крепче за стул и не падай,

  • В чем дело? Что случилось?

  • Готова ли ты стать бабушкой?

Она все поняла и заплакала. В этот момент, как нарочно, позвонил Антон. Рита даже говорить с ним не смогла, страшно расстроилась — не потому, ко-


нечно, что вообще против такого брака, а просто по­нимала, что сын женился, пойдут хлопоты и тяготы семейной жизни, а образование еще не закончил, еще как следует не встал на ноги... Прошло несколько дней, прежде чем мы с Дэвидом ее успокоили.

3 сентября 1995 года на Гавайях родился наш внук, которого назвали Димитрием. Надо ли говорить, что мы его очень полюбили,

В октябре 96-го Антон демобилизовался — проле­тели четыре года его воинской службы. Он вернулся с семьей в Лос-Анджелес и сразу заявил, что жить они будут отдельно от нас. Впрочем, в Америке это принято: дети уже с 17 лет стремятся отделиться от родителей. Весьма кстати он получил вызов из «Аля­ска стейт юниверсити»: ему предлагали полную сти­пендию, бесплатное обучение и 3-комнатную кварти­ру (для семьи) на территории университета. Не долго думая, Антон взял в кредит джип, погрузил все не­обходимое, и они сбоим ходом двинулись на Аляску. Жена моя была чуть ли не в обмороке от такого ре­шения. Я ее утешал: «Рита, ну что ты переживаешь, Антону уже 22 года. Вспомни, мне было 23, когда я уехал в Магадан».

Добрались они благополучно. Сейчас Антон зани­мается на медицинском факультете и получает 600 долларов в месяц от «Нэви» (за это две недели в го­ду он должен пройти переподготовку). Брэнди учит­ся и подрабатывает в магазине грампластинок «Сэм гуди». Так что наша большая семья в полном поряд­ке.

В 96-м году мы съездили в отпуск в Европу, по­смотрели несколько стран. В Швейцарии поднимались на фуникулере на вторую по высоте в Езропе вер-


шину «Янг фрау», любовались великолепными пейза­жами альпийских лугов, на которых, позванивая ко­локольчиками, паслись стада коров и овец.

Во Франции были покорены Парижем, который, на мой взгляд, город номер один по своей красоте и ис­торической значимости, А вот французы меня оченно разочаровали. Прежде всего своей неприветливостью, недружелюбием. Мне кажется, они вообще не прием­лют иностранцев, несмотря на то что их страна про­цветает как раз за счет туризма. Чуть ли не враж­дебное отношение к себе мы почувствовали уже в аэропорту, когда полтора часа ловили такси под мо­росящим дождем. Ни у одной машины кет багажни­ка, чтобы поставить наши чемоданы. Обращаемся за помощью к регулировщику, как это принято в Шта­тах, чтобы вызвал такси. В ответ: «но андестенд». На­конец подъезжает фургон, но останавливается метрах в пятнадцати от нас. Я говорю водителю: «Возьмите чемоданы».— «Сами несите»,— отвечает он. Когда приехали в гостиницу, он содрал с нас по тридцать франков за каждое место.

Выходим в город, опять берем такси. Я сажусь с Ритой на заднее сиденье, Дэвид намеревается сесть на переднее, а там лежат блокнот и телефон. Води­тель и не думает убирать их: «Садись сзади».— «Но там тесно,— возражает Дэвид,— я хочу сесть здесь».— «За это я возьму с тебя лишних сто франков».

Сервис повсюду отвратительный. Я понимаю, Фран­ции тяжело сознавать, что, будучи некогда ведущей державой, ока вдруг сильно утратила свой авторитет в мире, но при чем тут ее гости. Справедливости ра­ди отмечу, что в Ницце и Каннах отношение к ино­странцам уже другое, более мягкое, предупредитель-


ное — то ли красота и море всех там облагоражива­ют, то ли потому, что туристов много.

«Под занавес» книги упомяну еще о двух событи­ях — большом и маленьком,— имевших место срав­нительно недавно. Большое событие — это наш с Ри­той серебряный юбилей. 25 лет, как мы вместе! Я считаю, что Рита — просто жена-героиня. Она сми­ренно переносит свое частое одиночество, ведь я по­стоянно в разъездах. Нельзя уехать из Америки на гастроли на два-три дня. А приехав в Россию, я то­же не могу быстро покинуть ее — здесь моя аудито­рия, мой зритель. Поэтому работать приходится по полтора-два месяца. И когда я здесь, моей жене ис­правно сообщают всякие сплетни и небылицы обо мне, даже по факсу что-то домой присылают: на, мол, по­читай о своем муженьке. Пресса меня «любит», осо­бенно лезет из кожи «Экспресс-газета». Как вам по­нравится, например, такой образчик: «Известно, что после нашумевшей истории с Мариной Якубовской (какой истории?!), которая снялась в клипе "Мари­на", в московских газетах появились статьи и даже фотографии Тани Овсиенко, угощающей Шуфутин-ского борщом. После борща были "раки по-шуфутин-ски". Что было потом... об этом нам остается только догадываться. Затем были всякие "девочки-подпевоч-ки", а вот теперь любвеобильный маэстро воспылал новей страстью: на этот раз уже к зеленоглазой, эле-гатно-утонченной, темно-рыжеволосой певице Алене Иванцовой... Из достоверных источников нам стало известно, что летом Михаил возил Алену в Америку и провел с ней отпуск на берегу океана. Молодой


красавице был куплен новенький спортивный кабри­олет, на котором они колесили по Калифорнии...»

На самом деле это просто дуэт «Вкус меда» приезжал в Лос-Анджелес для записи нового альбома, и я ездил с ними в студию на этой машине.

В 1996 году помимо привычных концертных высту­плений мне захотелось заняться и продюсерской дея­тельностью. Такой опыт у меня имелся, когда-то я занимался альбомами Гулько, Успенской и некоторых других исполнителей. В российской эстраде существу­ет «ниша», мода или потребность — назовите как хо­тите — на женские дуэты. Я объединил двух инте­ресных, на мой взгляд, девушек — Татьяну Анис (она работала у меня в вокальной группе) и Алену Иван-цову, певицу из Петербурга ^— в такой дуэт. Порознь карьера у них не состоялась, а вместе их голоса зву­чат прекрасно. Заказал им песни, нашел дизайнера, придумал имидж: не девчонки-соплячки, а этакие кра­сивые дорогие молодые женщины. Илья Резник пред­лагал название дуэту — «Зеленые глаза». Я подумал: девки симпатичные, сладкие, натуральные... А что са­мое сладкое из натуральных продуктов? Мед! Вкус меда! Так и назвал дуэт — «Вкус меда». Мы вместе снялись в клипе «Иллюзия» (авторы песни А. Моро­зов и Н. Зиновьев), кроме того, девушки записали несколько песен, которые сложились в альбом «Вкус меда». И дуэт и альбом запомнились всем.

«Вкус меда» хорошо принимается публикой. А ко­гда я наряду с другими артистами принимал участие в президентском предвыборном туре, «Вкус меда» вы­ступал вместе со мной. В концерте на Васильевском спуске девчонки исполнили шутливую песенку, которую написал Александр Федорков на стихи Михаила Танича:


Борис Николаич, а пишет вам Настя Из пензенских наших частушечных мест. Во первых строках, я желаю Вам счастья, А дальше, небось, Вам читать надоест.

Борис Николаич, я после футбола По первой программе Вас видела щас. Скажу по секрету от женского пола, Не знаю, как девки, а бабы за Вас.

Припев:

Может, кто и за кого-то, А я Ельцина люблю. Вы пришлите свое фото, А я Вам свое пришлю.


Спели так лихо, что Ельцин не удержался, поднял­ся с места, стремительно миновав растерявшуюся ох­рану, ринулся к девушкам и обнял их, к великому удовольствию фотографирующей братии. Один журналист даже пошутил, сказав: «Ну девочки, теперь вы попали в "историю"...»

Так что у «Вкуса меда» хорошие перспективы.

Кабриолет «БМВ» я действительно подарил, только своей жене, с которой мы прожили душа в душу чет­верть века и, дай Бог, еще проживем два раза по столько.

Юбилей мы отмечали в январе 97-го года в заме-' чательном греческом ресторане «Грэйт грик», что на Вентура-бульваре.

Почему именно там? Во-первых, в «Великом греке» очень уютно. На стенах — масса фотографий голли­вудских артистов и прочих знаменитостей. Есть, ме-


жду прочим, и мое фото. Не потому, что я — вели­кий голливудский актер, а просто в Америке приня­то украшать стены ресторанов, магазинов, автомас­терских, химчисток и прочих общественных заведений снимками тех людей, которые постоянно туда ходят. Хозяин ресторана был раньше в русском ночном клу­бе, где я выступал, и потом, узнав, что мы придем отмечать юбилей, повесил мой портрет.

Во-вторых, мне чрезвычайно нравится экзотическая греческая кухня с ее разнообразными салатами и вся­кими адриатическими замазками. И, в-третьих, ужин всегда проходит под ненавязчивое шоу, сопровождае­мое игрой на гитаре и бузуке — инструменте, похо­жем на мандолину, но со специфическим звуком. Ка­ждые сорок пять минут официанты — греки и гречанки — собираются вместе и танцуют сиртаки, при этом увлекая и гостей. Длинная змейка танцую­щих вьется между столиков, потом устремляется на улицу и снова возвращается в зал, но уже с другой стороны. Все это делается весело и непринужденно.

На нашем торжестве помимо всех членов моей се­мьи присутствовали Саша Ревзин со своей супругой Лялей, гостившие в Лос-Анджелесе, Саша и Света Моргуляны, Дебра Чин — партнерша Дэвида по биз­несу и Вартан Петросян с супругой — имя для чи­тателя книги вовсе новое. С Вартаном я познакомил­ся в Москве благодаря моему другу барду Андрюше Никольскому. И мы сразу подружились. Вартан зани­мается бизнесом, но при этом он тонкий, проникно­венный человек, знающий толк в живописи: у него приличная коллекция картин русских художников. Со­вершенно искренний и простой в общении, несмотря на его солидное положение. Его жена Джавик как-то


сказала мне: «Знаете, чем удивительна ваша дружба? Тем, что вам друг от друга ничего не нужно».

Теперь Вартан живет в Америке, и с ним как раз связано то второе — «маленькое» событие: он при­страстил меня к сигарам. Я попробовал, мне понра­вилось. Так почему не выкурить в обществе хороше­го друга сигару? Тем более что их курит весь Голливуд. Кто побогаче, может позволить себе покупать конт­рабандные кубинские сигары, считающиеся лучшими в мире. Хотя настоящая, неподдельная кубинская «Ко-хиба» выпускается всего в количестве 200 штук в день. Говорят, осталось всего два человека, которые умеют правильно сворачивать «Кохибу». Можно дога­даться, кому достаются эти 200 штук: иранским ша­хам, мультимиллионерам. Шварценеггер, к примеру, выкуривает одну «Кохибу» в день. Другие кубинские сигары — «Монте Кристо» и прочие — гораздо ху­же. А я вообще не курю кубинских сигар — они для меня слишком крепкие. Я люблю «Давидофф» — си­гары знаменитой швейцарской фирмы. Когда-то она находилась на Кубе, но страна восходящего социа­лизма и процветающей тупости выкинула «Давидофф» за пределы. Теперь фирма только закупает табак на Кубе, а сигары производит в Доминиканской Респуб­лике.

До поры до времени я скрывал от Риты и детей свою новую страсть — они бы меня «загрызли». А тут после празднования серебряного юбилея в «Грейт грик» мы поехали к Вартану домой. Оказалось, там тоже накрыт для нас стол. Вартан врубил на полную мощность свою новую суперстереосистему. Сидим, пьем, слушаем музыку. И вдруг хозяин дома предлагает всем сигары. При этом проводит


разъяснительную идеологическую работу, смысл кото­рой сводится к тому, что курить сигары совсем не вредно, что можно наслаждаться ими 25 лет и это не будет так, как если курить 5 лет сигареты. Сам за­курил, его примеру последовали Джавик и Саша Мор-гулян. Наконец, вроде бы в первый раз, затянулся и я. Рита, Дэвид и Антон никак не прореагировали, ре­шив, видимо, что это в порядке вещей. В результате я курю сигары свободно, правда, не в комнатах, а во дворе дома, и позволяю себе только одну в день.

Вот, пожалуй, на этой оптимистической ноте, под мягкий аромат «Давидофф» я и закончу свое повест­вование.

До встречи!


^ ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Идея написать книгу о моей жизни показалась мне сна­чала бредовой, но многие друзья подталкивали меня, и я поддался. Осуществление этого «проекта» было бы мучи­тельно тяжелым, если бы на моем пути не встретился за­мечательный писатель и теперь хороший мой товарищ Бо­рис Савченко. Это он помог мне собрать воедино нескончаемо хаотический поток мыслей и научил меня, как придать этой неразберихе характер более или менее склад­ного произведения. Процесс написания был, однако, доста­точно легок в первой его части: я диктовал, Борис Сав­ченко записывал, я проверял, он проверял, я исправлял и дописывал. Но, закончив книгу, я долго не решался пуб­ликовать ее, в результате чего рукопись провалялась в мо­ем письменном столе два года.

Неожиданное, но, надо сказать, очень своевременное зна­комство с издателем и хорошим человеком Димой Табахо-вым положило конец этим двум годам лежания книги в ящике. Он убедил меня издать ее, и тут началось самое сложное: дописывания, переделки, поправки, дополнения, сокращения — короче, все сначала. Примерно к пятому прочтению рукописи я уже ненавидел ее всей душой. Те­перь, когда все это позади, я опять засомневался, но, увы, поздно — дело сделано.

Часто меня спрашивают: «В чем секрет Вашего успеха?» Думаю — секрета никакого нет. Добрые души и сердца моих друзей, слушателей и зрителей — вот она, причина. И эта книга не существовала бы, если бы в моей жизни не встретились и не прошли рядом со мной все эти заме­чательные люди, о которых я попытался написать. Друзья поддерживали меня, а недруги (слава Богу, их не так мно­го) заставляли быть осторожней, делать все точнее, луч­ше и безошибочнее, чтобы не подскользнуться. Так что и им спасибо.

Книга, конечно, в наибольшей степени обо мне, так как о своей жизни писать легче. Но если когда-нибудь я ре­шусь еще на одну книгу, то обязательно напишу о тех прекрасных, добрых моих друзьях и товарищах более под­робно. Пожалуй, я так и назвал бы ее «О друзьях-това­рищах».

Сегодня, когда книга закончена, мне кажется, что я не успел написать о чем-то очень важном, и это важное сно­ва путается в моей голове, превращаясь в клубок мыслей, распутать который, боюсь, мне так и не удастся. Но я про­щаюсь, дабы не злоупотреблять вниманием читателей, и без того уже уделивших много времени прочтению сего произведения.

Спасибо и до свидания.

Михаил Шуфутинский




Похожие:

Кошмарная ночь и серебряный юбилей iconРабочая программа по предмету «Серебряный пояс России»
Рабочая программа разработана на основе образовательного стандарта учебного курса «Серебряный пояс России», программы курса «Серебряный...
Кошмарная ночь и серебряный юбилей iconВернись ради Камуи
Камуи. Он спал на данный момент, и это слегка облегчало волнения всех Драконов Небес. Вчера, только вчера, всё было иначе. Это была...
Кошмарная ночь и серебряный юбилей iconАндрей Белый Серебряный голубь ocr busya
Серебряный голубь (1909) – повесть выдающегося писателя символиста а белого (1880 – 1934) – посвящена историческим судьбам России,...
Кошмарная ночь и серебряный юбилей iconНочь, а в окне моём светло, словно днём, Ночь и любовь дождём стучится в мой дом

Кошмарная ночь и серебряный юбилей iconДокументы
1. /1991 - Ночь перед рождеством/01 - Привет, ребята, добрый день.txt
2. /1991...

Кошмарная ночь и серебряный юбилей iconДокументы
1. /1991 - Ночь перед рождеством/01 - Привет, ребята, добрый день.txt
2. /1991...

Кошмарная ночь и серебряный юбилей iconМесяц серебряный

Кошмарная ночь и серебряный юбилей iconПобедители отборочного тура конкурса юных исполнителей эстрадной песни «Серебряный дождь» Младшая возрастная группа (6-9 лет)
Победители отборочного тура конкурса юных исполнителей эстрадной песни «Серебряный дождь»
Кошмарная ночь и серебряный юбилей icon30 марта 2012 года Свердловская областная организация вос отпраздновала свой юбилей 85 лет со дня создания
Свердловская областная организация вос отпраздновала свой юбилей 85 лет со дня создания
Кошмарная ночь и серебряный юбилей iconВыпускники 1971 года – юбилей 40лет!

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов